17 глава. По праву крови и первородства

      Как обычно, долго Рейенис не злилась. Покричав немного на валирийском, она рассказала Мераксес, что обо всем этом думает, как ее бесит эта его уверенность, гениальность и даже то (особенно то!) как он влюбленно на нее смотрит, и постепенно источник почерпнутых у Ориса и Висеньи выражений иссяк. Устав, драконья королева посмотрела на парапет выстроенного Феанором специально для нее замка, вспомнила многие другие его подарки и клятвы, и ей стало немного неловко.       В конце концов, если бы он правда так легко читал ее мысли, он понял бы, что она колеблется, и что не любит его так, чтобы немедленно становиться его женой. Если бы он это узнал, он не стал бы молчать, значит, не лез в ее голову так уж глубоко. Хотя в инциденте с Мелиан он все же был виноват, но Рейенис в любом случае сказала бы майэ, что сделала с камнем, так как хотела знать, что это вообще такое.       А еще она почти поверила, что он умирает. Пусть всего на секунду, но этого хватило, чтобы испугаться, и чтобы теперь злиться на него еще и за это.       Прикрыв глаза, Рейенис медленно досчитала до десяти и направилась к королевским покоям. Слуги, попадавшиеся ей на пути, прижимались к стенам и провожали взглядами, полными благоговейного ужаса. У дверей Феанора караульные вытянулись в струнку, и один робко приоткрыл створку, даже не дожидаясь, пока она потребует ее впустить.       Феанор успел привести себя в порядок, и сложно было поверить, что час назад этот эльф босиком и в расхристанной рубашке подставлял шею под удар. Черные волосы были аккуратно уложены, темная туника сидела безупречно, он снова выглядел, как истинный верховный король — и, сидя в кресле, пил что-то из кубка. Подойдя ближе, Рейенис поняла, что это молоко.       — Это вкусно, — негромко сказал он, подняв на нее взгляд. — Я никогда не слышал, чтобы кто-то употреблял молоко животных в таком виде. Откуда ты знаешь этот рецепт?       Только сейчас она вспомнила, что молоко здесь правда ни разу не подавали, хотя коровы в Химринге были.       — В моем мире его пьют, — Рейенис уселась на подлокотник его кресла. — Чаще просто так. Имбирь и мед добавляют, когда это… как лекарство. Обычно от лихорадки. Так делала моя мать.       — Твоя мать… — лицо Феанора вдруг неуловимо изменилось. — Расскажи мне о ней.       Рейенис невольно нежно улыбнулась, как всегда, когда вспоминала детство.       — Ее звали Валейна Веларион. Она была дочерью лорда приливов, и знала, о чем шепчутся морские волны. Мне всегда говорили, что я унаследовала ее красоту и грацию, и что я так же хорошо танцую. Она, — королева сощурилась, вспоминая, — учила меня песням моря. А еще пыталась научить меня вышивать, потому что это должна уметь благородная леди, но я была неусидчивой, вечно колола пальцы и ломала иголки. Она не сердилась… но она могла сердиться, и этот гнев был подобен шторму.       — Она осталась в твоем мире? — тихо спросил Феанор.       Рейенис на мгновение замолчала, глядя, как блики огня пляшут на пустом кубке.       — Она умерла, рожая моего брата. Мне было двенадцать.       Феанор вздрогнул.       — Жизнь, купленная ценой жизни… Самый страшный обмен, который только знает этот мир. Твой брат… — он запнулся. — Он выжил?       — Нет, — Рейенис медленно качнула головой. — Он прожил всего несколько часов. Потом его забрал огонь, а ее — море, как всех Веларионов в час конца… и Висенья начала вести себя так, будто наша мать теперь она.       Во взгляде Феанора промелькнул живой интерес.       — Твоя сестра, так?       — Ага, — усмехнулась Рейенис. — Старшая. Она тоже поила меня молоком, когда я болела, но более… сурово. Матушка просто давала кубок и гладила по голове, а Вис угрожала, что если я немедленно не выпью это проклятое варево, она выльет его мне за шиворот.       Феанор тихо рассмеялся.       — Теперь я вижу, откуда в тебе это. У тебя такой же характер.       — О, поверь, не такой. Мне она, конечно, молоко за шиворот не выливала, — хихикнула Рейенис. — Но Эйегону однажды вылила. Если бы она оказалась здесь, она бы уже давно штурмовала Ангбанд верхом на Вхагар, и горе вашему Врагу, если бы он перед ней не склонился.       Феанор представил эту картину — суровую женщину на чешуйчатом чудовище, выливающую молоко на голову королю и летящую штурмовать цитадель Тьмы просто потому, что у нее закончилось терпение — и не сдержал короткого смешка.       — Клянусь Светом, мне уже нравится эта женщина. Она рассуждает как истинная дочь Финвэ.       — Она рассуждает как истинная Таргариен, — уточнила Рейенис.       — Но ты ведь тоже истинная Таргариен, — мягко произнес Феанор, не сводя с нее глаз.       — Да, просто иначе. Вис воительница. Она упражнялась с мечом с пяти лет, и мне кажется, в колыбели была с игрушечным. Ей это нравилось, — взгляд королевы потеплел еще больше. — А мне нет. Мне нравилось играть на лютне, танцевать и летать.       — Но ты ведь тоже была завоевательницей, разве нет?       — О да, — Рейенис хищно улыбнулась. — Просто я не любила мечи. Росби покорился мне без боя, едва заметив Мераксес. Вместе с Орисом я взяла Штормовой Предел. Лорды тех земель пытались хитрить — они заманили наш передовой отряд в леса у Путеводной, вырезали тысячу человек и скрылись в зарослях, думая, что чаща их спасет… но Мераксес спалила этот лес дотла вместе с ними. А потом… — она взмахнула рукой так, словно дирижировала оркестром, — был Последний Шторм. Аргилак Надменный, их король, решил встретить судьбу в открытом поле, но не знал, что я вижу каждый его шаг сверху. Я спустилась к Орису и рассказала все — сколько их, где они и как они идут. Мы заняли холмы у Бронзовых Врат и ждали. Дождь лил стеной, ветер сбивал с ног, Аргилак гнал своих рыцарей на нас снова и снова… и в четвертый раз он наткнулся на меня. Мераксес приземлилась прямо в гущу боя. Ты бы это видел! Она рвала их когтями и жарила, пока Орис не сошелся с Аргилаком в честном бою… и мы взяли их замок, который считался неприступным тысячи лет.       — Ты была их небом, — прошептал Феанор. — Ты была провидением, которое смотрит сверху и решает, кому жить, а кому обратиться в пепел…       — Это не все! — воодушевленная Рейенис вскочила на ноги. — Слушай дальше! Дальше было Пламенное Поле. Против нас объединились два короля — Мерн из Простора и Лорен Ланнистер с Запада. У них было войско в пятьдесят пять тысяч человек, а у нас в пять раз меньше… но у нас были драконы, и впервые в тот день в небо поднялись сразу трое. Эйегон на Балерионе обрушился на них сверху, а мы с Висеньей… — она прищурилась, — мы сделали то, чего они не ожидали. Мы не жгли людей. Мы подожгли сухую траву спереди и сзади. Поднялся ветер, дым стал таким густым, что всадники не видели собственных лошадей, а лошади сходили с ума и сбрасывали рыцарей прямо в пекло… Четыре тысячи сгорели заживо, король Мерн превратился в пепел вместе со всеми своими сыновьями и внуками, целый королевский род исчез за один полдень. На следующий день Ланнистер ползал в пыли у ног Эйегона, умоляя о пощаде. Мы потеряли меньше сотни человек. Все осознали, что такое — гнев дракона!       Феанор слушал ее с восторгом, впитывая каждое слово.       — Это… это гениально. Истинное мастерство — использовать саму землю против тех, кто считает себя ее хозяевами…       — Именно! — Рейенис торжествующе хохотнула. — А потом я полетела в Дорн. Проклятый Дорн, — это она почти выплюнула. — Это было как сражаться с туманом или призраками. Я летела над их Красными горами, ожидая армий, но находила пустоту. Виль — пуст. Дар Богов — пуст. Везде только старухи и дети, которые смотрели на Мераксес так, будто она — просто назойливая муха. Все лорды и воины просто растворились в песках, и когда я добралась до их столицы, меня ждала только Желтая Жаба.       — Жаба? — Феанор вскинул бровь.       — Принцесса Дорна, — скривилась королева. — Мерия Мартелл. Дряхлая, слепая, толстая старуха, которая не могла даже встать с кресла. Я приказала ей склониться, а она ответила мне их девизом. Непреклонные, несгибаемые, несдающиеся… — передразнила она. — Я ушла. Толку было жечь одну старую жабу? Я пообещала принести им пламя и кровь, и выполнила обещание через несколько лет. Я зажгла их Дощатый город. Огонь прыгал с лодки на лодку, Зеленокровная река превратилась в суп, мы захватили их замки, Эйегон провозгласил себя победителем и расставил своих людей… Но стоило нам повернуть драконов к дому, как Дорн восстал. Моментально! Все наши наместники были убиты, а их трупы выбросили со стен. Тогда мы решили, что с нас хватит. Эйегон полетел в Поднебесье, Висенья — в Звездопад… а я…       Она замолчала, и Феанор, увидев ее лицо, поднялся с кресла.       — А ты?..       — Я полетела в Пекло, — Рейенис отвернулась в сторону окна. — И… и все. Это я уже рассказывала. Мераксес подлетела слишком близко, в нее попали из скорпиона, она упала… и в следующую секунду я жгла не Уллеров, а твоих валараукар.       В комнате повисла тишина.       Феанор бесшумно подошел к ней и медленно обнял сзади, смыкая горячие руки на ее талии.       — Ты упала с неба смертных, чтобы стать звездой в моем, — проговорил он ей в волосы. — И если те существа, которых ты жгла в свой первый миг здесь, думали, что ты — легкая добыча, они ошиблись так же жестоко, как короли на Пламенном Поле.       — Никогда нельзя недооценивать драконов, — четко проговорила Рейенис. — Никогда и никому. Они могли думать, что победили нас, но они подписали себе смертный приговор. Они вырвали у Эйегона с Висеньей душу, и Дорн должен был давно превратиться в пыль.       — От этого Дорна не осталось даже пыли, — уверенно произнес Феанор. — В этом же мире никто не посмеет коснуться тебя — ни орк, ни валарауко, ни само Небо. Я не позволю Смерти даже взглянуть в твою сторону.       Прикрыв глаза, Рейенис оперлась спиной на его грудь.       — Я уже смирилась, что умерла там. Привыкла, что ли… пять лет же прошло. Конечно, жаль, что Эйенис остался без меня, но у него есть Вис. Она умеет заменять матерей. И… это было красиво. Все это. Это были огненные пляски, дикий танец ветра и смерти, время пламени и крови, и об этом споют в сотнях баллад… и обо мне тоже. О том, как песок плавился в огне Мераксес, окрашиваясь в кровь тех, кто посмел бросить оскорбление в лицо драконам.       — Пляски огня, дикий танец ветра… Ты говоришь о смерти как о величайшем произведении искусства, — Феанор отстранил ее, чтобы развернуть к себе, и обхватил лицо ладонями, нежно гладя большими пальцами по скулам. — Ты истинная нолдиэ. В тебе живет та же неистовая жажда созидания через разрушение, что вела мой народ из Валинора… В третий раз я прошу тебя: будь моей женой. Стань королевой нолдор.       Боги, подумала Рейенис — снова.       Можно было просто согласиться, махнув рукой на то, что она его не знает. Он же ей нравился. Может, она правда в него влюбилась. Узнать его поближе можно уже в браке. Если она выйдет за него замуж, то действительно станет законной королевой его народа, а не просто гостьей с могущественным драконом, которую принимают из уважения и почти родственной любви — любви и уважения мало, чтобы заставлять других склонять голову… но, с другой стороны, брак — это необратимо. Если она захочет улететь куда-то, куда угодно — она не сможет просто послать его к черту и вспрыгнуть на спину Мераксес, и сейчас она влюблена, потому что он невозможно прекрасен и осыпает ее вниманием и обожанием, а если потом это просто пройдет?       И если она согласится выйти замуж без уверенности в истинности своих чувств — это будет брак по расчету, и это ниже ее достоинства; она не была одной из леди Вестероса, которых продавали, как кобылиц.       — Понимаешь, — тихо сказала Рейенис, — я еще очень мало тебя знаю. За пять лет я многое забыла — для меня это долгий срок, я еще не привыкла к бессмертию. Я королева — не нолдор, но андалов, ройнаров и Первых Людей, и я не могу позволить себе принимать такие решения, просто поддавшись чувствам. Не подумай, я тебе не отказываю, но мне нужно время.       Она ожидала новой вспышки — или возмущения, или заверений в любви — но неожиданно Феанор просто выпустил ее лицо из ладоней, и, взяв за руку, поднес к своим губам.       — Ты говоришь как истинная владычица, — с уважением произнес он. — Пусть будет так. Пламя должно разгореться само, чтобы не погаснуть от первого же ветра. Я дам тебе это время, но буду рядом, и когда ты сама придешь ко мне и скажешь, что твоя корона андалов готова слиться с венцом нолдор — это будет день, когда Арда содрогнется от радости.       — И, — Рейенис легонько ткнула пальцем его в грудь, — ты поклянешься не читать мои мысли.       Вдруг глаза Феанора полыхнули азартным огнем.       — Ты требуешь невозможного! Твои чувства сияют в пустоте, как факел в пещере. Ты просишь меня закрыть глаза, когда передо мной полыхает солнце. Но… я могу научить тебя тому же! Я научу тебя возводить стены из чистого пламени вокруг своих тайн, и тогда даже я не смогу увидеть в твоей душе ничего, кроме отражения собственного огня… И я научу тебя читать меня.       — Твои мысли? — растерянно уточнила Рейенис.       Он прижал ее ладонь к своему лбу.       — Входи. Не бойся. Я научу тебя ловить мои мысли, как потоки ветра на крыльях Мераксес.       — О нет, — она подняла руку. — Нет-нет-нет. Мы уже поняли, чем заканчивается твое обучение. Тингол сказал, что я обладаю силой первородного пламени, и понятия не имею, что это значит, но если меня испугался камень…       — Тингол! — перебил ее Феанор, выплевывая это имя, словно оно было горьким пеплом. — Этот самозваный владыка лесных теней, который прячется за подолом своей жены и воображает, что познал суть мира? Не смей слушать его! Синдар боятся всего, что ярче их сумерек!       Рейенис скрестила руки на груди, отступив на шаг.       — Допустим. Но то же самое подтвердила Мелиан. Она творила этот мир. Я дракон, и мои приказы не обсуждаются, и это, конечно, лестно, но я не хочу выжечь что-то у тебя в голове и лишить народ короля.       Запрокинув голову, Феанор громко и дерзко расхохотался.       — О, Мелиан великая ткачиха чар, но она творила мир в тени садов Лориэна, пока я творил свет из пустоты! Она боится твоего огня, потому что ее магия — это туман и грезы!       — Она сказала…       — Плевать, что она сказала! — схватив Рейенис за запястья, он притянул ее к себе. — Ты не понимаешь, с кем говоришь. Мой разум — это наковальня, на которой выкованы Сильмариллы. Моя воля — это клинок, который не сломался в цепях Моргота. Думаешь, твой приказ может испепелить то, что было создано в свете Эру?       — Мифрил тоже был создан Эру, разве нет?..       Феанор нетерпеливо отмахнулся, словно она сравнила великую симфонию с необработанным куском камня.       — Металл не имеет воли, а мое фэа — это само пламя. Слушай меня. Забудь человеческую речь. Представь, что твой разум — это Мераксес перед броском. Собери всю свою волю в одну сверкающую иглу и перенеси свое «я» за преграду моих глаз. Я распахну ворота, но ты должна влететь в них на полной скорости.       Опять. Представь, что ты Мераксес. Рейенис закатила глаза и хотела сказать, что эта тактика однажды уже сработала совершенно не по плану, но Феанор снова прижал ее руки к своему лбу, и отчаянно потребовал:       — Давай! Прямо сейчас! Немедленно! Если ты боишься меня сжечь — значит, ты сомневаешься в моей силе! Если ты сможешь меня сломить, значит, я и не был достоин этого венца!       Великие боги…       Но в следующее мгновение Рейенис передался его азарт. Он был таким горячим, словно источал пламя, он правда так хотел увидеть, на что она способна… и она тоже хотела это увидеть.       Испокон веков, когда валирийцам говорили «жги» — они сжигали дотла.       Королева закрыла глаза, представляя раскаленную иглу. Что она и есть эта игла, она и игла, и Мераксес, она взлетает в небо, чтобы обрушиться вниз пламенем и кровью…       И ее воля, закаленная в небесах Вестероса и напоенная кровью древней Валирии, вонзилась в разум короля мифриловым копьем.       …вокруг нее раскинулись сады.       Звезды висели так низко, что, казалось, до них можно дотянуться рукой. Вдали, насколько хватало глаз, простиралась равнина, переходящая в пологие холмы. Под деревьями в низинах спали зеркальные озера. Цветы росли повсюду — стелились под ногами, взбирались по стеблям выше человеческого роста и распускались прямо в воздухе, переплетаясь в причудливые арки.       На ложе из серебристой травы лежала женщина с волосами цвета чистейшего серебра, а рядом с ней сидел маленький мальчик и прижимался щекой к ее руке.       …Феанор?       — Матушка, не уходи… — взмолился мальчик. — Посмотри на меня. Я принес тебе камни, они светятся, как твои глаза… Пожалуйста, не засыпай навсегда…       Женщина смотрела на него с нежностью, но так устало, будто даже смотреть для нее было утомительно.       Картинка дрогнула, подернулась дымкой и перетекла в иное место.       Феанор был уже подростком, и стоял во дворце рядом с другой женщиной — золотоволосой, чем-то неуловимо похожей на Нолофинвэ, каким Рейенис его запомнила.       — Послушай, Феанаро, — мягко произнесла она, протягивая к нему руку. — Мы все скорбим, но жизнь должна продолжаться. Тэриндэ не хотела бы, чтобы ты запирался в своей кузне один.       — Сэриндэ! — выплюнул юноша. — Ее звали Сэриндэ! Как ты смеешь коверкать ее имя своим ваньярским говором?       Золотоволосая женщина вздрогнула, словно от удара.       Картинка снова задрожала, и золотое лето сменилось предгрозовым напряжением.       Здесь Феанор уже был тем мужчиной, которого она знала. Напротив него стоял Нолофинвэ и говорил что-то, и в следующее мгновение реальность воспоминания взорвалась сталью. Феанор шагнул вперед, и приставил острие меча к груди брата.       — Этот клинок острее твоего языка! Попробуй еще раз встать между мной и моим отцом, попробуй еще раз назвать себя наследником, и я освобожу тебя от бремени жизни!       Картинка захлебнулась в темноте.       На склонах гор пышно раскинулся праздник. Феанор стоял среди гостей, говорил о чем-то с Нолофинвэ, уже спокойно, уже почти улыбаясь… и вдруг послышался топот копыт.       Лицо Майтимо было серым от ужаса и он едва держался в седле. За ним следовали остальные братья, такие же перепуганные.       — Отец… Отец, Форменос пал. Мелькор убил короля на пороге дома…       Феанор рухнул на колени, завыл, как раненый зверь, и сыновья окружили его кольцом.       Тьма сгустилась и во тьме вспыхнуло пламя.       Феанор поднял обнаженный меч к черному небу, где больше не было света Древ.       — Именем Эру Илуватара!       Семь клинков его сыновей синхронно покинули ножны, отражая багровый свет факелов.       Тьма полыхнула белизной.       Ее окружал город-жемчужина, высеченный из белого камня и ракушек — и вдруг все вокруг окрасилось багрянцем.       Феанор первым взошел на борт корабля, и его меч вонзился в грудь моряка. Белый мрамор набережных стал скользким от крови — эльфы убивали эльфов под равнодушным взором звезд.       Видение закружилось ледяным вихрем, перенося ее на пустынные берега.       Огромное воинство нолдор растянулось на мили, и в зазвучали голоса тех, кто проклинал верховного короля, оплакивая убитых в Альквалондэ и боясь идти дальше. Нолофинвэ говорил о благоразумии, о том, что нужно подождать, что корабли не вместят всех…       Феанор не стал спорить и убеждать — он просто тайно взошел на захваченные корабли тэлери в ночи и приказал отчаливать, оставляя Нолофинвэ и тысячи эльфов на ледяном берегу перед лицом смерти или позорного возвращения.       Картинка вспыхнула пламенем.       Корабли горели — те самые прекрасные корабли-лебеди, которые Феанор приказал предать огню, чтобы никто не смог вернуться назад. Отсветы пожара озаряли торжествующее лицо короля — и вдруг…       — Отец! — к нему подбежал Амрас, дрожащими руками хватая за перевязь меча. — Тельво! Он… он не сошел на берег. Он остался спать в трюме!       Феанор рванулся к кромке воды, пытаясь разглядеть среди рушащихся мачт и клубов черного дыма хоть какое-то движение       — Амбарусса!       Ответом был только треск горящего дерева и торжествующий рев пламени. Феанор стоял, беспомощно сжимая кулаки, и пепел от корабля ложился ему на плечи.       Вокруг стояли воины и остальные сыновья. Амрас смотрел на него с нескрываемым ужасом и обвинением.       — Ты… ты убил его.       Феанор медленно повернулся к сыну.       — Я сжег этот корабль первым, — неживым голосом произнес он. — Идемте вперед.       Он потерял мать, потерял отца, потерял дом, потерял смысл, убил своего сына…       — Хватит!       Голос живого Феанора пламенем ворвался в ее разум. Горячие ладони сомкнулись на щеках.       Рейенис открыла глаза.       Он смотрел на нее так, будто ждал, что она сейчас закричит или ударит.       — Ты увидела слишком много… Я не хотел…       — Великие боги, — прошептала королева. — Это…       — Посмотри на меня, — взмолился Феанор. — Послушай меня. Это было безумие, это была Тьма…       Рейенис молчала, все еще ошеломленная, и медленно, не сводя с нее лихорадочного взгляда, верховный король нолдор опустился перед ней на колени.       — Я был мертв внутри, но ты… ты вернула меня. Прокляни меня, если хочешь, вели меня сжечь себя на той же площади, где я давал Клятву, и я сделаю это, только не смотри так… Я отдам тебе все, свою корону, свои камни, свою жизнь, только скажи, что ты все еще здесь…       «Он докажет тебе свою любовь горами трупов и реками огня!»       «Это стихийное бедствие в облике эльфа!»       «Боги его прокляли! Ты думаешь, почему мы здесь? Потому что он плюнул в лицо богам!»       «Питьо бродит по лесам, не зная покоя и не желая строить домов. а…»       Рейенис моргнула, прогоняя голоса из головы.       Все его бросили. Так он думал. Мать. Отец. Братья, которые не были для него братьями, лишь соперниками за отцовскую любовь… Жена, которая не вынесла его пламени… он несся вперед, в жажде мести и крови не видя ничего вокруг… и это было…       …ужасно, но…       …но так по-драконьему.       — Как ты с этим всем живешь? — прошелестела Рейенис.       Он медленно поднял на нее глаза.       — Я…       — Это же ужасно! — вспыхнула она.       Пальцы Феанора, сжимающие ее руки, внезапно разжались, словно он коснулся раскаленного металла.       Рейенис схватила его лицо в ладони.       — Как ты все это выдержал?       Он замер, не смея пошевелиться и неверяще всматриваясь в ее глаза.       — Как ты можешь… как ты можешь сочувствовать тому, кто принес в этот мир столько пепла?       — Потому что я сожгла бы их всех! — вскрикнула Рейенис, встряхнув его за плечи. — Этих молчаливых богов! Этих шепчущих предателей! Этих святош с их кораблями! Если бы на твоем месте была я, эти корабли горели бы сразу, как только я услышала бы «король проклят»! Если бы эти твои валар сидели на своих золотых тронах, пока убивали моего отца, я бы нашла способ обрушить небеса им на головы! А эти тэлери! Они называют себя твоими сородичами, но когда пришла беда, они жалели свои доски и паруса?! Я бы сожгла их гавань до того, как они успели бы договорить свое первое «нет»! И ты винишь себя за то, что был единственным, у кого хватило воли действовать, пока остальные кутались в белые плащи и ждали сочувствия от звезд?!       Мир Феанора окончательно перевернулся.       Он ожидал ледяного презрения, скорбного осуждения, в лучшем случае — тихой жалости, которая бы унизила его еще сильнее… Но он не был готов к тому, что она заявит, что он был… прав.       И что он был, оказывается, милосерднее, чем требовалось.       Рейенис отпустила его, в порыве гнева меряя комнату шагами.       — В Эссосе целые города обращались в пепел за меньшую дерзость! Мы не вели переговоров с теми, кто преграждал нам путь, мы давали им выбор: колено или пламя, и если они выбирали пламя — это был их выбор, а не наша вина! Ты был единственным, кто вел себя как истинный король! И они смеют говорить, что ты проклят? И они смеют обвинять тебя в гордыне?!       Феанор медленно поднялся с колен.       — Ты не понимаешь… Пророчество Севера… Рок…       Драконья королева резко развернулась на каблуках.       — Рок?! Это отговорка для тех, у кого не хватает смелости сжать рукоять меча! Твой отец пал! Король мертв! В ту секунду, когда кровь Финвэ коснулась камней Форменоса, корона перешла к тебе по праву крови, по праву первородства, по законам всех миров, где чтят порядок! Твои подданные, твои братья, эти жалкие строители лодок в Гаванях — они обязаны были слушаться тебя беспрекословно! Король не просит одолжения, король приказывает, а если они посмели отказать своему государю в час величайшей скорби и нужды — это измена и за такое вешают на крепостных стенах!       Феанор медленно моргнул, все еще не веря, что она настоящая.       — Твои братья оспаривали твое право вести народ? — Рейенис взмахнула рукой, сбивая с каминной полки какой-то свиток. — Это мятеж! Тэлери отказали в кораблях для священной мести? Это пособничество врагу! Ты не совершал братоубийства, ты карал предателей, которые забыли, кому они присягали!       — Но… — Феанор сам не знал, зачем пытается с ней спорить, когда она его оправдывала, но не сдержался. — Альквалондэ. Там был Ольвэ. Он был королем Гаваней. Он не был моим подданным. Он был другом моему отцу, равным ему владыкой своего народа… Я пришел к нему как проситель, и когда он отказал… я пролил кровь тех, кто не клялся мне в верности.       — Равным?! — зло рассмеялась Рейенис. — В час, когда рушится мир, нет равных, есть те, кто ведет, и те, кто мешает! Твой отец был верховным королем, и если этот твой Ольвэ называл себя его другом, то его долг был отдать тебе все — до последней щепки и до последней капли крови своих моряков, чтобы отомстить! Если он отказал тебе в праведной мести — он перестал быть другом! Если лорд отказывает королю в помощи, когда тот идет на войну — это измена, караемая смертью, неважно, чьи это земли и корабли. Цена жизни твоего отца выше тысячи таких гаваней! Ты шел карать врага, который осквернил этот мир, и любой, кто закрыл перед тобой дверь — враг и предатель!       — Клятва… — напомнил Феанор. — Ты же видела… Я призвал Эру в свидетели. Я связал своих сыновей и себя неразрывными узами тьмы и вечного преследования. Мы поклялись вернуть Сильмарилли, и горе любому — будь то эльф, человек или бог, — кто встанет между нами и нашими камнями…       Рейенис презрительно фыркнула.       — Клятва? А как иначе? Чего они от тебя ждали? Что ты вытрешь слезы шелковым платком и пойдешь петь грустные песни о потере? Этот Моргот пришел в твой дом, убил короля и украл твое величайшее сокровище. Любой мужчина, в чьих жилах течет не вода, а кровь, сделал бы то же самое, и твои боги должны быть благодарны за то, что ты не сжег их всех прямо на той площади, когда они стояли и смотрели, как ты корчишься от боли!       — Я бросил брата… — глухо произнес Феанор — Нолофинвэ шел за мной через пустоши и вел второе войско, а я оставил его и его народ умирать во льдах…       — Да что ты! — вскипела Рейенис. — Бросил умирать! Да это же высшее милосердие!       — Милосердие? — окончательно растерялся Феанор.       — Твой брат оспаривал твое право на корону! — она в порыве чувств схватила его за край плаща. — Это был открытый мятеж! По законам войны ты имел полное право казнить его, как узурпатора! А что сделал ты? Ты просто оставил его за спиной! Ты дал ему шанс выжить или уйти обратно к своим молчаливым богам. Ты не пролил его кровь, хотя он заслуживал смерти за дерзость, ты сохранил ему жизнь, и теперь коришь себя за это?! Если бы Эйегон увидел, что кто-то претендует на его право вести народ, этот человек сгорел бы в пламени Балериона быстрее, чем успел бы произнести свое имя! Ты очистил свое войско от тех, кто сомневался в тебе, и если они пошли через льды — это был их выбор и их гордыня, а не твое преступление!       Она пылала так ярко, что Феанор чуть не зажмурился — и все же…       — Мой сын… — его голос надломился. — Амбарусса. Я сам… своей рукой… я поднес факел к кораблю, в котором он спал.       — Да! — отрезала Рейенис. — Да, и ты проявил истинную королевскую волю и выдержку! Ты что, думаешь, ты имел право плакать в тот момент? Или даже грустить? Перед лицом войска, которое сомневалось? Перед лицом врага, который шел за спиной?       — Но…       Рейенис резко рванула его за плащ.       — Кто допустил, чтобы на корабли пробрался посторонний? Кто пустил туда принца без твоего приказа? А если бы это был предатель? Если бы там были убийцы с кинжалами, подосланные твоими братьями или самим Морготом? Да твоя стража заслуживала казни на месте за то, что они превратили королевский флот в проходной двор! Ты сжег корабли, потому что это был приказ главнокомандующего, а то, что там оказался твой сын — безалаберность твоих людей, и на войне это тоже измена! Ты сделал то, что должен был сделать, чтобы отрезать путь к отступлению, ты принес жертву, которую не каждый способен вынести, и это делает тебя великим, а не виновным!       Прибежавший на крики Маэдрос вовремя отступил в тень, не зная, смеяться, плакать или биться головой о стену.       Все. Теперь все было кончено уже бесповоротно.       Теперь у них было два Феанора, и тот Феанор, который в юбке, оказался хуже оригинала.