19 глава. Два Феанора в одном замке

      Остаток дня прошел спокойно. Рейенис посидела с Мераксес, заодно убедившись, что в сны драконицы Моргот не заглядывал, поиграла на лютне, посидела в Химринге с Майтимо и собиралась ложиться спать, ни капли не переживая, что к ней снова могут явиться незваные гости. Пусть является. Если он никак ей не навредил после того, как она послала его в пекло, значит, во сне навредить ей он не способен. Если не способен навредить — то и ладно, она послушает его сказки и снова отправит по уже указанному адресу.       Лориэль расплетала ей волосы, когда в спальню королевы заглянула встревоженная Эльвен, которую Рейенис отправила за подогретым вином.       — Там!.. Ваше величество, там!.. — служанка замерла в дверях, прижимая поднос к груди так сильно, что кубки жалобно звякнули.       — Что? — спросила Рейенис, медленно напрягаясь.       — Там… лорд Феанаро!       Королева напряглась еще больше — она уже успела понять, что «там лорд Феанаро» могло означать катастрофу любого масштаба, и в ее голове за доли секунды пронеслись варианты один абсурднее другого.       Например, что он все-таки сорвался и прямо сейчас трубит в рог, созывая нолдор на немедленный штурм Ангбанда, потому что ему не понравился запах ветра с севера. Или ему пришла в голову новая идея для ее дворца, и он прямо в коридоре начал выпевать Песню Силы, отчего камни фундамента поползли вширь, и теперь служанки не могут выйти из кухни, потому что на месте двери выросла мифриловая статуя Мераксес. Или он решил, что ее спальню недостаточно охранять снаружи, и сейчас выламывает стену соседней комнаты, чтобы установить там зеркальную систему, позволяющую видеть отражение ее окна, не вставая с постели. Или он притащил в коридор наковальню и собирается ковать всю ночь, утверждая, что ритмичный звон металла — лучшая колыбельная для крови дракона, а то, что от этого содрогается весь замок — досадная мелочь. Или решил переплавить дверные петли в диадему, или объявил войну Тинголу, потому что тот прислал недостаточно вежливую корзину ягод…       — Да что? — обреченно повторила вопрос Рейенис.       — Он… — Эльвен наконец обрела дар речи. — Он там лег!       — Где «там»? — не поняла королева.       — Прямо перед вашей дверью, госпожа!       Лориэль охнула, выронив гребень, и в ужасе прикрыла рот ладонью.       — И что не так? — слегка раздраженно спросила Рейенис, быстро сориентировавшись. — Он ваш король. Это его замок. Он спит там, где захочет. Успокойтесь и не мешайте.       Служанки растерянно переглянулись.       — Да не переживайте, — королева почти весело улыбнулась. — Он просто меня охраняет, понимаете? Никто больше с этим не справится, и он должен быть как можно ближе. Вот и все.       Технически, она даже не соврала.       Снова переглянувшись, Лориэль и Эльвен синхронно поклонились и выпорхнули за дверь. Рейенис досчитала до десяти, налила себе вина, выпила, снова досчитала до десяти и открыла створку.       Как и ожидалось, ковриком Феанор не ограничился. Коврик был бы оскорбителен для его достоинства. На камне была расстелена шкура белого медведя, и король величественно полулежал на ней, прислонившись спиной к косяку и держа на коленях обнаженный меч. Рядом на бархатной подкладке в свете факелов блестела корона.       — Феанаро, — Рейенис закатила глаза. — Ты серьезно? Завтра об этом будет знать весь Химринг, а послезавтра Нолофинвэ в Хитлуме напишет об этом сатирическую балладу. У него нет таланта, но он будет очень стараться.       — Пусть пишет, — отрезал он. — Если мой брат желает тратить время на вирши вместо того, чтобы точить сталь — это его право.       Рейенис оценила логику.       — Допустим, — признала она. — Но здесь холодно.       — Эльфы не простужаются, — напомнил Феанор.       — Ты напугал моих служанок, — не пожелала она сдаваться.       — Они нолдиэр, — он пожал плечами. — Те из нас, кто выжил, привыкли к вещам куда более странным и страшным, чем вид спящего в коридоре короля, а если они испугались — это их проблема.       Рейенис была вынуждена признать и эту логику.       — Я так понимаю, спина у эльфов тоже не болит? — все равно не сдалась она.       — Я провел пять лет прикованным к граниту Тангородрима, — фыркнул Феанор. — Для меня этот пол — верх роскоши.       — Боги, — Рейенис потерла виски. — Я сама сочиню про тебя балладу. Героический король, о которого на пороге споткнулась тень Моргота.       — Обязательно сочини, — подмигнул он. — Только проследи, чтобы в куплетах я выглядел достаточно суровым, и не забудь упомянуть, что тень Моргота не просто споткнулась, а в ужасе сломала себе шею.       Вдруг Рейенис озарила великолепная мысль.       — Я правда сочиню про тебя балладу! Настоящую! Красивую! Серьезную! — она даже подпрыгнула на месте. — Что-то героическое… возвышенное…       — Ты же уже пела на пути в Дориат, — Феанор с интересом вскинул брови.       Рейенис отмахнулась.       — Это не то. Это была лирика. Я сочиню нечто более… эпическое. Монументальное. Прямо сейчас!       И скрылась за дверью — только серебристые косички блеснули в лунном луче.       Сначала Феанор услышал робкие переборы струн лютни. Потом — резкий недовольный аккорд, от которого камни в коридоре вздрогнули. Затем Рейенис заговорила.       — Bantis! — донеслось из-за двери вместе с грохотом упавшего стула. — Kesy ñuhys issa! Клянусь всеми Семерыми, эта рифма плоская, как физиономия орка!       Она ругалась на незнакомом языке так сочно и ритмично, что Феанор поймал себя на мысли: ему срочно нужно выучить этот диалект, чтобы использовать в следующей перепалке с братьями.       Прошел час. Потом второй.       За дверью то взлетала торжественная мелодия, способная заставить плакать камни, то раздавался поток валирийских ругательств, перемежаемых коротким «Дракарис», после которого, как подозревал Феанор, в комнате становилось на одну сожженную салфетку больше.       Теперь он понимал, почему ее служанки так тряслись и умоляли его не шуметь до определенного времени — будить эту женщину раньше ее часа Дракона было истинным самоубийством. Человек, который способен в три часа ночи требовать от мироздания идеальной рифмы на языке древних всадников, утром будет обладать характером голодной Мераксес.       Заодно Феанору было странно спокойно: если падший вала решит явиться в разум Рейенис сейчас, когда она находится в состоянии творческого безумия, она либо вцепится в него мертвой хваткой, требуя немедленно подобрать рифму к слову «неизбежность» на северном диалекте, либо обрушит на него такой поток лингвистической ярости, что Властелин Тьмы позорно сбежит в самый дальний угол Ангбанда. Его присутствие под дверью в данный момент было не так уж и обязательно.       Постепенно Феанор заснул под монотонный аккомпанемент лютни и валирийских ругательств.

***

      Маэдрос чувствовал себя сторожем у закрытых врат вулкана.       До сих пор ему удавалось сглаживать ситуацию. Отец не стал учить Рейенис петь огню — более того, в этом она оказалась разумнее Феанора. Она не хотела быть богом и уничтожать мир. Будь на ее месте кто-то другой — более властолюбивый и более податливый под влиянием гения Пламенного Духа — и Белерианд уже лежал бы в руинах, перекроенный их общим восторгом, но Рейенис оказалась достаточно земной, чтобы ценить приличия выше могущества.       Но потом она со всем пылом драконьей крови доказала Феанору, что он не виноват в Исходе, что это было единственным разумным выходом, а он — единственным истинным королем, причем его поступки, за которые его ненавидели и проклинали, объявила актом высшего милосердия.       А теперь эти двое жили отдельно. В своем личном замке.       Пока они были в Химринге, Маэдрос мог быть голосом разума, а теперь между ними и миром не осталось посредников — слуги в расчет не брались. Слуги слишком боялись обоих, чтобы им возражать.       Два Духа Огня остались наедине друг с другом, и светлая цитадель, которую отец гордо нарек Анлокёрдо — на квенья, в память о Валиноре и в пику Тинголу — напрягала Маэдроса больше Ангбанда. От Ангбанда он хотя бы знал, чего ждать — там была Тьма, а за этими ослепительно белыми стенами зрело нечто непредсказуемое.       Возможно, Феанор все же решит научить ее Песням Силы, и Рейенис, чья душа и так была соткана из пламени, обретет технику мастера. Дикий огонь дракона, помноженный на магию, превратит ее в силу, равную майар. Она не хотела быть богом вчера, но что будет завтра, когда Феанор убедит ее, что управление материей — это лишь способ навести порядок?       Возможно, они развяжут войну, причем не обязательно с подачи отца. Рейенис выглядела очаровательно и казалась хрупкой — и была хрупкой, но она была драконом. Дракон не ждет. Дракон берет свое силой и кровью. Рейенис уже убедила отца, что он прав в прошлом, а теперь может убедить его, что медлительность в настоящем есть слабость, и, подпитываемый ее абсолютной уверенностью, Феанор может отдать приказ о немедленном штурме Ангбанда. Не дожидаясь союзов, не строя планов, просто бросившись в пекло на крыльях Мераксес, потому что так поступают истинные короли, и это похоронит под пеплом все Средиземье.       А возможно, она его просто сожжет. Маэдрос знал характер отца и знал характер Рейенис, и подозревал, что рано или поздно он ее доведет, и тогда величайший из эльдар превратится в горстку пепла на мраморном полу.       Либо Феанор убедит ее отбросить сомнения и принять божественную силу, либо Рейенис убедит его вспомнить, что он король, и взять в руки оружие, либо Пламенный Дух найдет свой конец в огне Мераксес.       Все эти варианты развития событий Маэдросу одинаково не нравились. Он в который раз чувствовал себя единственным взрослым, оставившим в одном доме двух сорванцов — только квартира называлась Белериандом, а сорванцы могли летать на драконах и петь камню.       Ситуация меж тем стремительно ухудшалась — с утренним дозором пришло письмо от Фингона, где тот сообщал, что из недр Ангбанда на севере вылезло нечто новое. Какая-то тварь, похожая на змею, но покрытая чешуей.       Моргот создал своего дракона.       Ситуация была критической. Правила игры изменились навсегда.       Маэдрос знал, что в Анлокёрдо уже должны были получить новости, но он также знал, что никакие известия не заставят этот замок ожить раньше положенного срока.       До часа Дракона оставалось еще тридцать минут.

***

      Когда он наконец дождался положенного срока и вошел в цитадель отца, его взору предстала одновременно величественная и вопиюще абсурдная картина.       У дверей в спальню Рейенис на полу была брошена огромная шкура полярного медведя, и на ней, завернувшись в тяжелый плащ, спал Феанаро.       Маэдрос медленно перевел взгляд на ближайшего слугу, застывшего у колонны с подносом.       — Что это? Почему король не у себя?       Слуга вытянулся во фрунт и ответил с такой непоколебимой уверенностью, будто зачитывал устав гарнизонной службы:       — Верховный король лично охраняет покой королевы, лорд Майтимо.       Маэдрос прижал ладонь к лицу, чувствуя, как дергается веко. Он спит на полу. Король, построивший замок с парящими башнями и кроватями из слоновой кости, спит на коврике у двери…       Не став церемониться, он отчетливо стукнул подкованным сапогом о камень в нескольких сантиметрах от уха отца. Феанор мгновенно вскочил, инстинктивно ища рукоять меча, но, увидев сына, выпрямился и поправил смятый плащ с удивительным достоинством, словно только что поднялся с золотого трона, а не с пола.       — И с чего это ты спишь под ее дверью? — в лоб спросил Маэдрос, сложив руки на груди.       — Ей снится Моргот, — глухо произнес Феанор.       Иронизировать мгновенно перехотелось. Если ей снился Моргот… который создал пародию на дракона… Маэдрос ожидал услышать о плаче, о криках, о том, как Рейенис металась в бреду, пытаясь укрыться от тени Врага, ожидал, что отец будет сокрушаться о ее хрупкости… Но Феанор вдруг засветился от гордости.       — Знаешь, что она ему сказала? Она назвала его цареубийцей и послала в пекло!       …А. Да. Точно. Это же Рейенис. Драконья королева с драконьей логикой. С ее точки зрения Моргот в первую очередь совершил непростительное преступление, ибо цареубийство можно смыть только кровью.       Эру, она лучшая, подумал он с обреченной гордостью. Эльфы веками спорили о морали, грехе и Роке, и вдруг пришла эта девочка и расставила все по местам: есть предатели, есть законный король и есть тварь, убившая короля, и поэтому этой твари место в пекле.       — Что ж, Моргот и наяву не теряет времени, — сказал Маэдрос, вынимая из-за пазухи измятый пергамент с печатью Фингона и протягивая Феанору. — Читай. Это пришло с рассветным патрулем.       Выхватив письмо, отец впился глазами в строчки, и пергамент смялся под его пальцами.       — Этот… он посмел сделать… дракона?! Этот вор… этот бездарный подражатель! — Феанор резко вскинул голову, глядя куда-то сквозь своды замка. — Он не может создать жизнь! Он способен только искажать, гноить и пачкать! Он взял ее образ… он взял величие и чистоту ее огня, чтобы вылепить чешуйчатую карикатуру!       — Да, — Маэдрос печально кивнул. — Фингон пишет, что этот дракон уже…       — Тс-с! — Феанор мгновенно прервался и затравленно оглянулся на закрытую дверь спальни. — Тихо! Совсем обезумел? Она же услышит! Не говори ничего о драконах!       Маэдрос замер с полуоткрытым ртом.       — Ты же сам только что прокричал это слово на весь коридор!       — Она еще спит! — яростным шепотом заговорил отец. — Или… или она занята! Ни слова ей, ты слышишь? Ни единого слова об этой твари.       — Ты серьезно? — Маэдрос тоже перешел на шепот. — Она же королева д… — он запнулся, поймав на себе бешеный предупреждающий взгляд Феанора, — …ну, ты сам понимаешь, кого.       — Именно поэтому она и не должна знать! — отец почти сорвался на крик, но вовремя приглушил голос, косясь на дверь спальни. — Иначе она решит, что это вопрос ее чести и полетит на север, чтобы выжечь это искажение… А если она пострадает? Я не позволю ей даже приближаться к этой мерзости!       Маэдрос смотрел на отца и чувствовал, как внутри что-то болезненно и странно теплеет. Он давно — а может быть, и вовсе никогда — не видел отца таким… как будто он обычный мужчина, который просто до смерти боится за ту, что спит за этим порогом.       — Ты думаешь, она не заметит, как мы собираем войска? — все же уточнил он.       — Мы скажем, что это обычный набег орков, — отрезал Феанор. — Скажем, что Фингон просто паникует из-за новых осадных машин. Что угодно. Но про… это — ни слова, пока я сам не вскрою этой твари брюхо и не принесу ей весть о том, что угрозы больше нет.       Дверь за его спиной резко открылась.       Маэдрос инстинктивно выпрямился, пытаясь придать лицу выражение «мы просто обсуждаем погоду».       Волосы сонной Рейенис напоминали всклокоченное серебряное облако, халат был явно надет в спешке, а в руках она сжимала грифель и листок бумаги, исчерканный вдоль и поперек. Судя по темным кругам под глазами, бог-цареубийца в ее сне получил отпор еще в первой половине ночи, а вторую она провела в битвах куда более изматывающих — поэтических.       — Пламя, — требовательно произнесла она вместо приветствия, ткнув грифелем куда-то в пространство между ними двумя, обращаясь к обоим сразу. — Мне нужна рифма к слову «пламя», которая не звучала бы как дешевая кабацкая песня. «Знамя» — скучно, «прямо» — слишком уныло, а на «хлама» Мераксес обидится.       Феанор мгновенно спрятал смятое письмо Фингона в складках плаща с ловкостью карманника и сделал шаг к ней.       Маэдрос смотрел на это и в который раз чувствовал, как реальность дает трещину — на севере изрыгает яд Глаурунг, Моргот крадет образы существ из другого мира, Фингон шлет крики о помощи… а перед ним — влюбленный до потери рассудка отец и королева, которая ищет рифму.       — Память, — наконец произнес Феанор, осторожно поправляя выбившийся локон на ее лбу.       — Память… — Рейенис прикусила кончик грифеля, оставив на губе темное пятнышко. — Да, это ложится в ритм.       Картина была идиллической до тошноты — Феанор смотрел на растрепанную Рейенис с такой бесконечной щемящей нежностью, словно в ее сосредоточенном лице заключался единственный смысл существования Эа, в то время как она была полностью поглощена своим блокнотом — чиркала, стирала и бормотала что-то мелодичное.       — Отлично, — наконец подытожила она. — Осталось положить на музыку. О, доброе утро, Майтимо!       — Доброе утро, — Маэдрос заставил себя улыбнуться. — Вижу, ночь у тебя выдалась продуктивной. Музыка — это прекрасно. Она нам понадобится… чтобы заглушить грохот рушащихся стен.       Феанор вздрогнул и резко обернулся к сыну.       — Майтимо! — рявкнул он так, что эхо ударилось о своды коридора, заставив висевшие на стенах щиты мелко задрожать. — Ты бредишь от недосыпа! Иди и займись делом! Какие стены? Какие грохоты? — когда он снова обернулся к Рейенис, голос совершил невозможный кульбит, мгновенно превратившись из раската грома в воркующий баритон. — Не слушай его. Он… он просто расстроен, что в его последнем отчете об укреплениях я нашел столько изъянов, вот и пророчит обвалы, чтобы оправдать свою нерадивость.       Рейенис медленно кивнула.       Глядя на ее отрешенный взгляд, Маэдрос был готов поклясться: если сейчас стены Анлокёрдо содрогнутся, и в этот коридор, круша камни и изрыгая черный дым, просунется гигантская морда Глаурунга, она просто поднимет на него свои фиолетовые глаза, оценит чешую, задумчиво спросит: «Слышишь, червяк, "пламя" и "память" — это не слишком банально?», и, не дождавшись ответа от опешившей твари, уйдет в комнату дописывать музыку.       У них теперь действительно было два Феанора.       Один — высокий, с мозолистыми руками творца и глазами, в которых горел свет Древ, — застыл в дверях, ловя каждое движение ее ресниц. Вторая — тонкая, серебряная, пахнущая сном и чернилами, — уже напевала под нос какую-то мелодию, вычеркивая слова прямо на ходу.       Две одинаковые одержимости. Два огненных центра силы, для которых реальный мир с его орками, письмами Фингона и Глаурунгом был лишь досадным фоном, мешающим завершить Идеальный Труд.       Оба они не побоялись плюнуть в лицо самому воплощенному Злу — один захлопнул дверь перед носом Мелькора в Форменосе, послав его за порог, вторая недавно из глубин своего сна отправила того же врага прямиком в пекло.       Оба не знали полумер и не умели проигрывать. Она сжигала армии верхом на Мераксес. Он… Маэдрос невольно отвел глаза, вспомнив горящие корабли в Лосгаре. Феанор тоже сжигал. Он жег мосты, жег надежду на возвращение, жег все, что стояло на пути к его цели.       Оба были отмечены королевской кровью, которая кипела в них, требуя господства…       — Музыка! — воскликнула Рейенис, взмахнув грифелем. — Вступление — как удар молота о наковальню. Ритм должен быть неровным и синкопированным. Понимаешь? Это должно звучать как марш обреченных, который превращается в триумф. Первая часть — медь. Много тяжелой меди. А на припеве нужен чистый пронзительный звук серебряных струн. Высокий, почти на грани крика.       Феанор слушал ее с таким благоговением, словно был подмастерьем перед истинным творцом.       — И никакого слащавого пения! — отрезала она. — От этой музыки у врагов будут лопаться барабанные перепонки, а твои воины пойдут в огонь, даже не заметив, что умирают!       Маэдрос еще раз бросил взгляд на этот невероятный дуэт и поспешил уйти, пока его не заставили подбирать тональность для марша обреченных.       Спускаясь в свои покои, чтобы составить письма братьям, он уже чувствовал не ужас, а почти истерическое веселье.       Военный совет. Да. Келегорм ворвется сюда, вечно порывистый и пахнущий лесами Оромэ, увидит отца и обнаружит, что величайший мастер Арды теперь не кует камни, а стоит на коврике и слушает лекцию о неправильных синкопах. А Куруфин? Любимчик отца, его копия, гордец и мастер. Он будет смотреть на Рейенис с техническим интересом, пытаясь понять, какая такая магия смогла обуздать неукротимый дух Феанора… Но он любил ее, как и все остальные, потому что Рейенис была единственной, чья пламенная природа соответствовала их семейному стандарту «все или ничего».       Маглор же, несомненно, тут же вдохновится этой парой. Маэдрос уже видел, как брат забивается в угол с арфой и начинает выводить нежную возвышенную балладу о Короле и его Серебряном Пламени… А потом Рейенис ее услышит и раскритикует. Она была милой и вежливой, но ее такт заканчивался, стоило задеть две вещи: ее дракона или ее музыку.       Морифинвэ примчится из своих восточных владений, злой на весь мир за то, что его оторвали от дел, и увидит, как отец, за чье право на месть он готов был перегрызть глотку любому, покорно кивает тонкой девчонке, рассуждающей о тяжелой меди. Амрас будет смотреть на нее с тихим восторгом, будет таскать ей дикие цветы и редкие коренья для чернил, и станет верной тенью, готовый стрелять без предупреждения в любого, кто посмеет прервать ее музыкальный транс.       Им даже не будет нужен Глаурунг, чтобы разрушить этот замок. Достаточно будет того момента, когда Маглор возьмет фальшивое «ре», а Рейенис решит, что это личное оскорбление памяти ее предков.       Маэдрос представил, как Куруфин начнет замерять температуру ее гнева с чисто инженерным интересом, Карантир будет кричать на Маглора за то, что тот «расстроил королеву», а Феанор будет стоять рядом с ней, скрестив руки на груди, и смотреть на сыновей взглядом, в котором будет читаться: «Она права. Переделывайте все. И балладу, и тактику боя, и свои жизни».       Только бы они не подрались из-за того, чья очередь держать ее блокнот.       Впрочем, зная братьев… подерутся.       И победит отец.