Глава 22. Связь. Тёмная метка

      Грейс проснулась от настойчивых требований организма. Тело же казалось непривычно отдохнувшим — никаких стискивающих шорт на бёдрах, никакой прилипшей к спине футболки. Только чёрная рубашка Волдеморта приятно скользила по коже, и это осознание заставило её поморщиться.       Нужно было переодеться, прежде чем выходить из комнаты. Да, рубашка скрывала тело куда больше привычной одежды, но что-то в этом казалось слишком интимным. Словно она позволила ему коснуться себя невидимыми руками, обнять тканью, которая хранила память о нём. Однако организм отказывался давать время на смену гардероба.       Грейс поспешно соскользнула с кровати, босыми ногами коснулась холодного пола и направилась к двери. В доме царила мёртвая тишина — судя по всему, Волдеморт отсутствовал. А она крепко спала и не услышала, как он уходил. В этот раз ей удалось уснуть — усталость оказалась сильнее страха снова встретиться с ним в переплетении их сознаний, где границы между «я» и «он» становились опасно размытыми.       Спустившись по лестнице, Грейс юркнула в ванную комнату, надеясь так же быстро вернуться наверх. Но при выходе отражение в зеркале заставило её замереть. Во сне она тоже видела себя — только не здесь, а в пещере, где хранился медальон Слизерина. В той самой водной глади, которую поднял Волдеморт взмахом палочки, чтобы она могла смотреть на него его же глазами. Видеть его злую усмешку перед тем, как он обрушит на неё лавину чужих ощущений — последних моментов жизни Регулуса.       Но в этом сне ничего подобного не было — она просто смотрела на себя, а затем её образ помутнел, исказился. Мгновение — и её уже пожирал взглядом Волдеморт с незнакомым ей голодом. Невольно вспомнились его слова о том, что ему было бы любопытно узнать, передаются ли через их связь иные яркие ощущения. И природа тьмы, таящейся в бордовых глазах, приобрела неприятный до дрожи смысл.       Грейс непроизвольно провела ладонями по плечам, будто пытаясь стереть невидимую паутину отвратительных воспоминаний. Ощутив под пальцами дорогую ткань его рубашки, резко отдёрнула руки. Вчера Грейс тёрла её мылом очень долго, желая удалить из каждой ниточки его запах навсегда. И рубашка действительно пахла исключительно свежестью — только лучше от этого не становилось.       Конечно, Грейс могла спать в собственной одежде, но джинсовые шорты и футболка были крайне неудобными — постоянно скручивались и натирали кожу. Она надеялась, что Волдеморт наконец решит проблему с её гардеробом. Ей совершенно не важно было, какие именно вещи он принесёт — лишь бы не свои личные.       На этой мысли она услышала, как открывается входная дверь, и насторожилась, прислушиваясь к чужим шагам. Сердце ёкнуло — неужели он вернулся? Но походка была более лёгкой, да и связь никак не усилилась, не отозвалась привычным теперь напряжением.       Грейс осторожно приоткрыла дверь ванной и выглянула в коридор. На пороге стоял Барти Крауч-младший — он вешал свою чёрную мантию на крючок и тихонько мычал под нос какую-то весёлую мелодию. У него явно было превосходное настроение — Грейс редко видела его в каком-то ином состоянии. Он либо психовал, либо ехидно подкалывал всех подряд, но при этом оставался расположенным к диалогу. Никаких полутонов — только крайности.       — Грейс, — довольно протянул он, подняв с пола объёмный чёрный рюкзак. — Теперь я понимаю, почему милорд повелел мне притащить тебе кое-какие вещички. — Его взгляд скользнул по рубашке, которая болталась на её фигуре. — Ты уже принялась обворовывать его гардероб?       Грейс почувствовала, как кровь предательски приливает к щекам. Поняв, что скрывать от Барти факт «заимствования» уже поздно, она решительно шагнула в коридор и закрыла за собой дверь.       — Ты принёс мне одежду? — спросила она, стараясь придать голосу уверенность, но интонация всё равно получилась робкой.       Барти театрально вздохнул и прижал руку к сердцу:       — Тогда ты радовалась еде, теперь — одежде. Скажи, когда же ты наконец начнёшь радоваться мне?       Грейс пожала плечами и машинально оттянула край рубашки вниз, хотя та и так прикрывала всё, что нужно.       — Когда ты станешь едой или одеждой? — предположила она и поморщилась от собственной глупой шутки.       К счастью, Барти не стал комментировать её неловкость. Он лишь усмехнулся, явно посчитав её замешательство забавным, и направился на кухню, бросив по пути:       — Пока ты просыпаешься, я выпью кофе. А потом будем тебя наряжать. — В последних словах звучала нескрываемая насмешка.       Грейс кивнула и метнулась по лестнице наверх, чтобы переодеться и привести волосы в порядок. Но, войдя в комнату, остановилась на пороге. Нагайна медленно заползала на её кровать, массивное тело волнами перетекало через край матраса.       Комната была залита мягким утренним светом, а постель наверняка всё ещё хранила тепло. Грейс уже заметила за змеёй эту слабость — тягу к любым тёплым местам, которая, вероятно, свойственна всем хладнокровным. Но видеть её здесь, на собственной территории, было непривычно до отвращения.       — Проваливай из моей комнаты, — прошипела Грейс сквозь зубы.       — Здесь ничего твоего нет, — невозмутимо ответила Нагайна, укладывая голову прямо на подушку.       Сейчас не было времени затевать серьёзную разборку. Да и как именно бороться с этой тушей? Но Грейс мысленно поставила себе задачу: довести эту тварь до того, чтобы та её укусила. Волдеморту тоже будет «приятно» ощутить боль через их связь. К тому же аргумент в свою защиту уже готов: Нагайна сама спровоцировала конфликт, захватив её кровать. Грейс невольно усмехнулась — такими темпами у неё есть все шансы превратиться в законченную мазохистку.       — Не уползай, — бросила она змее, натягивая шорты и футболку. — Я вернусь, и мы продолжим этот разговор.       Нагайна ничего не ответила, и Грейс вылетела из комнаты. Барти уже устроился в гостиной с дымящейся чашкой кофе и задумчиво смотрел в окно. На его лице было редкое выражение серьёзности, но стоило ему обернуться к Грейс, как губы тут же растянулись в знакомой ухмылке.       — Это тебе, — он кивнул в сторону рюкзака, лежащего у дивана.       — За тобой посуду мыть не буду, — предупредила Грейс, указав на чашку в его руке. — Я здесь не в качестве домработницы.       Барти неожиданно рассмеялся — искренне и громко, что весьма удивило. Её слова трудно было назвать блестящей шуткой.       — Да я уже из твоей речи на собрании понял, что подобные услуги ты готова оказывать исключительно милорду, — успокоившись, произнёс он и сделал неспешный глоток кофе.       Видимо, Барти быстро просчитал её логику и пришёл к выводу, что в своей абсурдной речи она ссылалась на бытовые проблемы. Именно это его так развеселило. Она ничего не ответила и потянулась к рюкзаку.       Внутри обнаружились серые футболки из плотного хлопка, несколько пар свободных тёмных брюк и лёгкая мантия. Всё строгое, практичное, без намёка на женственность. Грейс порадовало отсутствие платьев, юбок и прочих не особо удобных в её положении вещей. Единственное, что смущало — одежда явно была мужской, хотя по размеру могла подойти.       Грейс отпустила рюкзак обратно на пол и внимательно посмотрела на Барти.       — Чьи это вещи?       — Теперь твои, — коротко ответил он, не собираясь вдаваться в подробности.       — Кому они принадлежали до меня? — не унималась Грейс. Она очень сомневалась, что Барти, а уж тем более Волдеморт, специально ходил по магазинам, выбирая ей гардероб.       — Был один парень, — протянул Барти, поставив чашку кофе на столик. — Очень стремился стать Пожирателем Смерти, но не вышло.       — Был?       — Да, был. А теперь нет. Не сумел оправдать ожиданий, — Барти пожал плечами с показной беззаботностью. — Что поделаешь? Не всем дано.       Грейс с трудом сдержала нецензурные слова в адрес Волдеморта. Он отдал ей одежду с трупа? С парня, которого, возможно, сам же и убил?       — Тебя не должно это волновать, — продолжил Барти, изучая её лицо с любопытством. — Парнишка хотел стать плохим, собирался бороться против твоего драгоценного Ордена. — В его голосе слышались откровенно издевательские нотки. — Ты ведь всё ещё цепляешься за светленькие идеалы Дамблдора, верно? А прикончить парочку Пожирателей в рамках этих идеалов — да это же святое дело! Во имя торжества Света, — он театрально всплеснул руками. — Так чего тут рефлексировать? Радуйся, что хоть какая-то польза от мальчишки осталась.       Грейс сжала кулаки. Она не считала этого неизвестного ей парня однозначно плохим. Он мог просто запутаться или быть вынужденным играть по чужим правилам, как тот же Драко. Ей невольно вспомнилось беспокойство, с которым Малфой спрашивал, действительно ли она перешла на сторону Тёмного Лорда. Он точно не радовался всему происходящему, а был лишь безвольной пешкой войны. И этот погибший парень, возможно, имел схожую судьбу.       Но озвучивать мысли Грейс не собиралась — вместо этого решила опровергнуть слова Барти об Ордене.       — Дамблдор не одобряет убийства. Он не был рад, когда я… — она замолчала, не в силах закончить фразу.       — Сожгла семерых на фабрике? — деликатно уточнил Барти, и Грейс кивнула. — О, конечно, он вряд ли одобрил бы вслух такой поступок. Но он же сделал особый акцент на том, что среди погибших было трое его людей, верно?       Грейс хотела бы возразить, что это не так, но ведь Дамблдор действительно делал акцент именно на членах Ордена. Ибо и для него, и для неё жизни союзников были важнее жизней врагов. И это нормально, разве нет? Но Грейс не могла предположить его реакцию в случае, если она сожгла бы только людей Волдеморта — стал ли бы он винить её или промолчал.       — Полагаю, так оно и есть, — произнёс Барти, не дождавшись от неё ответа. — Старик тоже не против убийств, как и его шавки из Ордена. Всё же во благо, как они считают. Только вот у многих людей понимание «блага» сильно разнится, не находишь?       — Но я убила их не во благо кому-то, — тихо сказала Грейс, анализируя лишь собственные мотивы. — Это была случайность.       — Понимаю, — спокойно кивнул он и, неожиданно поднявшись с кресла, пересел к ней на диван.       Грейс не знала, зачем он это сделал. Какой-то способ дополнительного давления? Попытка добиться расположения, вторгнувшись в её личное пространство? Но она не отшатнулась — лишь крепче сжала ручки рюкзака.       — Ты жалеешь об этом? — аккуратно спросил Барти.       Было очень странно слышать подобный вопрос именно от него. Грейс казалось, что он вообще не испытывает угрызений совести, убивая кого-то. Тогда какой ему интерес знать её чувства по поводу смерти?       Но она всерьёз задумалась над его вопросом. Если бы у неё была возможность вернуться в прошлое и изменить что-то, что бы она сделала? В той ситуации иного решения просто не имелось — она не понимала плана Дамблдора по выходу из ловушки и спасению остальных. Тогда ею двигали страх и отчаяние. Сейчас, возможно, легко анализировать произошедшее, но какой в этом толк? Ничего уже не изменить.       — Нет, — ответила она, не отводя взгляда от потухшего камина. От дров остался лишь серый пепел — их было не вернуть, они сгорели ради цели. Как и те люди.       — Хорошо, — коротко сказал Барти и откинулся на спинку дивана, словно тема была исчерпана.       Грейс наконец повернулась к нему. Он устало прикрыл глаза, и длинные светлые ресницы отбросили тени на бледную кожу. Его соломенные волосы были слегка растрёпаны, а черты лица расслаблены — никакой ехидной ухмылки и изогнутых в насмешливом удивлении бровей. В этот момент он выглядел обычным молодым мужчиной. Не напоминал того безумца из картин Омута памяти — безумца, который бился в конвульсиях во время суда, выкрикивая слова о преданности Тёмному Лорду.       Грейс вдруг осознала, что рядом с ним чувствовала себя комфортно. Возможно, ей просто больше не с кем было общаться — только с Волдемортом, а с ним о комфорте говорить не приходилось. Барти же вёл себя стабильно и даже довольно мило, как бы странно это ни звучало применительно к Пожирателю Смерти.       — Почему ты разговариваешь со мной? — спросила она, и Барти лениво приоткрыл один глаз. — Ты ведь мог просто отдать рюкзак и уйти.       — Мне любопытно, — ответил он и с удовольствием потянулся, — почему ты вдруг стала представлять такой интерес для милорда. Именно сейчас. — Его голос стал задумчивым. — Но спрашивать об этом напрямую у тебя, а уж тем более у него, я точно не рискну. Предпочитаю найти ответ самостоятельно. — Его губы снова растянулись в улыбке. — Хотя одновременно понимаю: если случайно наткнусь на правду, то наверняка потеряю память. А то и жизнь. Я прав?       Грейс усмехнулась, и в этом звуке даже ей слышалась горечь. Неужели она действительно надеялась на то, что сама по себе может быть кому-то интересна? Как Грейс Поттер, а не как дополнение Тёмного Лорда? Невольно вспомнились его слова о том, что без него она стала бы очередной посредственностью. Видимо, он был прав. Как всегда, прав.       — Сомневаюсь, что он тебя убьёт, — наконец произнесла она и снова посмотрела на камин, дабы Барти не смог считать её истинные переживания по глазам. — Он тебя очень ценит, раз тебе известно об этом месте.       Барти неожиданно нахмурился и поджал губы, словно вспомнил что-то крайне неприятное.       — Ты слишком плохо знаешь милорда, Грейс, — тихо произнёс он безэмоциональным тоном.       Грейс едва сдержала смех. Он реально считал, будто понимает Волдеморта лучше неё?       Да, вполне вероятно, что доверие Тёмного Лорда можно было легко потерять, что люди для него в большинстве своём — расходный материал. И наверняка Барти не раз влетало за промахи — находясь в столь близком кругу, он жил будто на лезвии ножа. Сегодня он ценный последователь, завтра одно неверное движение — и от него останется лишь труп в канаве.       Но Грейс знала Волдеморта куда лучше — их связь не позволяла ей строить иллюзии относительно его натуры. И раз он доверил Барти находиться рядом с ней, своим крестражем, значит, то было заслужено. С последней мыслью внезапно пришло озарение:       — Это ведь ты наложил Фиделиус?       Барти просто кивнул, всё ещё хмурый и отрешённый. Грейс закатила глаза, вспомнив, как Волдеморт скрывал от неё личность своего помощника. И зачем было играть в загадки, если она могла узнать у Барти правду буквально на следующий день, когда он принёс ей еду? Очередная бессмысленная тайна ради тайны.       В этот момент Барти слегка сдвинулся на диване и сжал левую руку в кулак. Движение показалось непроизвольным, почти болезненным. Грейс перевела взгляд на его запястье — рукав рубашки был закатан, обнажая бледную кожу с отчётливо видимой Тёмной Меткой. Змея на ней вдруг пришла в движение, извиваясь в бесшумном танце вокруг черепа.       Грейс словно заворожённая прикоснулась кончиком указательного пальца к татуировке, и метка отозвалась, заполнив её разум чужими образами. Небольшая обветшалая комната с облупившимися обоями и разбитым окном. В углу лежал незнакомый мужчина — его лицо превратилось в месиво, а одежда пропиталась тёмными пятнами. Рядом с ним на корточках сидел Антонин Долохов, лениво покручивая палочку в пальцах.       Но мало того, что Грейс отчётливо видела это место — ей было известно, где именно оно находилось. Будь у неё палочка, она могла бы трансгрессировать туда прямо сейчас, не раздумывая ни секунды. И казалось, что если она этого не сделает — умрёт.       Грейс с трудом сглотнула и убрала руку от татуировки, ошеломлённо подняв взгляд на Барти. Тот смотрел на неё с не меньшим удивлением.       — Грейс, как ты?.. — начал он, но внезапно замолчал и резко вскочил с дивана. — Нет, не хочу знать. Мне срочно нужно идти. Извини, но посуду тебе всё-таки придётся помыть. — Он поправил рубашку с привычной небрежностью и подмигнул. — Зато в следующий раз я принесу что-нибудь вкусненькое в качестве компенсации за непосильный труд.       С этими словами он вышел из гостиной. Послышалось шуршание мантии, затем хлопок входной двери. Грейс же осталась сидеть неподвижно, осознав: Волдеморт призвал Барти. Метка показала место, куда тот должен был явиться немедленно.       Вот только что почувствовал сам Барти, когда она коснулась его? Он явно хотел что-то уточнить, но резко передумал — значит, их взаимодействие его встревожило. Возможно, он уловил отзвук магии Волдеморта — присутствие крестражей в ней, — но не сумел понять природу этого ощущения.       Грейс лишь надеялась, что он не станет глубоко копаться в этом. Ведь Барти сам говорил: чем ближе он подберётся к правде, тем больше рискует расстаться с памятью. А ей почему-то не хотелось, чтобы он её забыл. Совершенно не хотелось.