20 глава. Таргариены этого мира

      Замок Анлокёрдо тонул в зловещей тишине. Слуги передвигались вдоль стен, как тени. Маэдрос стоял в стороне, прислонившись к колонне, и с философским спокойствием наблюдал за тем, как отец крадется по залу на цыпочках, держа в руках меховой плед.       В кресле у камина, уронив голову набок, задремала Рейенис, похожая на хрупкое божество, изнуренное собственной мощью. Ночью стены цитадели вибрировали от аккордов ее лютни — грохот стоял такой, что в Химринге, расположенном на соседнем холме, кони в конюшнях вставали на дыбы. Проснулась она, как и положено королеве драконов, в девять утра, бодрая и опасная, но после завтрака творческое истощение взяло свое. Она шлифовала последние строки, бормоча про «медную ярость», пока сон не сморил ее прямо в кресле.       Феанор замер над ней с такой нежной и глупой восторженностью на лице, что Маэдросу хотелось одновременно и плакать, и смеяться — верховный король нолдор буквально лучился гордостью, любуясь тем, как мирно посапывает его серебряное пламя после бурной ночи валирийских ругательств и синкоп.       И вдруг тишину разорвал грохот.       Тяжелые кованые двери распахнулись от пинка. В зал, сияя доспехами, ворвался Келегорм.       — Отец! Майтимо! — взревел он, на ходу срывая перчатки. — Вы получили письмо?! Фингон пишет, что на севере вылезла гигантская змея! Настоящий драк…       Феанор обернулся с такой скоростью, что воздух свистнул.       — Заткнись!       Преодолев расстояние до сына в два прыжка, прежде чем Келегорм успел закончить слово на букву «д», он захлопнул ему рот ладонью.       Келегорм вытаращил глаза. Он ожидал объятий, сурового военного совета, что отец спросит про дичь в Химладе… а вместо этого отец прижал его к стене и зашипел прямо в лицо:       — Еще одно слово, Тьелпе, еще один децибел выше нормы — и я лично вырву тебе язык и выкую из него дверную ручку. Ты понимаешь? Она. Только. Что. Уснула.       Келегорм очень медленно перевел взгляд на кресло у камина. Там пошевелилась Рейенис, что-то невнятно пробормотав во сне про «медные трубы».       Феанор мгновенно отпустил сына и, не обращая больше на него внимания, метнулся обратно к креслу, присел на корточки рядом и начал осторожно подтыкать плед ей под ноги.       — Майтимо… — одними губами произнес Келегорм, указывая пальцем на отца. — Что с ним? Его пытали в Ангбанде музыкой? Почему он ведет себя так, будто она — хрустальный кубок с ядом? И почему мы молчим про… змею?       Маэдрос подошел к брату и положил руку ему на плечо, увлекая вглубь коридора.       — Добро пожаловать домой. Забудь все, что ты знал о тактике боя. Главное правило этого замка: если Рейенис спит — Белерианд стоит на паузе. Если она услышит слово на «д» — она полетит в Ангбанд. А если отец увидит, что ты ее разбудил… ну, я предупреждал.       Келегорм обернулся. В зале Феанор как раз поднял с пола листок бумаги, поцеловал его и с благоговением положил на столик, продолжая умиленно улыбаться спящей драконьей королеве.       — Майтимо, — он схватил брата за локоть и потянул в нишу за колонной. — Что, во имя всех Охотников Оромэ, здесь произошло? Когда и как это получилось? Как она смогла… это?       Маэдрос криво усмехнулся и вкратце обрисовал брату, как Рейенис нашла отца на пике Тангородрима, как освободила его, отрубив руку, и как позже, у озера, фактически совершила чудо, заставив плоть восстановиться.       — Но отец не из тех, кто благодарит за спасение покорностью, — заметил Келегорм.       — О, в том-то и дело, — Маэдрос не сдержал короткого смешка. — Отец, едва придя в себя, решил, что нашел идеальный инструмент мести, и приказал ей лететь на юг и сжечь Дориат вместе с Тинголом.       Келегорм присвистнул.       — И что Рей?       — Рей сказала, что он не имеет права ей приказывать. Отец сказал, чтобы она немедленно поднимала в небо свою тварь…       Келегорм вздрогнул. Назвать Мераксес тварью в лицо Рейенис было равносильно тому, чтобы плюнуть в лицо самой смерти.       — И она… — Маэдрос сделал паузу, наслаждаясь эффектом. — Она шагнула к нему и дала ему пощечину.       У Келегорма отпала челюсть.       — Она ударила… Феанаро? Верховного короля? И осталась жива?       — Она не просто осталась жива, — Маэдрос кивнул в сторону камина, где Феанор как раз поправлял край пледа на плече Рейенис с такой осторожностью, будто она была сделана из тонкого льда. — В тот момент что-то сломалось. Или, наоборот, встало на место. Он увидел в ней такое же безумное, гордое и неприкосновенное пламя, как он сам. И с тех пор… ну, ты видишь. Теперь он ее цепной пес, ее главный поклонник и ее личный паж.       Келегорм долго молчал, переваривая информацию.       — То есть, чтобы влюбить в себя нашего отца, нужно было спасти ему жизнь, вернуть руку, послать к черту его приказы и съездить ему по лицу?       — Пощечина была решающим штрихом, — усмехнулся Маэдрос, — но не забывай — она ведь еще и Рейенис. Она красивая, милая, очаровательная, она поет так, что звезды замирают… Ну, ты же сам ее знаешь. Мы все ее за это полюбили.       Келегорм кивнул.       — Если бы все зависело только от него, — продолжил Маэдрос, — он бы уже выковал кольцо из света Сильмарилла и звездной росы, согнал бы всех валар в свидетели и обвенчался с ней прямо на вершине Тангородрима, просто чтобы показать Морготу, кто здесь настоящий хозяин жизни, но… Рейенис не торопится. Она не хочет.       — Как это — не хочет? — изумленно переспросил Келегорм. — Это же Феанаро!       — Вот именно, — хмыкнул Маэдрос. — Она же дракон. Она ценит свою свободу, и, честно говоря, мне до сих пор не понятно, любит ли она его. Так что тихо. Пусть леди определяется.       Келегорм открыл было рот, чтобы выразить возмущение такой несправедливостью к отцу, но Маэдрос мертвой хваткой вцепился в его плечо и зашептал на ухо:       — И запомни еще две вещи, если хочешь дожить до ужина. Первое: забудь имя «Рей». Для тебя она теперь — королева Рейенис. Второе: про… змею на севере — ни слова. Ври! Говори, что все вы просто бросили дела и примчались, потому что наконец-то получили весть, что отец жив и на свободе.       Вдруг Рейенис в кресле пошевелилась и резко выпрямилась, распахнув лиловые глаза.       Феанор замер на месте, глядя на ее пробуждение с таким благоговением, словно видел сотворение мира.       — Тьелкормо! — воскликнула она.       Плед был безжалостно отброшен. Рейенис вскочила, проигнорировав и блокнот, и лютню, и застывшего рядом короля, и вихрем пронеслась через зал, с разбега бросаясь Келегорму на шею.       — Наконец-то! Я так скучала по твоим байкам про охоту! Как Хуан? Что там в лесах?       — Рей! — искренне обрадовался он, подхватывая ее и на секунду приподнимая над полом, но, вспомнив про инструкции Маэдроса, испуганно поставил обратно. — Хуан в порядке, ждет тебя во дворе, уже весь хвост отбил о ворота!       С той же сияющей улыбкой она, недолго думая, расцеловала его в обе щеки.       Феанор наблюдал за ними, пытаясь сбалансировать в себе ревнивого собственника и отца, который не видел сына пять долгих лет, и, в конце концов, коротко и крепко обнял Келегорма, но тут же мягко оттеснил его от королевы.       Следом за этим Маэдрос наблюдал новую сцену, искренне наслаждаясь происходящим.       Рейенис барахталась в подтаявшем снегу вместе с огромным псом, а на ступенях стоял Феанор, в одной руке судорожно сжимая тяжелый меховой плед, а другой делая неопределенные хватательные движения, словно порываясь броситься в эту кучу малу и вытащить оттуда свое сокровище.       — Рейенис! — в десятый раз позвал он. — У него когти! Он порвет твой халат! Ты промокнешь!       — Ой, замолчи, Феанаро! — донеслось из-под Хуана. — Он просто соскучился! Правда, мой хороший?       Кованые ворота со скрипом разошлись, и во двор въехал всадник.       Куруфин остановил коня так резко, что копыта высекли искры, и перевел взгляд с отца, бегающего по ступеням с одеялом, на Рейенис, которая победно оседлала Хуана и пыталась заплести псу косичку на загривке.       — Майтимо, — негромко произнес Куруфин, даже не оборачиваясь к брату. — Скажи мне, что я ошибся дверью.       Маэдрос не успел ответить. Рейенис заметила гостя.       — Атаринкэ!       Хуан, получив свободу, радостно гавкнул, едва не сбив Куруфина с ног, когда тот только успел спешиться. Королева вихрем пронеслась по грязи и повисла у него на шее.       — Атаринкэ, и ты здесь! Это же так чудесно, что все собрались!       — Чудесно… да, — протянул Куруфин и аккуратно высвободился из объятий, поправляя воротник. — Майтимо, ты ведь получил донесение? Там настоящий дра…       — Дра… матический поворот в сюжете новой песни! — Маэдрос преодолел расстояние до брата в один рывок, хватая за плечо и прерывая опасное слово.       Феанор сделал страшное лицо.       Рейенис замерла, переводя взгляд с одного брата на другого.       — Песни?       — Маглор! — выпалил Маэдрос, сжимая плечо Куруфина так сильно, что доспех жалобно скрипнул. — Ты же его знаешь, он все драматизирует до абсурда! Он написал нам, что финал его новой элегии — это «настоящий пожар души», «всепожирающее пламя» и «драматический катарсис», от которого содрогнутся горы. Куруфин просто… впечатлился метафорами.       — Куруфин впечатлился метафорами, — повторила Рейенис, переводя взгляд на Атаринкэ, чье лицо обычно выражало эмоциональную палитру куска стали.       Ситуация начала накаляться.       — Обед! — громко заявил король, решительно шагнув вперед, отодвигая сыновей в стороны, и по-хозяйски приобнял Рейенис за плечи, разворачивая в сторону дверей. — Ты не ела с самого рассвета, пока шлифовала свою медь, — тон мгновенно сменился с рыка на бархат. — У тебя пальцы ледяные.       Она попыталась обернуться, но Феанор был непреклонен, настойчиво подталкивая ее к входу.       — Идем. Повара приготовили фазана в вине, и если он остынет, я лично отправлю их в кузницу на перевоспитание. Майтимо, Тьелкормо, Атаринкэ — за мной. Живо. И уберите эти лица, будто вы только что увидели призрак Тингола. У нас семейный праздник.       — Что это? — одними губами прошептал Куруфин, покосившись на Маэдроса. — Майтимо, у него жар? Он бредит?       — Потом расскажу, — так же тихо отозвался Маэдрос. — Сейчас обед. Главное: ничего на букву «д» и забудь имя «Рей».

***

      В обеденном зале царила атмосфера, которую можно было бы даже назвать уютной. На стол подали фазана в густом винном соусе, свежий хлеб, редкие южные фрукты и лучшее вино. Феанор тепло поприветствовал Куруфина, больше опасных слов не произносили и все казалось на удивление мирным.       — Попробуй это, — король самолично отрезал кусочек нежного мяса. — Повара клялись, что это лучшая птица в этом сезоне.       Куруфин с каменным лицом наблюдал, как величайший мастер Арды ждет вердикта девы относительно прожарки фазана. Келегорм, сидевший напротив, старательно делал вид, что его очень интересует рисунок на скатерти, чтобы не расхохотаться в голос.       Рейенис, нисколько не смущенная таким избыточным вниманием, наклонилась вперед и совершенно естественно приняла кусочек мяса прямо из его рук.       — М-м-м… Действительно, лучше, чем вчера.       Брови Куруфина взлетели вверх, и в глазах отразилось такое количество технических комментариев о деградации королевского достоинства, что Маэдрос под столом больно пнул его по ноге, призывая к дипломатии.       Тишину за стенами обеденного зала разорвал грохот копыт и такая отборная ругань на квенья, что слуги в коридоре синхронно втянули головы в плечи.       Карантир ворвался в зал, не снимая дорожного плаща, с которого на безупречный ковер летели комья грязи.       — Это издевательство! — взревел он, швыряя перчатки прямо на свободный край стола, едва не попав в тарелку с фруктами. — Дороги — дрянь! Мосты — рухлядь! Ваши гонцы скачут со скоростью раненых улиток! Я три дня ждал переправы через Гелион, пока какие-то лесные оборванцы решали, чья это очередь махать флагом!       — Морьо! — прозвенело на весь зал.       Рейенис вскочила из-за стола, опрокинув свой кубок, и вихрем пронеслась мимо застывших братьев, врезаясь в Карантира с такой силой, что тот невольно сделал шаг назад, пытаясь удержать равновесие.       — Я думала, ты приедешь последним!       — Я… я не… — Карантир сглотнул, чувствуя, как краска заливает не только щеки, но и уши. — Я просто ехал быстро. Слишком быстро. Потому что там дра…       — Дра… гоценный гость! — гаркнул Келегорм, и подскочил к нему, бесцеремонно хлопая по плечу и буквально затыкая рот под видом дружеского объятия. — Ты — наш самый драгоценный и долгожданный гость!       — Ты… ты в сосну врезался по дороге? — прохрипел Карантир. — С каких это пор я стал «драгоценным»? Обычно ты называешь меня счетной крысой. В чем дело? Майтимо, почему он на меня бросается? Что здесь происходит?!       — Десерт! — прогремел Феанор, перекрывая подозрительные расспросы. — Сливы! Гранаты! Немедленно несите сюда лучшие плоды из оранжереи!       — Майтимо тебе потом все расскажет, — зашептал Келегорм на ухо брату. — А сейчас — просто сядь, ешь и запомни: никаких слов на букву «д» и не вздумай называть ее «Рей»!       Вскоре в зале воцарилась звенящая тишина, прерываемая только стуком ножей. На столе горой высились гранаты, истекающие рубиновым соком, и иссиня-черные сливы. Феанор лично выбрал самый крупный плод, аккуратно разломил и протянул половинку Рейенис.       Та взяла гранат с самым спокойным видом.       Обычная девушка, столкнувшись с таким градусом абсурда — когда трое взрослых мужчин прыгают друг на друга, затыкают рты и потеют от упоминания буквы «д» — как минимум задала бы прямой вопрос, но она вела себя так, будто все происходящее — норма, спокойно принимала их неуклюжее вранье про «драматические метафоры» и даже не повела бровью, когда Келегорм чуть не сломал Карантиру ключицу.       Или у нее потрясающая королевская выдержка, подумал Маэдрос, или у нее дома все было точно так же.       Двери зала распахнулись снова, но уже без лишнего шума — плавно и торжественно. Маглор стоял на пороге, затянутый в походный колет глубокого синего цвета, и бережно сжимал в руках футляр с арфой.       — Мир этому дому. Хотя, судя по тому, что я видел во дворе…       Маглор осекся и замер, переводя взор с Феанора, который старательно выковыривал зернышки из граната для Рейенис, на Маэдроса, чье лицо выражало крайнюю степень нервного истощения, и на Карантира, который сидел, уткнувшись носом в тарелку и боясь шевельнуться.       — Кано!       В отличие от Куруфина или Карантира он принял ее объятия с привычной печальной грацией, сам приобнял одной рукой, прижимая к груди, и поцеловал в макушку.       — Мне сказали, что ты сочинил новую балладу, — тут же перешла к делу королева, все еще, похоже, находящаяся под влиянием ночного вдохновения. — Что-то такое, от чего горы содрогаются!       Маглор медленно поднял взгляд на Маэдроса. Тот отчаянно закивал, делая страшные глаза и беззвучно шевеля губами: «Да! Песня! Подыграй!»       Лицо Маглора мгновенно приняло выражение глубокой скорби.       — Ах, это… Да. Я назвал это «Пламя бездны». Там есть фрагмент… о чешуе судьбы… то есть, о броне души, которая плавится в огне… э-э… страсти.       Феанор издал нечто похожее на стон и с такой силой вонзил нож в гранат, что сок брызнул на скатерть.       — Кано, оставь свои метафоры для колыбельных. Садись. Ешь. Мы тут обсуждаем… — он бросил быстрый взгляд на Рейенис, — …обсуждаем, как хорошо, что в Белерианде наступила такая тихая осень.       — Тихая? — переспросил он, приподнимая бровь. — Отец, я проезжал мимо озера, и там…       — Там очень красивые закаты! — хором выкрикнули Маэдрос и Куруфин.       Маглор вздрогнул и посмотрел на братьев. Потом на Рейенис. Потом на Феанора.       — Закаты, — наконец медленно произнес он, плавно опускаясь на свободный стул. — Да. Пурпур, переходящий в… кроваво-золотой. Невероятное зрелище.       Пока королева была занята очередным зернышком граната, под видом того, что помогает брату пододвинуть соль, Атаринкэ придвинулся вплотную.       — Слушай внимательно, певец, если хочешь дожить до десерта, — прошипел он, не меняя вежливого выражения лица. — Никаких слов на букву «д». Забудь это слово. Вычеркни из лексикона. И не вздумай называть ее «Рей». Майтимо все объяснит позже, если мы выберемся из-за этого стола живыми.       — Понял, — так же тихо отозвался Маглор, чувствуя, как его внутренний поэт впадает в глубокую кому от таких цензурных ограничений. — Но как мне тогда…       — Никак, — отрезал Куруфин, отстраняясь и снова принимая вид скучающего интеллектуала. — Просто ешь.       Тишина в зале продержалась ровно три минуты.       Двери распахнулись, и в зал влетел Амрас, держа за спиной огромный ворох полевых цветов, которые в это время года можно было найти разве что на самых защищенных от ветра склонах.       — Рей! — закричал он на весь зал, сияя так, будто нашел потерянное сокровище.       О да, подумал Маэдрос, криво усмехнувшись про себя. Конечно. После Лосгара и погребальных костров кораблей Амрас изменился, и приехал в Анлокёрдо не потому, что соскучился по отцу. Он приехал на военный совет, который они тайно созывали, и к ней — потому что она умела смеяться так, будто смерти не существует.       — Амрас! — Рейенис порывисто обняла его, утопая в запахе диких трав и конского пота. — Где ты нашел цветы? Сейчас же почти зима!       — Специально для тебя искал! — Амрас с гордостью вручил ей охапку. — За рекой есть долина, где еще тепло. Наверное, из-за горячего ветра, который дует со стороны…       Маэдрос вскочил со стула так быстро, что едва не свалил подсвечник.       — Из-за южного ветра!       — Да? — Амрас недоуменно моргнул. — А я думал, потому, что там земля дымится, и…       — Сядь и ешь! — гаркнули все братья в один голос.       Амрас перевел взгляд с побелевшего Маэдроса на Маглора, который выглядел так, будто сейчас разрыдается прямо в суп.       Келегорм, сидевший ближе всех, потянул его за колет, заставляя сесть на лавку, и прошипел на ухо:       — Никаких слов на «д». Никакой «Рей». Еще раз заикнешься про дымящуюся землю, и я лично отдам тебя Хуану в качестве жевательной игрушки. Сиди и жри свои сливы.

***

      Наконец сюрреалистичный обед закончился, и Рейенис упорхнула к Мераксес, чтобы проследить, как драконица ест коров, и заодно поболтать с ней, возможно, о странностях нолдор Первого Дома. Феанор ожидаемо потянулся за ней, предварительно обняв каждого из сыновей, даже Маэдроса, с которым в последний раз виделся не пять лет назад, а вчера вечером.       Как только тяжелые двери за ними закрылись, Маэдрос резко обернулся к братьям и скомандовал:       — В оружейную. Живо.       Оружейная была единственным местом, где толщина стен и гул кузнечных мехов внизу гарантировали, что ни один случайный слуга (и ни один чрезмерно чуткий отец) их не услышит.       — Что здесь, во имя всех валар, происходит?! — первым не выдержал Карантир.       Маэдрос пересказал сразу всем про Тангородрим, про руку и про пощечину.       На этом моменте Куруфин медленно выпрямился, и на его лице отразилась смесь ледяного ужаса и извращенного восхищения. Маглор побледнел и прижал ладонь к губам. В глазах Карантира промелькнул почти детский вопрос: «А что, так можно было?». Амрас коротко и громко икнул.       — Потом отец подарил ей лютню, — продолжил Маэдрос. — А она спела балладу. Маглор, ты помнишь эту балладу, такая грустная, в твоем стиле. И он услышал в этом обет, и решил, что она призывает сжечь мир к ее ногам взамен за ее любовь.       Услышав имя Рейенис и слово «сжечь» в одном предложении, братья настороженно переглянулись.       — И он… сжег? — севшим голосом спросил Амрас.       — Почти, — криво усмехнулся Маэдрос. — Он собирался стереть Менегрот с лица земли, но я вовремя наплел ему, что Рейенис расстроена, потому что ее… — он замялся, подбирая слова, — …ее коронация и триумф не должны быть омрачены спешкой. И что ей нужен доспех.       — Доспех? — Куруфин прищурился. — Ты заставил величайшего мастера эпохи отложить мировую войну ради куска нагрудника?       — Не я, — Маэдрос покачал головой. — Рейенис. Она подыграла с таким мастерством, что я сам на секунду поверил, будто она глубоко оскорблена отсутствием подходящего гардероба для войны.       — А разве нет? — Карантир скрестил руки на груди и качнулся на пятках. — Вы что, забыли? Я отлично помню, как три года назад на восточных рубежах она наотрез отказалась вылетать на перехват орков, потому что ее любимый шелковый подол зацепился за гвоздь и безнадежно порвался, и пока служанка не заштопала эту дыру — она и пальцем не пошевелила.       Маэдрос отмахнулся.       — Это ерунда. Никто никого не сжег. Дориат стоит, как стоял, мы там были… слушайте по порядку. Потом отец решил научить ее Песням Силы.       Маглор побледнел еще сильнее, если это вообще было возможно.       — Песням Силы? Он хочет дать ключ от основ мироздания… человеку?       — Она не человек, — Маэдрос потер переносицу. — И она не пела песен. Она приказала металлу и перекроила его под себя, потому что отец сказал ей «представь себя Мераксес».       — Он самоубийца? — не выдержал Куруфин. — Он учил ее Песням Силы и сказал представить себя… драконом?       — Тс-с! — Амрас автоматически вскинул руку, испуганно округлив глаза.       Маэдрос устало махнул рукой.       — Я так ему и сказал, что он самоубийца. А потом я поговорил с ней. И мы поехали в Дориат, потому что только у Мелиан она могла найти ответы.       — Мелиан?! — Келегорм поперхнулся воздухом.       — О, я бы отдал все сокровища Нарготронда, чтобы увидеть лицо Тингола в этот момент, — Куруфин ядовито усмехнулся, прислонившись к стойке с мечами.       — И как прошла встреча? — Карантир иронично вскинул бровь.       — Как всегда, — Маэдрос пожал плечам. — Отец обвинил валар в коварстве, а ее — в том, что она прячется по кустам, пока он истекает кровью за весь мир. Я уже видел, как Менегрот превращается в пепел, а мы — в соловьев, и все шло к тому, что Первая Резня повторится прямо на пороге Дориата.       — И как же вы выжили? — спросил Маглор, подавшись вперед.       — Рейенис, — фыркнул Маэдрос. — Она прелесть. Ей плевать на богов и на королей, она сама королева и этого достаточно. Отец ушел к ручью смотреть на камни, а мы пошли пить чай с ежевикой.       — Чай?! С ежевикой?! — Куруфин рассмеялся коротким лающим смехом. — После того как отец едва не выжег просеку в их святых кустах?       — Я знаю, как это звучит! — Маэдрос всплеснул руками. — Но так и было. Мы пили чай, Рейенис рассказала Мелиан историю своей жизни в Белерианде, выяснила, что она вела себя нехорошо, когда кричала на мифрил, и еще — что она благодаря драконьей крови на уровне эльдар. Она бессмертна и даже после смерти, если таковая наступит, ее душа не покинет Арду. Я же говорил, что она не человек.       — То есть, — медленно проговорил Куруфин. — Она не человек. Она бессмертна. В ее жилах течет огонь, который признает даже майэ… И отец научил ее приказывать материи на языке драконов?       — Не смей произносить это слово! — вскинулся Келегорм.       — Прекрасно, — Карантир нервно рассмеялся, отходя к окну. — Значит, теперь у нас есть бессмертная королева с характером стихийного бедствия, которая умеет превращать горы в пластилин одним словом. И она замужем… ну, почти замужем за нашим отцом, который и так считал, что правила придуманы для слабаков.       — Именно так, — кивнул Маэдрос. — У нас есть такая королева, она все это умеет, но… она этого не хочет. Узнав все от Мелиан, она пришла в ярость от того, что отец выставил ее невеждой. И она… ну, она его отчитала.       — Отчитала? — голос Куруфина подпрыгнул на октаву вверх.       — Я же говорил вам, — Маэдрос развел руками, — ей плевать на титулы. Она видит в нем просто упрямого мужчину. Хотя… она ведь узнала правду. Всю правду. Про Исход, про корабли и про Клятву.       Братья замерли. Тема Альквалондэ и сожжения судов в Лосгаре была открытой раной, которую старались не трогать.       — И? — напряженно уточнил Карантир. — Она назвала нас проклятыми братоубийцами?       — Напротив, — Маэдрос обвел всех тяжелым взглядом. — Она заявила, что отец вел себя… поразительно вежливо.       В оружейной повисла такая тишина, что было слышно, как остывает металл.       — Вежливо? — шепотом переспросил Куруфин.       — В ее понимании — да, — кивнул Маэдрос. — В ее мире, если кто-то отказывает королю в средствах передвижения во время войны — его казнят на месте вместе со всей семьей, а город стирают с лица земли. Тот факт, что отец просто… забрал корабли силой и не устроил массовых пыток, кажется ей проявлением невероятного благородства. Похоже, она считает нас Таргариенами этого мира.       — Так. Стоп. Ладно, — Куруфин резко выпрямился. — Допустим, она нас не обвиняет. Допустим, отец в нее влюблен так, что готов строить замки из песен. Но она бессмертное создание! Она — живое пламя, которое научилось клеймить мифрил своим именем! Ею же заинтересуется Ангбанд!       — Вот именно! — Маэдрос резко рубанул рукой воздух. — Вот поэтому я и просил: не произносите это слово на «д». Про крылья, про чешую… про него.       Братья разом замолкли.       — Отец в ярости? — спросил Маглор.       — Отец в ужасе, — поправил Маэдрос. — Он боится, что Рейенис увидит в этом личное оскорбление, потому что Моргот выкатил из подвалов уродливую, ползучую, сочащуюся ядом подделку под ее Мераксес.       Куруфин прищурился, мгновенно уловив суть:       — Отец боится, что она сочтет это плагиатом?       — Он боится, что она разозлится и полетит к Анфауглит, чтобы лично объяснить Врагу разницу между истинным пламенем и сточной канавой Ангбанда. И если она полетит туда одна, на одном только упрямстве и гневе…       — …то Моргот только этого и ждет, — закончил за него Карантир. — Ловушка. Он создал эту ящерицу, чтобы выманить ее.       — Именно, — Маэдрос прислонился к колонне. — Моргот уже приходил в ее сон.       В кузнице стало слышно, как гудит ветер в дымоходе.       — И что она? — Куруфин прищурился. — Она…       — Она послала его в седьмое пекло, — просто сказал Маэдрос.       В оружейной воцарилась гробовая тишина. Маглор выронил лютню.       — Она… послала… Моргота? — переспросил Келегорм.       — Она назвала его цареубийцей. Я же говорил вам — ей плевать на богов и королей… ну, ладно, на королей не всегда плевать.       — То есть… — начал Карантир, загибая пальцы на руке. — Подытожим. У нас есть бессмертное создание с ручным чудовищем. Она не горит в огне, она перекраивает материю окриком, она оправдала наш Исход как вполне разумную военную необходимость и понравилась Мелиан, которая вообще-то терпеть нас не может.       — И она послала Моргота в пекло, — добавил Маглор, поднимая лютню с пола и бережно отряхивая от пыли.       — И наш отец, — Куруфин горько усмехнулся, — теперь послушно пьет молоко с медом и выковывает ей венец, от которого у Варды случится приступ ревности, потому что влюблен в нее настолько, что готов превратить Арду в костер, лишь бы ей было тепло.       — Именно так, — подытожил Маэдрос. — И не обольщайтесь, что нам удастся скрыть от нее новости. Врем мы все просто ужасно неубедительно. Рано или поздно — скорее рано — она зажмет отца в углу.       — И тогда… — начал было Амрас.       — И тогда она его испепелит, — отрезал Маэдрос. — Морально, для начала. А потом заставит лично вести армию навести порядок в этом свинарнике.       Братья переглянулись и в их глазах вспыхнул искренний детский восторг.       Представить это было проще простого: Рейенис, чья голова едва достает Феанору до плеча, стоит перед ним, уперев руки в бока, а величайший из нолдор пытается оправдаться, почему забыл упомянуть о гигантском ядовитом гаде на севере.       — Я обязан это увидеть! — воскликнул Маглор. — Это же… это же венец моей карьеры! Забудьте про «Падение Нолдор», забудьте про «Плач по Альквалондэ». Я сочиню балладу о том, как Среброволосая Дева строила в шеренгу Дух Огня!       — «Песнь о Молоке и Гневе», — съязвил Келегорм.       — Я точно задержусь подольше! — Карантир с грохотом отодвинул тяжелый стул и размашисто сел, скрестив руки на груди. — Клянусь камнями Эред Луин, я не уеду в свои восточные владения, пока не увижу, как наш великий Пламенный Дух пытается доказать ей, что Глаурунг — это просто крупная гусеница, не стоящая ее драгоценного внимания.       — Ты только представь, — Куруфин прислонился к верстаку, — как он будет изворачиваться. «Рейенис, дорогая, этот ползучий ужас — вовсе не плагиат на твою Мераксес, это… неудачный эксперимент Моргота по садоводству!»       — И она швырнет в него чем-то! — радостно подхватил Амрас, едва не приплясывая. — А потом потребует, чтобы он немедленно седлал коня и ехал показывать ей, где тут у них книга жалоб и предложений для Темных Владык.       Маглор уже тихонько перебирал струны, набрасывая мотив.       Маэдрос посмотрел на братьев — на этих грозных воинов, лордов нолдор, чьи имена наводили ужас на орков, и которые сейчас хихикали как мальчишки, подглядывающие за родителями.       Медленно ему становилось легче, даже несмотря на Глаурунга.