24 глава. Жгите!

      Шатер совета напоминал пороховой погреб, в который занесли сразу две зажженные свечи.       В центре стоял стол, на котором еще виднелись крошки хлеба и пятна от вина — немые свидетели недавнего завтрака королевы. Карты были поспешно расправлены, и на краях лежали тяжелые черные наручи Феанора, которыми он придавил пергамент.       Рейенис восседала в кресле с таким видом, словно это был Железный трон. По левую руку от нее стоял верховный король, опершись кулаками о стол, и его взгляд светился такой гордостью, что Финголфину было больно на это смотреть. Взгляд Артафиндэ метался от лица королевы к картам с вежливым любопытством. Фингон не сводил глаз с Маэдроса — из сыновей Феанора здесь был только старший, как единственный, кто умел переводить с драконьего на эльфийский.       — Итак, — начал Финголфин, стараясь, чтобы голос звучал по-королевски веско. — Мой план осады рассчитан на десятилетия измора. Мы запрем врага в его норе, выстроим цепь крепостей и будем ждать, пока его мощь не иссякнет под тяжестью собственного зла…       — Боги, — Рейенис закатила глаза. — Опять. Вы понимаете, что обсуждаете план самоубийства?       В шатре повисла такая тишина, что Маэдрос невольно зажмурился.       — Простите? — переспросил Финголфин. — Самоубийство? Мы удерживаем фронт годами…       — Вот именно! — королева сузила глаза. — Годами! И сколько еще вы собираетесь удерживать эту осаду?       — Столько, сколько потребуется, госпожа, — отчеканил Финголфин. — Времени у нас больше, чем звезд на небосводе. Мы будем стоять здесь часовыми до тех пор, пока само основание Тангородрима не сгниет от старости. Мы будем держать эту осаду до конца мира…       — Вы с ума сошли? — перебила его Рейенис.       Финголфин пошел пятнами — он привык, что его речи вызывают уважение, трепет или хотя бы вежливое несогласие, но не привык быть названным сумасшедшим в лицо.       Фингон невольно переглянулся с Маэдросом. Маэдрос, единственный, кто за пять лет привык к этой манере общения, зажмурился от предчувствия того, как Рейенис сейчас методично начнет препарировать стратегию его дяди.       — Осада работает, когда у врага кончается еда, — медленно проговорила королева. — У орков нет проблем с едой — они едят друг друга и ваших павших. Осада работает, когда у врага кончается терпение. У вашего Врага его вечность. Вы облажались по всем фронтам, потому что дали ему время.       Финголфин захлебнулся воздухом.       — Облажались?! Вы позволяете себе судить о войне, которой не видели, госпожа! Вы видели одну битву, одну вспышку ярости…       — Одну битву? — фыркнула Рейенис, снова его перебивая. — Здесь, возможно, одну. Но там, откуда я пришла, я видела много битв. Когда-то я рассказывала вам об этом.       — Ваши сказки о битвах в иных землях звучат красиво, госпожа, — холодно усмехнулся Финголфин. — Но посмотрите на себя. Вы не похожи на воительницу. Вы и мечом-то толком не владеете.       — Зачем мне меч? — тихо спросила королева.       Словно в ответ, за стенами шатра громко взревел ее дракон.       Феанор даже не пытался скрыть торжества, глядя на Рейенис так, словно она была его величайшим творением, воплощенным в плоти и воле. Фингон и Финрод обменялись короткими ошеломленными взглядами. Маэдрос прикрыл глаза — он знал этот тон. Сейчас она расскажет им, как именно нужно жечь.       — Хорошо, — глухо произнес Финголфин, отступая от карты на шаг. — Раз наше терпение для вас — безумие, а наши мечи — игрушки… Просветите нас, госпожа. Как выглядит победа в вашем понимании?       Рейенис хищно улыбнулась, грациозно поднимаясь с места и подходя к карте.       — Пять лет назад я уже говорила вам, что камень горит.       — Камень не горит, — мягко возразил Финрод. — Я возводил стены в Валиноре и крепости в Белерианде. Камень может треснуть от жара, он может раскрошиться от времени, но он не питает пламя.       — Вот именно, — подхватил Финголфин. — Тангородрим — это три исполинских пика, уходящих корнями в бездну. Там нет ничего, кроме голого гранита и пепла. Там нечему гореть, кроме орков. Как вы собираетесь взять крепость, которая сама по себе — гора?       Маэдрос едва заметно поморщился, думая, что они совершают свою главную ошибку, пытаясь объяснить физику мира женщине, которая привыкла диктовать физике свои условия.       Рейенис резко оперлась ладонями о стол, подавшись вперед.       — Камень действительно не горит так, как дерево. Он плавится. Он течет, как воск, заживо замуровывая тех, кто сидит внутри, и превращается в раскаленную ловушку. Я это видела, и это, — она ткнула пальцем в нарисованные врата Ангбанда. — тоже сгорит. Эта гора может стать одной раскаленной печью.       — Но вы забываете, кто хозяин этой печи, — сухо проговорил Финголфин. — Как вы собираетесь расплавить то, что само по себе является частью души бога?       Финрод согласно кивнул:       — Мы видели мощь валар в Амане. Они управляют самой материей Арды. Моргот может приказать камню не плавиться, и камень подчинится. Может приказать пламени остыть, и оно станет льдом. Вы воюете с Творцом, пусть и падшим.       Феанор молчал, и Маэдрос понимал, почему. Отец наслаждался. Он видел, что Рейенис вошла в то состояние холодного бешенства, которое у Таргариенов предшествовало приказу «дракарис», была в режиме «я им докажу», и мешать ей сейчас было все равно что пытаться голыми руками остановить летящий болт баллисты.       — О, — хищно протянула королева. — Пламя. Да. Бог, который создал пламя. И весь ли огонь этого мира он сотворил?       Снаружи снова коротко рыкнул дракон.       В шатре повисла такая тишина, что стал слышен шелест оседающей пыли.       Финголфин побледнел. Финрод медленно перевел взгляд на полог, за которым лежала Мераксес.       Феанор негромко рассмеялся.       Рейенис швырнула на стол тот самый кусок мифрила, на котором отчетливо темнел герб Таргариенов, проявленный ее волей.       Финрод медленно протянул руку, но остановился в дюйме от слитка.       — Это… это не мифрил, — его голос сорвался. — Мифрил — это свет звезд, пойманный в руду. Но этот кусок… он кричит. Я чувствую в нем чешую и пепел… Вы заставили живой металл Арды забыть Песню Эру и выучить ваше имя.       — Я не пытаюсь угрожать, — прошелестела королева. — Я лишь показываю, чем отличаюсь. Драконья воля сильнее воли Эру? Тогда драконье пламя сильнее огня Моргота. Дракон перед вами. Вы все еще намерены дрожать перед цареубийцей, который возомнил себя богом?       Молчание стояло так долго, что стал слышен свист ветра в растяжках шатра.       — Вы… — наконец подал голос Фингон. — Вы это серьезно? Вы действительно предлагаете покончить с этим сейчас? Вы хотите сказать, что… намерены атаковать Ангбанд верхом?       — О нет, — усмехнулась Рейенис. — Вы все еще не поняли? Глаурунг пал не от огня, а от стали. Мераксес останется на земле. Но огонь, — она вскинула глаза на Феанора, — ее огонь ударит в цитадель всей силой.       Феанор медленно отделился от тени у входа.       Пламя светильников задрожало.       — Слушайте волю верховного короля, — он положил руку на стол, накрыв край карты, где были обозначены северные рубежи. — Мы не будем штурмовать Ангбанд. Мы превратим эту осаду в кузницу. Я выкую линзы из чистейшего хрусталя и трубы из мифрила, который подчинила королева. Мы установим их на высотах Эред Ветрин и сфокусируем драконье пламя в один-единственный луч, который не будет знать преград. Мы не будем биться в ворота — мы превратим ворота в пар. Мы не будем лезть на стены — мы заставим стены течь раскаленной лавой внутрь их собственных туннелей.       Финголфин медленно поднял взгляд от карты.       — Ты говоришь о войне как о ремесле, Феанаро. Ты хочешь превратить осаду в выплавку шлака. Но что, если твой луч ударит в пустоту? Что, если враг вышлет своих демонов прямо в центр твоей кузницы?       — Именно поэтому ты и твои сыновья будете там, — Феанор резко очертил пальцем полукруг вокруг предполагаемой позиции дракона. — Твоя задача — Ард-Гален. Ты и твой Хитлум станете железным занавесом. Пока королева дает пламя, а я направляю его в Тангородрим, из врат выплеснется все отребье Ангбанда. Орки, тролли, волки — они побегут не на нас, они побегут от жара, обезумевшие и ослепшие. И ты встретишь их. Ты будешь удерживать равнину, не давая ни единой твари приблизиться к холмам, где будет стоять Мераксес.       — Я знаю этот камень лучше любого из ныне живущих, — заговорил Финрод. — Я слышал стон земли, когда Моргот возводил свои пики. Если твой луч ударит снаружи, Тангородрим может просто осыпаться, завалив входы, но не уничтожив того, кто внутри. Но мои мастера — лучшие строители и рудокопы. Пока вы будете плавить внешние врата, мы можем подготовить русла для этого огня. Если мы перенаправим хотя бы часть этого жара в старые штольни и вентиляционные шахты, которые вырыли орки, то превратим Ангбанд в котел, который взорвется изнутри.       Финголфин посмотрел на племянника с нескрываемым удивлением. Феанор коротким резким кивком признал ценность этой мысли.       — И еще одно, — добавил Финрод, обращаясь к Рейенис. — Чтобы удержать такой поток пламени и не дать ему рассеяться, нужны камни, способные выдержать жар, не треснув в первое же мгновение. Мой народ привез из Валинора кристаллы, что помнят свет Древ, и я отдам их все, чтобы создать оправу для твоего огня, королева.       Она не стала рассыпаться в благодарностях, но вдруг, до того серьезная, улыбнулась так искренне, что Финрод на мгновение забыл о пепле, о Тангородриме и о том, что эти самые кристаллы скоро станут частью орудия смерти.       — Скажите… — вдруг как-то тихо и уже не сердито спросил Финголфин, — там, в вашем мире, за морем или за звездами… неужели свобода всегда покупается такой ценой? Неужели, чтобы перестать быть домашними птицами, мы обязательно должны стать чудовищами, сжигающими горы?       — Разве становится чудовищем тот, кто убил чудовище? — Рейенис склонила голову набок. — Какая вина лежит на том, кто желает отомстить? Разве вы не желаете той же крови? Разве король, павший от рук этого мерзавца, не был вашим отцом?       Финголфин вздрогнул, как от удара, и посмотрел на свои руки, будто вспоминал что-то — или кого-то.       — Он был… Он был лучшим из нас.       — Я не знала его, — тихо проговорила Рейенис. — Но я знаю другое. Если бы моего отца подло убили, я бы сожгла горы, пустыню и даже море.       Медленно Финголфин поднял на нее взгляд, и вдруг в темных до того зрачках мелькнули знакомые ей огни.       — Вы правы, королева. Если для того, чтобы достать его из норы, нужно сжечь горы — я сам разожгу костер.       Маэдрос наблюдал за этой сценой, и внутри него боролись два чувства: привычное желание смягчить углы и новое, острое, как зазубренный кинжал, восхищение. Он привык относиться к ней как к младшей сестре, которую занесло в их ледяной ад по ошибке мироздания, но сейчас, глядя, как она в два хода разбила вековую спесь Финголфина, Маэдрос осознавал, что никогда ее не знал.       Она была вспыльчивой, неконтролируемой, порывистой, он боялся, что она станет катастрофой… а она не рушила их мир, она возвращала им их самих. Под ее фиолетовым взглядом плечи Финрода распрямлялись, а в глазах Финголфина затухал мертвенный холод безнадежности. Она совершала чудо, на которое не решились валар — она снимала с них клеймо проигравших еще до начала битвы. Она заставила их захотеть того же безумия, которым жила сама — без крика, без угроз, просто вскрывая их раны одной лишь правдой… и она видела в них то, что они сами боялись признать.       Это не она нуждалась в защите. Это они все — израненные льдом и измученные виной — нуждались в ее пожаре.       Фингон обернулся к отцу, и в его лице была такая отчаянная сияющая решимость, что Финголфин невольно вздрогнул.       — Отец, посмотри на нее! Это и есть та Свобода, ради которой мы бросили вызов валар. Она — наше пламя, которое не жжет своих!       Вдруг Рейенис серебристо засмеялась и хлопнула в ладоши, разгоняя тишину.       — А теперь представьте! Мераксес будет выпускать огонь в зеркала, ваши воины — следить, чтобы ни одна поджаренная крыса не высунулась из нор, а мы будем стоять на скалах и смотреть, как плавится горизонт. Понимаете? Мы не будем биться! Мы будем смотреть величайшее зрелище в истории этого мира. А какую я сочиню про это песню! Разве ради этого не стоило покинуть ваш скучный Валинор?       На губах Фингона расцвела такая же шальная дерзкая улыбка, и он рассмеялся вслед за ней. Финголфин выглядел так, словно его окатили кипятком, а потом сразу ледяной водой, но вдруг его плечи дрогнули, и он издал короткий сухой смешок.       В глазах Феанора полыхнуло фанатичное пламя.       — Мы выступаем через три дня, — негромко проговорил верховный король. — Готовьте своих коней и свои щиты. Ангбанд узнает, что такое настоящий рассвет… и это будет последний рассвет, который увидит Моргот.       — Отлично, — Рейенис вскинула сияющие глаза. — Жгите!