Глава 10. Крестражи. Карта неразрывной связи

      Гостиная Гриффиндора погрузилась в необычную тишину. Большинство студентов разбрелись кто куда — старшекурсники отправились в Хогсмид за кружкой сливочного пива или горячего шоколада в «Трёх мётлах», а младшие с радостными криками резвились во дворе замка, устроив настоящую снежную баталию. За окнами кружились крупные хлопья снега, укрывая территорию Хогвартса белоснежным покрывалом. В гостиной остались лишь несколько младшекурсников, которые, собравшись у камина, увлечённо обсуждали преподавателей и свои первые достижения в освоении магии. Их звонкие голоса эхом разносились по почти пустому помещению, иногда прерываясь взрывами смеха.       В дальнем углу, где стояло старое кресло с потёртой обивкой и несколько больших пуфов, расположились Грейс, Гермиона и Джинни. Золотистый свет камина в сочетании с зимними лучами солнца создавали вокруг них уютную и интимную атмосферу. Грейс сидела, подтянув колени к груди и обхватив их руками. Последнее время она находилась в постоянном напряжении — держала под контролем ментальные барьеры. Пусть и слабые, но, как ей казалось, они спасали от его ярких эмоций. И только в компании подруг она могла ненадолго расслабиться.       — Вот! — с торжествующим видом объявила Джинни, извлекая из блестящей картонной коробки колоду карт. — Билл прислал мне на прошлой неделе. Сказал, что купил их в Египте у какой-то древней ведьмы. Та утверждала, будто эти карты помнят прикосновения самой Клеопатры.       Карты были необычными — чуть больше игральных, с замысловатым серебристым узором на чёрной рубашке. Гермиона оторвала взгляд от тома по древним рунам и скептически изогнула бровь.       — Вы же не серьёзно? — произнесла она с тяжёлым вздохом. — Мы не будем заниматься этой ерундой, правда?       Джинни драматично закатила глаза, откидывая назад свои огненно-рыжие волосы.       — Конечно, не серьёзно, Гермиона, — с лёгкой насмешкой в голосе ответила она. — И да, это, возможно, ерунда, но это прикольная ерунда! Разве тебе не хочется немного развлечься?       Гермиона захлопнула книгу с громким стуком, от которого один из младшекурсников у камина вздрогнул и обернулся.       — Бессмысленная трата времени даже для развлечения, — заявила она твёрдо. — Профессор Макгонагалл всегда говорит, что гадание — самая неточная область магии.       — Ой, не начинай, — фыркнула Джинни и принялась тасовать карты с неожиданной ловкостью. — Я же не предлагаю предсказывать будущее Министерства магии или что-то в этом роде.       Она повернулась к Грейс, в её карих глазах заплясали озорные огоньки.       — Можно я на тебе попробую? Обещаю, никаких предсказаний неминуемой гибели, как у Трелони.       Грейс невольно усмехнулась, вспомнив третий курс. Но несмотря на те события и всё то, что ей стало известно о настоящем пророчестве, к этой идее Джинни она относилась именно как к развлечению.       — Давай, — согласилась Грейс, выпрямляясь и садясь по-турецки.       Джинни просияла, а Гермиона, несмотря на своё скептическое отношение, придвинулась ближе, откладывая книгу в сторону.       — Итак, — произнесла Джинни заговорщицким тоном, — на что будем гадать?       Она игриво поиграла брови, явно намекая на романтический аспект. Грейс знала, что Джинни имеет в виду Маклаггена, который в последнее время всё чаще стал появляться рядом. Особенно после того, как ему удалось пробиться в команду по квиддичу, пусть и на позицию загонщика.       Но мысли Грейс неожиданно для неё самой обратились к совсем другому образу — высокому, бледному, с глазами цвета свежей крови. Образу, который преследовал её в снах и наяву. Волдеморту.       — Давай на учёбу, — пошутила она, чтобы скрыть внезапное смятение от собственных мыслей.       — На учёбу не надо гадать, — фыркнула Гермиона. — Нужно просто учиться, и тогда всё получится.       Джинни скорчила такую гримасу, словно ей на завтрак вместо любимых бутербродов с джемом предложили холодную овсянку без сахара.       — Грейс, ты же шутишь? — с надеждой спросила она.       Грейс не смогла сдержать усмешку, но быстро приняла серьёзный вид.       — Ладно, — протянула таким тоном, будто делала великое одолжение. — Давай погадаем на одного человека.       На лицо Джинни вернулась довольная улыбка, а в глазах Гермионы, несмотря на её показное неодобрение, явно вспыхнула искорка интереса.       — И на кого же? — спросила Джинни, подаваясь вперёд с нетерпением.       — Не скажу, — твёрдо ответила Грейс, чувствуя, как в груди что-то сжимается при мысли о нём.       Джинни лишь загадочно улыбнулась и протянула колоду карт.       — Тогда просто возьми карты в руки. Подержи немного, подумай о человеке, — она выделила последнее слово интонацией, многозначительно подмигнув, — и задай колоде конкретный вопрос о нём. Или о вас, — снова поиграла бровями. — А потом помести её на эту подставку.       Джинни указала на странный предмет, который Грейс поначалу приняла за обычную шкатулку. Это был небольшой чёрный куб, расположенный между ними на полу. Его поверхность казалась матовой, почти бархатистой, но при этом создавалось впечатление, что он не отражает свет, а поглощает.       — Вопрос нужно произнести вслух, — добавила Джинни. — Иначе карты запутаются.       Грейс взяла колоду, и по её ладони пробежала лёгкая дрожь. Образ бледного лица с рубиновыми глазами мгновенно всплыл в сознании. Вопросов было так много…       Что связывает их, кроме пророчества? Почему их связь становится сильнее? Что будет дальше? Когда начнётся настоящая война? Как она закончится? Он её убьёт? Хочет ли он вообще её убивать?       Грейс не относилась к этому гаданию серьёзно — всего лишь игра, детская забава. Но столько вопросов без ответов теснилось в голове, что уже даже картам хотелось поверить.       — Что нас ждёт в будущем? — наконец произнесла она, стараясь, чтобы голос звучал обыденно. Вопрос можно было понять двояко — и о Маклаггене, как наверняка подумают девочки, и о том, кого она действительно имела в виду.       — О-о-о… — довольно протянула Джинни, выразительно расширив глаза. — Нас. В будущем. Как интересно.       Грейс никак на это не отреагировала — молча опустила колоду на чёрную подставку. Мгновение ничего не происходило, а затем колода дрогнула. Вокруг подставки воздух резко потемнел, карты приподнялись и начали быстро перемешиваться. Они сталкивались и пересекались, оставляя за собой мерцающие следы, а затем замерли и плавно опустились обратно. Серебристое сияние угасло, тьма растворилась за пару секунд.       — Стоит сказать, что выглядит это эффектно, — неожиданно признала Гермиона, слегка наклонившись вперёд.       — Билл всегда дарит мне что-то особенное, — с ноткой гордости ответила Джинни, осторожно поднимая колоду. — Вернёмся к делу. Классическое толкование требует трёх карт для ответа на один вопрос.       Она медленно выложила первую карту изображением вверх. На ней была нарисована изящная женская фигура, стоящая перед зеркалом, но отражение в зеркале показывало не её, а множество разных лиц, наслаивающихся друг на друга, словно призрачные маски.       — Карта множественности, — задумчиво произнесла Джинни. — Обычно означает, что в человеке живёт больше, чем кажется на первый взгляд. Скрытые стороны личности, которые проявляются в разных обстоятельствах. Или… — она сделала демонстративную паузу, — влияние других на формирование характера.       Грейс почувствовала странное беспокойство, глядя на переплетающиеся лица в зеркале карты. Что-то в этом изображении казалось до болезненности знакомым, хотя она не могла понять, что именно.       Гермиона нахмурилась:       — И какое это отношение имеет к тому, что с ними будет?       Джинни оживилась, входя в роль толковательницы:       — Ну смотри. Когда эта карта выпадает в раскладе на отношения, — на последнем слове Грейс едва не передёрнуло, — она говорит о том, что рядом с этим человеком ты можешь открыть в себе совершенно новые стороны. Или наоборот — увидишь в нём то, чего раньше не замечала.       Грейс поморщилась. Какие к чёрту отношения?! Речь же о том, что их ждёт в будущем. Война, противостояние, попытки уничтожить друг друга… И она при таком раскладе откроет в себе скрытые стороны личности? Ну да, наверное… Например, желание убивать — пусть оно и направлено лишь на одного недочеловека. А что нового ей удастся узнать о Волдеморте? Что он втайне любит читать романы? Или коллекционирует засушенные цветы? Какой же бред!       — Давайте дальше, — поторопила Гермиона, с любопытством глядя на колоду карт.       Грейс лишь кивнула на вопросительный взгляд Джинни, и та выложила вторую карту. На ней был изображён мужчина в тёмной мантии, стоящий на краю пропасти. В одной руке он держал пылающий факел, а вокруг другой руки туго обвивалась красная верёвка. Было неясно, собирается ли он использовать факел, чтобы освободиться от пут, или швырнуть его в пропасть, оставшись в плену.       — Карта перехода, — пояснила Джинни, обведя пальцем силуэт мужчины. — Момент принятия решения, которое изменит всё. Видите верёвку? Она символизирует текущую эмоцию человека, связанную с тобой, Грейс. А факел — это выбор. Либо он сожжёт то, что держит его сейчас, и всё изменится на противоположное. Либо откажется от огня и останется с тем, что есть, но тогда эмоция станет ещё сильнее.       Грейс невольно хмыкнула. Что Волдеморт чувствовал к ней? Ненависть. И ненависть сменится чем? Любовью?!       — Ну, если говорить о Кормаке, то он определённо переживает какой-то переходный момент, — усмехнулась Гермиона. — Сначала ведёт себя как полный болван, а потом вдруг пытается играть роль джентльмена. Типичный случай — парень не знает, как показать, что ты ему нравишься.       Джинни хмыкнула, а Грейс откровенно рассмеялась. Не из-за Маклаггена, а из-за возникшего в голове образа влюблённого Волдеморта. Гермиона тоже улыбнулась, хотя определённо не понимала, что именно показалось Грейс таким забавным.       Когда смех окончательно стих, Джинни медленно перевернула третью карту. Изображение было поразительным и пугающим одновременно: две фигуры, мужская и женская, словно танцевали в воздухе, окружённые вихрем из света и тьмы. Их руки переплетались, но невозможно было понять — обнимают ли они друг друга или сражаются. Вокруг них кружились противоположные руны — жизни и смерти, огня и льда, солнца и луны.       — Карта неразрывной связи, — прошептала Джинни, и в её голосе прозвучала нотка благоговения. — Это очень редкая карта. Означает судьбоносную связь между двумя людьми, которую невозможно разорвать, как бы они ни пытались. Связь, которая сильнее смерти, сильнее времени, сильнее их воли.       Первые две карты оказались настолько абсурдными, а потому Грейс окончательно перестала воспринимать всё это всерьёз. Мысль о том, что она гадает на Волдеморта, пока Джинни рассуждает об их «отношениях», казалась до того нелепой, что хотелось снова рассмеяться. Грейс даже представила выражение его лица, если бы он узнал об этом, и едва удержалась от очередного приступа веселья.       Джинни же выглядела разочарованной и немного озадаченной.       — Это всё звучит слишком… возвышенно для Кормака, — произнесла она с лёгким недоумением. — Судьбоносная связь сильнее смерти? Он даже запомнить не может, что ты не любишь тыквенный сок.       — А если Грейс и не о Маклаггене спрашивала? — неожиданно заметила Гермиона.       Грейс невольно напряглась. Проницательность Гермионы иногда была совсем не к месту. Но отвечать не пришлось — в гостиную вошёл Кормак с несколькими парнями со своего курса. Все они выглядели уставшими и потрёпанными — вместо обычных развлечений готовились к очередному предварительному экзамену у Снейпа, который усердно гонял семикурсников ради их успешной сдачи ЖАБА. Грейс могла лишь порадоваться, что она пока ещё на шестом.       Увидев её, Кормак сразу просиял искренней улыбкой. Он нравился ей именно таким — открытым и естественным, когда не пытался из себя кого-то строить.       — Грейс, — обратился он, подходя ближе. — Я хочу прогуляться до Хогсмида. Составишь мне компанию?       Грейс с облегчением ухватилась за его предложение — отличный способ уйти от неудобного вопроса Гермионы.       — Конечно, — согласилась она, принимая его протянутую руку, чтобы встать.       Джинни с лёгкой улыбкой собирала карты, а Гермиона снова углубилась в чтение, давая понять: тема закрыта и Грейс может делать всё, что хочет.

○ ○ ○

      Морозный воздух наполнял лёгкие, превращая каждый выдох в облачко пара. Грейс с Кормаком возвращались из Хогсмида, когда последние лучи зимнего солнца окрасили небо в нежно-розовый цвет. Вечер выдался на удивление лёгким — в «Трёх мётлах» они грелись горячим шоколадом с корицей, смеялись над шутками друг друга. На несколько часов Грейс действительно забыла обо всём.       Когда они вступили на территорию замка, Кормак вдруг наклонился и зачерпнул пригоршню снега.       — Только не говори, что ты сейчас… — Грейс не успела закончить фразу, как снежок просвистел в паре сантиметров от её уха.       — Промазал! — торжествующе воскликнула она, наклоняясь к небольшому сугробу.       Её снежок угодил ему прямо в плечо, оставив на тёмном пальто белый след. Кормак театрально схватился за место «ранения» и рухнул на колени. Его лицо исказилось в притворной агонии, словно он был сражён смертельным заклинанием. Всё это представление, впрочем, не мешало его ловким пальцам украдкой сгребать снег для нового снаряда.       Грейс не стала дожидаться его контратаки — бросилась бежать. Позади послышался шорох — Кормак вскочил на ноги и помчался за ней. Мимо неё пролетел ещё один снежок, и она громко рассмеялась.       — Мы не на мётлах, Грейс! — крикнул Кормак, который явно уже был гораздо ближе. — Далеко не убежишь!       — А ты попробуй догони! — усмехнулась Грейс, чувствуя, как адреналин и морозный воздух пьянят её.       Она петляла между деревьями, прячась за стволами, и отстреливалась наспех слепленными снежками. Раньше, когда Кормак пытался произвести на неё впечатление перед другими, он казался ей напыщенным и самовлюблённым. Но сейчас, когда они остались вдвоём, в нём проступило что-то совсем другое: непосредственность, почти детская радость от простой игры, искренность в каждом слове. Это неожиданно нравилось Грейс — видеть его настоящего.       Кормак прибавил скорость и почти настиг её, когда она резко свернула за огромный дуб. Но почва оказалась слишком скользкой — Грейс потеряла равновесие и начала падать назад. Кормак среагировал молниеносно: одним прыжком преодолел разделяющее их расстояние и подхватил её, обвив руками за талию.       — Я же говорил, что поймаю, — произнёс он, но уже не с шутливым превосходством, а почти шёпотом.       Его светлые волосы растрепались во время погони, а голубые глаза казались ярче из-за раскрасневшихся от мороза щёк. Снежинки оседали на его густых ресницах и таяли, оставляя крошечные капли. Оказавшись так близко к нему, Грейс особенно остро ощутила разницу в росте — приходилось запрокидывать голову, чтобы видеть его лицо. Её взгляд невольно опустился на его губы — они казались такими тёплыми на фоне зимнего холода, что ей вдруг захотелось узнать, действительно ли это так.       Кормак медленно поднял руку и бережно смахнул снежинку с её щеки. Этот простой жест вызвал внутри Грейс трепет, которого она не ожидала.       — Ты замёрзла, — сказал он.       — Нет, — выдохнула Грейс, понимая, что дрожь вызвана совсем не холодом.       Она никогда раньше ни с кем не целовалась — не до этого было с постоянной угрозой от Волдеморта, с опасностями, которые подстерегали на каждом шагу. Но сейчас, в объятиях Кормака, под мягко падающим снегом, ей впервые захотелось просто быть обычной девушкой — без шрама, без пророчества. Просто шестнадцатилетней Грейс, которая может позволить себе испытать первый поцелуй.       Кормак, словно прочитав мысли, крепче сжал руки на её талии, притягивая ближе. Всё теперь казалось одновременно мучительно медленным и головокружительно быстрым. Он наклонился к Грейс, его дыхание обожгло кожу. Мгновение — и его губы коснулись её, невесомо, словно он проверял реакцию. Это прикосновение, такое мимолётное, вызвало у Грейс волну неожиданно ярких ощущений.       Кормак немного отстранился, вглядываясь в её лицо, будто спрашивая разрешения продолжить. Грейс невольно подалась вперёд, давая понять, что не возражает. Тогда он снова поцеловал её, но уже смелее. Он захватывал то верхнюю, то нижнюю губу, нежно посасывая. Грейс, поначалу неуверенная, стала отвечать, повторяя его движения.       Что-то внутри неё распускалось, расцветало — тепло разливалось по телу, вытесняя мысли, заботы, страхи. Впервые за долгое время она чувствовала себя действительно свободной, будто реальность со всеми её ужасами отступила, оставив только этот момент, только это ощущение близости.       Кормак провёл языком по её нижней губе, явно желая углубить поцелуй, и Грейс уже была готова ответить, когда внезапно услышала в своей голове холодный голос, полный презрения:       «Мой аппетит и без того испорчен твоими сопливыми переживаниями, Грейс. Но если ты позволишь этому слюнявому болвану залезть языком тебе в рот, клянусь, я найду способ оказаться там лично, чтобы прекратить это отвратительное зрелище».       Грейс резко отпрянула. Холод, не имеющий ничего общего с зимним морозом, пронзил всё тело. Жар, что разливался по венам, исчез в одно мгновение. Она застыла, широко распахнув глаза, не веря происходящему. Этот голос… Она не могла ошибиться. Волдеморт.       Кормак растерянно моргнул, его руки всё ещё лежали на её талии.       — Грейс? Что-то не так? — В его голубых глазах мелькнуло беспокойство, смешанное с неуверенностью. — Я сделал что-то не то?       Она судорожно выдохнула, лихорадочно прислушиваясь к тому, что происходило глубоко в сознании. Ей не пришлось долго напрягаться. Его голос прозвучал снова, на этот раз с оттенком удовлетворения:       «Хорошая девочка. А теперь отойди от него. Твоя жизнь и так оборвётся раньше, чем ты успеешь состариться, но у тебя есть шанс — прямо сейчас — сохранить его жалкое существование».       Ужас накрыл Грейс внезапно и оглушительно. Но не из-за упоминания о её смерти — это знание давно поселилось где-то глубоко внутри. Нет. Страх сковал её из-за другого: Волдеморт был в её голове. Как она бывала в его. И происходящее вызывало вопрос, от которого дрожь пробежала по спине: первый ли это раз? Или он уже проникал в её мысли раньше, наблюдая, слушая, находясь настолько близко, что она даже не чувствовала его присутствия?       И что ещё более странно — шрам не болел. Всегда, когда она попадала в его сознание, боль раздирала лоб, словно кто-то прижигал кожу раскалённым клеймом. А сейчас ничего. Как будто его присутствие в её голове было чем-то естественным.       — Грейс? — голос Кормака звучал почти испуганно.       Она отшатнулась, выныривая из своего внутреннего диалога. Его лицо, ещё минуту назад такое родное, теперь казалось частью совершенно другого мира — мира, в который ей не суждено вернуться.       — Кормак, — произнесла она хрипло, как будто долго кричала. — Всё было… здорово. Правда. Но мне нужно идти. Пожалуйста, — Грейс начала пятиться в сторону замка, — не иди за мной сейчас. Я потом всё объясню.       Последние слова вырвались автоматически, хотя она прекрасно понимала, что никогда не сможет рассказать ему правду. Как объяснить, что в её голове сейчас находится сам Волдеморт? Как оправдаться за своё поведение, не раскрыв тайну, которая могла стоить жизни им обоим? Кормак наверняка считал её сумасшедшей. Возможно, так оно и было.       «О да, непременно расскажи ему всё, — насмешливо протянул Волдеморт. — Уверен, он оценит твою искренность. Особенно когда в его пустой голове появится извращённая мысль, что вместе с тобой он целовал и меня. Какая интимная ситуация, не находишь?»       Грейс лишь сжала зубы, сдерживая язвительный ответ. Кормак сделал нерешительный шаг в её сторону, но остановился. Что-то в её глазах, видимо, заставило его передумать.       — Ладно, — сказал он наконец, приподнимая руки в капитулирующем жесте. — Как скажешь. Поговорим потом.       Грейс ощутила невероятную благодарность за то, что он не стал настаивать. Коротко кивнув, она развернулась и быстрым шагом направилась к полю для квиддича — сейчас там точно никого не было.       Когда Кормак скрылся из виду, прошипела:       — Проваливай из моей головы!       Только теперь шрам отозвался лёгкой пульсацией — как напоминание о том, что её сопротивление чему-то мешало. Будто присутствие Волдеморта в её сознании уже стало нормой, а боль возникала, лишь когда она пыталась с этим бороться.       В ответ раздался тихий смех, который вызвал неконтролируемую волну воспоминаний: атриум Министерства, дуэль между Дамблдором и Волдемортом, а потом… потом агония, которая раздирала изнутри, и этот же голос, убеждающий, что все предали её, что её место — рядом с ним.       «Ты действительно думаешь, что я хотел оказаться здесь? — раздражённо спросил Волдеморт. — Это всего лишь реакция на твои глупые переживания. Ты ведь тоже проникаешь в моё сознание, когда я испытываю яркие эмоции, не так ли?»       Отвечать ему она не собиралась. Говорить с Волдемортом — значит признать реальность происходящего, а этого Грейс пока не была готова сделать. Но, конечно, он прав. Её действительно затягивало в его сознание лишь в моменты сильнейших эмоций: ярости, торжества, иногда даже странного удовлетворения. А теперь и он стал проникать в её разум по тому же принципу. Но как у него получалось разговаривать с ней?       Грейс остановилась у одной из трибун и, сняв очки, устало потёрла переносицу пальцами. Глаза болели — к вечеру заклинание Гермионы, уменьшающее линзы, переставало действовать. «Нужно купить новые очки», — проскользнула мысль, и Грейс удивилась. В её голове находился Волдеморт, а она думала о такой мелочи?       Но что-то подсказывало: это внезапное улучшение зрения и усиление влияния Волдеморта были как-то связаны. Гермиона несколько раз намекала на это, пыталась осторожно расспросить. Вот только Грейс сама не знала ответов. Всё, что происходило с ней в последнее время, не поддавалось логическому объяснению.       «Не хочешь говорить? — Волдеморт снова вклинился в поток её размышлений. — А я-то надеялся, что днём ты продемонстрируешь хотя бы зачатки остроумия, в отличие от наших ночных встреч».       Это была жестокая издёвка — во снах он не разговаривал с ней. Он лишь заставлял переживать чужие смерти, погружал в удушающее отчаяние.       Эмоции, только что схлынувшие, вновь поднялись тёмной волной. Грейс ощутила такую жгучую потребность уязвить его, что не смогла сдержаться.       — Я уничтожила медальон, — резко бросила она, ожидая взрыва его ярости, шквала боли от шрама.       Но в ответ — ничего. Абсолютно никаких эмоций. Лишь спокойный вопрос:       «Ты хочешь поговорить об этом?»       Он настолько выбил из колеи, что Грейс на мгновение потеряла дар речи. Волдеморт говорил так, словно был врачом, который выслушивал жалобы пациента. Словно речь шла о чём-то, что его вовсе не касалось. Это разозлило её ещё сильнее.       Почему она не может добиться от него желаемого отклика? Неужели ему действительно наплевать на собственную душу? Хотя, судя по тому, что он её распилил и раскидал по разным предметам, видимо, да. Но ведь она уничтожила целую его часть! Почему он так чертовски спокоен?!       «Вот такие эмоции мне гораздо больше по вкусу, чем та слащавая мелодрама, из-за которой я оказался в твоём ограниченном сознании, — в его голосе слышалась улыбка. — И всё же… Скажи мне, Грейс, зачем ты упомянула о медальоне?»       Волдеморт словно точно понимал, что отсутствие его реакции выводит её из себя сильнее, чем любая агрессия. Грейс не хотела с ним говорить, не хотела играть в его игры. Она собрала все силы, сконцентрировалась и попыталась возвести ментальный щит, представив его как толстую стену из непроницаемого льда между своим сознанием и чужим присутствием.       И, к её удивлению, это сработало. Или, скорее, Волдеморт сам пошёл на уступку — прозвучал его тихий смех, а затем резко оборвался. Грейс прислонилась спиной к трибуне и медленно скатилась вниз, в сугроб. По щекам потекли слёзы — от чистого бессилия, от абсурдности происходящего, от смертельной усталости.       Может, это просто очередной кошмар? Но нет, это жестокая реальность. Мокрый снег под ладонями, тяжёлый комок в горле, обжигающие слёзы на щеках — всё это было слишком настоящим.       Грейс не могла найти ни одного объяснения тому, почему Волдеморт так нейтрально отнёсся к вести о своей «маленькой смерти». Кроме того, что он просто смирился и принял это как неизбежность. Но в его спокойствии таилось что-то зловещее, словно он знал такое, что превращало все её маленькие победы в иллюзию.