Глава 30. Отражение. Его правда

      Поздний вечер окутал поместье Реддлов тяжёлой тишиной, которую нарушало лишь ленивое потрескивание огня в камине. Грейс сидела на диване, поджав под себя ноги, и смотрела на языки пламени. Нагайна вытянулась позади — её массивное тело извивалось вдоль спинки, а голова покоилась на подлокотнике. Раздвоенный язык время от времени высовывался наружу.       Грейс до последнего откладывала этот момент. Весь день она находила себе занятия — листала книги из коллекции Реддлов, бродила по саду, даже пыталась медитировать, как когда-то учил Снейп. Всё что угодно, лишь бы не смотреть на груду газет на кофейном столике в гостиной.       Обычно Волдеморт приносил только «Ежедневный пророк» — и то скорее из желания посмеяться над очередными потугами Министерства представить ситуацию под контролем. Но сегодня на столе лежали «Придира», «Свободное перо», «Вечерний вестник» и даже какая-то региональная газетёнка из Шотландии.       Их выступление в Министерстве обсуждалось везде.       «ГРЕЙС ПОТТЕР — НОВОЕ ОРУЖИЕ ВОЛДЕМОРТА», — гласил заголовок первой полосы «Ежедневного пророка». Разумеется, эта ненавистная газета возглавляла стопку.       Грейс удивлённо уставилась на строчку. Не «Тот-Кого-Нельзя-Называть». Не «Сами-Знаете-Кто». Даже не «Тёмный Лорд», как иногда проскальзывало в последних статьях. Прямо и открыто — Волдеморт.       Скримджер показывал обществу, что Министерство не дрожит перед этим именем, не прячется за жалкими эвфемизмами. Но у этой медали была и обратная сторона. Чем чаще люди видели это имя в газетах, чем привычнее оно казалось их глазам — тем меньше становился страх. И это, безусловно, шло Волдеморту на пользу.       Грейс с неким отвращением взяла газету в руки. Вчитываться в статью желания не было — достаточно зацепиться взглядом за одну строчку, чтобы всё понять.       Невозможно поверить, что Грейс Поттер могла добровольно встать на сторону того, кто убил её родителей…       Грейс фыркнула. Забавно. Раньше их не останавливало писать, что она скатилась на тёмную сторону, что в ней проснулось нечто опасное. А теперь, когда за ней могли пойти массы, когда её слова на сцене Министерства нашли отклик — внезапно всё изменилось. Теперь она жертва. Бедная, запуганная девочка под чужим влиянием.       Она развернула газету, взгляд сразу упёрся в колдографию. Святой Мунго. Две каталки, целители в белых мантиях суетятся вокруг. Всё размыто, снято явно второпях — словно корреспондент пробрался туда, где ему быть не положено.       ЖЕРТВЫ ВОЛДЕМОРТА БОРЮТСЯ ЗА ЖИЗНЬ!       Малкольм и Элеонора Крессвеллы были обнаружены вчера вечером в заброшенном складе на окраине Лондона. Оба находятся в критическом состоянии. По данным Министерства, именно их личности использовали Волдеморт и Грейс Поттер для проникновения на торжественное мероприятие два дня назад.       Целители Святого Мунго борются за жизнь пострадавших. Главврач Мириам Редклифф заявила: «Мистер и миссис Крессвеллы получили тяжелейшие травмы, вызванные…»       Хвост Нагайны внезапно сместился, скользнув по краю столика. Стопка газет качнулась, и Грейс едва успела поймать «Свободное перо», которое лежало сверху.       — Можно аккуратнее? — бросила Грейс, недовольно посмотрев на змею.       — Это ты мешаешь мне спать, — прошипела Нагайна с явным раздражением. — Проваливай отсюда.       — Я вообще-то первая заняла диван.       — Меня это мало волнует.       Грейс закатила глаза и силой сдвинула хвост змеи со стола. Нагайна оскалилась в ответ, обнажив внушительные клыки, но на этом конфликт исчерпался. Привычная перепалка, не более.       «ВИДИТЕ ЖЕРТВ? А ИХ НЕТ!» — привлёк внимание заголовок газеты, зажатой в левой руке. «Свободное перо» издавалось подпольно и никогда не упускало случая уколоть Министерство. Грейс откинула «Ежедневный пророк» на стол и сконцентрировалась на статье.       Помните Альфреда Гримстоуна? Министерство объявило его жертвой Волдеморта вчера утром. Якобы его образ использовали Пожиратели Смерти, чтобы пробраться в здание Министерства, но перед этим изувечили до полусмерти. И теперь бедняга находится в больнице Святого Мунго между жизнью и смертью.       Наш корреспондент решил проверить эту очередную правду и узнал, что мистер Гримстоун прекрасно себя чувствует. В своём доме в Годриковой Впадине. Поливает петунии на подоконнике, пьёт огневиски и, судя по всему, даже не подозревает, что он «при смерти». Скорее, в неожиданно прекрасном отпуске.       Ниже шла колдография — окна дома, за которыми отчётливо виднелась фигура мужчины средних лет с лейкой и стаканом огневиски в руках. Он обернулся на шум, увидел колдокамеру и сразу же отскочил за штору.       Если Министерство бессовестно солгало о Гримстоуне — что мешает солгать о Крессвеллах? Может быть, «пострадавшая» супружеская пара авроров мирно попивает чай у камина, пока мистер Скримджер разыгрывает кровавый спектакль для напуганной публики?       Грейс медленно опустила газету на стол, всё ещё глядя на колдографию Гримстоуна, исчезающего за шторой. Напряжение в плечах чуть ослабло. Значит, Волдеморт сказал ей правду — что с аврорами всё в порядке, что Министерству оставили подсказку, где их найти. Достаточно лишь прийти в указанное место, забрать своих людей и быстро привести их в чувство после оглушения. Но Скримджер, разумеется, предпочёл другой нарратив.       Интересно, что на первую полосу «Пророка» Министерство вытащило информацию не о жертвах, а о ней — Грейс Поттер. Видимо, хотели увести внимание от того, что их безопасность дырявая как старый котёл, что Волдеморт просто вошёл через парадный вход и устроил представление под носом у всего Аврората. Если бы можно было умолчать — они бы с радостью это сделали. Но, к их сожалению, слишком много гражданских видело происходящее.       Поэтому Министерство признало правду, вот только со смещением акцентов — с собственной некомпетентности на ужасы, творимые Волдемортом. На жертв, на кровь, на беззащитных авроров, которых едва не убили ради оборотного зелья. И, разумеется, на неё саму.       Грейс провела ладонями по лицу и откинулась на спинку дивана, стараясь не задеть Нагайну. Всего три статьи, но они, казалось, высосали из неё все силы. Следующим на очереди был «Вечерний вестник», на первой полосе которого красовалась колдография с миссис Пруэтт. Похоже, она всё-таки решилась вступиться за Селену Йексли после разговора с Волдемортом.       Пламя в камине вспыхнуло ярко-зелёным, отбросив блики на стены гостиной. Грейс обернулась — из огня шагнул Волдеморт, отряхивая пепел с плеч. Его взгляд задержался на ней, потом переместился на Нагайну, и уголки губ тронула лёгкая улыбка.       Грейс мельком отметила, что он выглядит гораздо лучше, чем последние недели. Бледность кожи больше не казалась болезненной, а красные глаза будто горели ярче. Она знала причину — после выступления в Министерстве Волдеморт был в прекрасном настроении, и кошмары, наконец, оставили его в покое. А вместе с ним — и её.       Волдеморт опустился в своё любимое кресло и кивнул на газеты:       — Как тебе последние новости?       Грейс покрутила ладонью в воздухе — неопределённый жест, который мог означать что угодно: от «так себе» до «без комментариев».       — У тебя есть какое-то отношение к «Свободному перу»? — спросила она, пристально глядя на него. — Слишком уж удачно они разоблачили ложь Министерства насчёт Гримстоуна.       — Нет, — Волдеморт усмехнулся, словно вопрос его позабавил. — У них своя повестка. Они всегда были против Министерства — это их природа, а не моя заслуга. Я же для них фигура… — он наклонил голову в сторону, будто вспоминал слово, — сомнительная. В первую войну меня то демонизировали, то чуть ли не героем выставляли. Сейчас, вероятно, будет происходить ровно то же самое. Но пока они роют яму Скримджеру, мне незачем им мешать.       — А когда яма будет достаточно глубокой? — Грейс приподняла бровь.       — Когда я приду к власти, — ответил он без тени колебания. — Там и решу, что делать с этой газетой. Свободная пресса — замечательная идея, пока она понимает границы дозволенного.       Грейс хмыкнула. «Когда я приду к власти». «Когда», а не «если», будто этот вопрос уже решён, и осталось только дождаться.       Волдеморт несколько секунд молча смотрел на неё, затем неожиданно предложил:       — Не хочешь прогуляться?       Грейс моргнула, сбитая с толку. Они проводили вечера в гостиной — разговаривали, спорили, читали в тишине. Но гулять вместе? Ни разу.       — Нет. Я уже сегодня часа два таскалась по саду. Он мне надоел до чёртиков.       Выходить во двор ей действительно не хотелось — достаточно с неё этих однообразных дорожек на сегодня.       — Как жаль, — Волдеморт театрально вздохнул. — А я хотел показать тебе одно место. Но раз ты уже исчерпала свой лимит прогулок на сегодня…       Грейс мгновенно оживилась — ей очень хотелось сменить обстановку.       — Что за место? — спросила она, пытаясь не показывать заинтересованности.       Волдеморт улыбнулся, явно уловив перемену в её тоне.       — О, так ты уже передумала насчёт прогулки?       Грейс скрестила руки на груди и хмуро посмотрела на него. Волдеморт приподнял ладони в примирительном жесте.       — Ладно, ладно. Возьми мантию, и отправимся.       Грейс взмахнула палочкой — мантия послушно сорвалась с вешалки в коридоре и влетела в гостиную. Она быстро накинула её на плечи, сунула ноги в кеды и одёрнула штаны.       — Готова.       Волдеморт поднялся с кресла и протянул ей ладонь.       «А не слишком ли ты радуешься возможности выйти из дома? — нашёптывал внутренний голос. — Он точно приведёт тебя к куче трупов и будет часами восхищаться видом».       Но любопытство и странное предвкушение оказались сильнее осторожности, потому Грейс приняла приглашение. Прохладные пальцы Волдеморта сомкнулись вокруг её запястья, и мир моментально сжался в удушающую точку. Ненавистная трансгрессия.       Реальность вернулась резким толчком, и Грейс пошатнулась, хватая ртом воздух. Желудок будто остался где-то в подпространстве. Волдеморт, естественно, выглядел так, словно только что прогулялся по парку — ни малейшего намёка на дискомфорт.       Грейс мягко высвободила запястье из его хватки и огляделась. Они стояли на заросшей сорняками площадке перед заброшенным зданием. Половина его была стеклянной — огромные панорамные окна тянулись вдоль всей стены, многие из них были разбиты.       Она оглянулась через плечо. Позади виднелись жилые дома — маггловские, с тёплыми огоньками в окнах. Обычный спальный район, ничего примечательного.       — Что это за место?       — Идём, — коротко ответил Волдеморт и направился к входу.       Дверь оказалась приоткрыта — он толкнул её, и та с протяжным скрипом поддалась. Грейс последовала за ним внутрь.       Их встретил запах сырости, гнилой древесины и чего-то ещё — застарелого, забытого. Лунный свет пробивался сквозь уцелевшие стёкла неровными полосами, выхватывая из темноты обломки разбитых горшков, перевёрнутые стеллажи, скелеты засохших растений. Оранжерея. Всё здесь давно умерло — десятилетия назад, судя по слою пыли и степени разрушения.       Волдеморт взмахнул рукой, и несколько бледных светлячков вспыхнули в воздухе, медленно кружа вокруг. Грейс сделала шаг вперёд, собираясь пройти в центр оранжереи, и замерла. Что-то тянуло её в самый тёмный угол. Не физически, не магически. Просто… ощущение. Она поддалась этому притяжению, переступая через осколки и обломки.       Светлячки последовали за ней, и их мягкий свет высветил террариумы. Стеклянные короба, частично разбитые, покрытые паутиной и толстым слоем грязи. Некоторые лежали на боку, другие громоздились друг на друге — словно их когда-то в спешке свалили в кучу.       Взгляд Грейс зацепился за один из них. Прямоугольный, с треснувшей, но всё ещё целой крышкой. Он стоял чуть в стороне от остальных, почти скрытый тенью. Грейс шагнула ближе и протянула руку. Когда её пальцы коснулись холодного стекла, в груди, напротив, разлилось приятное тепло. Будто она столкнулась с чем-то родным, давно забытым.       — Здесь я впервые заговорил со змеёй, — тихо произнёс Волдеморт за её спиной. — Она находилась именно в этом террариуме.       Так вот откуда эта ностальгия по месту, где она никогда не была. Крестражи вспомнили момент из детства.       Возможно, Грейс стоило порадоваться — он открыл ей то, что обычно держал при себе. Но радости не было — только мысль: это очередная проверка. Он наверняка хотел узнать, насколько глубока их связь, как именно отреагируют крестражи.       Грейс стиснула зубы. Невозможность понять, когда он играет с ней, а когда искренен, выводила из себя. Она развернулась к нему, чтобы спросить напрямую — зачем всё это. Но Волдеморт опередил:       — Из приюта нас привезли в эту оранжерею на экскурсию. Не успел я войти, как меня потянуло к террариумам.       Грейс прикусила язык. Раз он решил говорить сам — пусть продолжает.       — В этом сидела змея, — он кивнул на террариум, к которому она прикоснулась. — И я заговорил с ней. Спросил, каково ей здесь взаперти.       Грейс поймала себя на мысли, что эта история слишком знакома: день рождения Дадли, зоопарк, питон за стеклом…       — К моему удивлению, она ответила, — продолжил Волдеморт. — Но я даже сначала не понял, что говорю на другом языке. Для меня парселтанг звучал слишком естественно. Пока одна из девчонок не подошла и не сказала, что я смешно шиплю, пытаясь напугать змею.       Грейс горько усмехнулась: ему хотя бы сообщили об этом сразу. Она же узнала о парселтанге, когда весь дуэльный клуб уставился на неё с ужасом после того случая со змеёй Малфоя.       — Когда началась война, оранжерею забросили. Я несколько раз возвращался сюда на каникулах, — Волдеморт обвёл взглядом полуразрушенные стены. — В первый день выпустил всю живность. А потом ухаживал за растениями. Мне почему-то было важно, чтобы это место не угасало.       Грейс с трудом представила Тёмного Лорда, поливающего обычные растения. Странно, что его одержимость чистотой крови и магией не распространялась на природу.       — Я тоже впервые заговорила со змеёй в зоопарке, — сказала она, и её голос прозвучал ровно, почти безразлично. — В этом мы очень похожи. — Она сделала паузу, сглотнув подступающую горечь. — Вот только со мной ничего бы такого не случилось, если бы не ты. Я бы не знала парселтанг, если бы не осколок твоей души. Я бы точно не попала на день рождения двоюродного брата и не поехала в зоопарк. Я бы не жила с ним и его ненормальными родителями, если бы ты не убил моих.       Факт за фактом. Холодно, отстранённо, словно перечисляла список покупок. Волдеморт молча слушал её, не отводя взгляда.       — Хотела бы ты, чтобы твои родители остались в живых? — неожиданно спросил он. — Если бы, скажем, в ту ночь я убил только тебя и у меня это получилось.       Грейс не хотелось отвечать на этот вопрос. Не хотелось представлять невозможную ситуацию, где она умерла младенцем, а родители живы.       — Какой смысл об этом рассуждать, если ты хотел убить их, — резко бросила она.       Волдеморт запрокинул голову и рассмеялся — неожиданно и без веселья.       — Нет, — сказал он, снова посмотрев на неё. — Я хотел, чтобы Поттер видел твой труп. Чтобы он узнал, что Хвост его предал. Чтобы столкнулся с плодами своей самоуверенности.       Грейс замерла — ей казалось, будто любое движение может спугнуть этот момент откровенности. Она не верила, что им когда-либо удастся обсудить ту злосчастную ночь.       — А Лили… — Волдеморт замолчал, и в его взгляде мелькнуло что-то болезненное. — Я хотел, чтобы она узнала, кто именно рассказал мне о пророчестве. И главное — зачем.       Грейс вспомнила пятый курс, Омут памяти, момент, когда Снейп подслушал пророчество. Значит, он уже тогда служил Волдеморту и доложил ему об этом.       — Ты о Снейпе? — осторожно спросила она. — Но он же рассказал тебе о пророчестве, чтобы заслужить твоё доверие, разве нет? При чём тут моя мама?       Волдеморт приподнял бровь — то ли удивлённый тем, что она вообще знает об этом, то ли её наивностью.       — Всё дело в любви, Грейс, — произнёс он с насмешкой. — Северус любил Лили. Годами. Безнадёжно и упорно. Но она выбрала Джеймса, и вскоре родилась ты — финальная точка в его неудавшейся истории.       Грейс скрестила руки на груди, пытаясь как-то сжать разгорающуюся внутри ярость. Она и без того ненавидела Снейпа — за его презрение, за его предательство. Но то, о чём говорил Волдеморт, уничтожало те жалкие крупицы уважения, что всё ещё теплились где-то в глубине души.       — Когда он услышал о пророчестве, то увидел в нём шанс, — продолжил Волдеморт. — Хотя до сих пор делает вид, будто поделился информацией, не зная, что речь именно о Поттерах. Будто это стало для него откровением только тогда, когда я озвучил свои планы. — Он снова рассмеялся с явным цинизмом. — А потом он начал умолять… Просил оставить Лили в живых. Такой влюблённый, такой благородный.       Грейс провела руками по плечам, к глазам подступили слёзы. Она чувствовала себя преданной — вместе с родителями.       — Тогда почему ты не оставил их в живых? — её голос прозвучал хрипло. — Раз ты так хотел всего этого.       — Потому что они действительно любили тебя, — ответил Волдеморт уже без всякой насмешки. — Так сильно и искренне, что для них твоя смерть была хуже собственной. И я…       Он осёкся. Просто замолчал посреди фразы, отведя взгляд куда-то в сторону разбитых террариумов.       Грейс нахмурилась. Что-то здесь не сходилось. Он сам сказал, что хотел заставить её родителей страдать сильнее. И если для них её смерть казалась хуже собственной, если он действительно понимал глубину их любви… То логичнее было бы оставить их в живых. Дать им прожить всю жизнь с этой невыносимой болью, с пустотой на месте ребёнка. Это была бы настоящая пытка — куда страшнее быстрой Авады.       Так почему же он убил их?       Грейс всмотрелась в него, и её дыхание на мгновение замерло. Волдеморт стоял неподвижно, свет от магических светлячков выхватывал напряжение в скулах. И тогда она почувствовала. Не через их связь — она была приглушённой, почти незаметной. Нет, это было что-то более глубокое, идущее от самих крестражей внутри неё.       Боль от пустоты, что невозможно заполнить даже магией. Боль ребёнка, которого никто не ждал, не хотел, не любил. А вокруг неё вилась зависть, оплетая душу ядовитыми нитями.       Руки Грейс сами собой разжались и упали вдоль тела. Она смотрела на Волдеморта широко раскрытыми глазами и тихо произнесла:       — Ты мне завидовал.       Это не был вопрос. Это было осознание — слишком невероятное, чтобы в него поверить, и слишком очевидное, чтобы отрицать.       Волдеморт перевёл взгляд обратно на неё. На его губах появилась улыбка — грустная, уязвимая.       — Да, — просто сказал он.       Грейс чувствовала, как у неё перехватывает горло. Она ожидала чего угодно — гнева, насмешки, отрицания. Но не тихого, спокойного признания.       Волдеморт сделал несколько шагов в сторону и остановился у разбитого окна. Лунный свет сделал его фигуру почти призрачной.       — Я убивал много людей, — начал он, не оборачиваясь. — Слишком много, чтобы помнить все имена. Взрослых, стариков, подростков. Но никогда — младенцев.       Он замолчал, и тишина оранжереи стала гнетущей.       — И в ту ночь, — продолжил Волдеморт медленно, будто каждое слово причиняло боль, — когда я вошёл в твой дом, я столкнулся с тем, что мне никогда не будет доступно. С безусловной любовью, — он тяжело вздохнул. — Мне было уже за пятьдесят, Грейс. Я построил империю страха, подчинил себе сотни волшебников, разгадал тайны магии, недоступные другим. Я мог получить всё, что пожелаю. Но я не мог дать маленькому себе то, что было у тебя в первый же день твоей жизни.       Грейс понимала. Мерлин свидетель, она понимала о чём он. Ведь она сама была лишена этой безусловной любви — пусть и по его вине. Но результат оставался тем же: пустота там, где у других было что-то тёплое, надёжное, незыблемое.       Грейс закрыла глаза, и память послушно подбросила десятки мелких моментов.       Гермиона, разворачивающая посылку от отца. Печенье в форме рыбок — он всегда выпекал его сам. А в письме неизменно шутил про очередной «хороший улов» и говорил, как жалеет, что её нет рядом, чтобы попробовать настоящую рыбу с их совместной рыбалки. Грейс улыбалась вместе с подругой, поддакивала, спрашивала о рецепте. А внутри что-то сжималось и шептало: «Почему не мне? Почему у меня этого нет?»       Рон, вытаскивающий из очередной посылки вязаный свитер. Он морщился, ворчал, что цвет ужасен, что узор нелеп, что мама словно не знает, сколько ему лет. А Грейс смотрела на его подарок и завидовала. Завидовала тому, что кто-то потратил часы, вывязывая каждую петлю, думая о нём. Что кому-то было не всё равно, тепло ли ему.       Иногда, в особенно тяжёлые дни, у Грейс появлялось ощущение какой-то неполноценности. Словно с ней что-то не так. Словно она не заслуживает того, что было у других — этой простой, естественной для них любви. Словно в ней есть какой-то изъян, который все видят, но не говорят вслух.       Разумеется, она знала, что не одна такая. Знала, что есть дети из неблагополучных семей. Что кому-то было ещё хуже — родители их били, унижали, бросали. Но это рациональное понимание никогда не приносило облегчения.       Голос Волдеморта вырвал Грейс из воспоминаний:       — Я это понял именно в тот момент, когда Лили закрывала тебя своей грудью. Без волшебной палочки. Беззащитная. Она тихо просила меня не делать этого. Снова и снова. Она понимала безвыходность своего положения, но продолжала стоять и повторять одни и те же слова.       Грейс открыла глаза. Слёзы жгли, но она не позволила им пролиться.       — Возможно, её смерть была даже неким актом милосердия с моей стороны, — продолжил Волдеморт с горькой усмешкой. — Но я убил её и Джеймса исключительно за их способность так любить тебя. Мне хотелось поглотить это чувство.       — И как, получилось? — излишне спокойно спросила она.       Волдеморт медленно повернулся к ней, в его красных глазах читалась такая пустота, что Грейс невольно поёжилась.       — Нет.       Она тяжело сглотнула. Слишком много эмоций, слишком тяжело, слишком больно. Нужно было что-то сказать, разрядить атмосферу, вернуться к привычному язвительному тону, где всё проще и понятнее.       — Я надеюсь, ты всё это говоришь не для того, чтобы оправдаться, — её голос прозвучал не так уверенно, как хотелось бы. — Мол, я стал таким плохим, потому что меня не любили в детстве…       — Точно нет, — хмыкнул Волдеморт и направился к ней. — Я просто хочу, чтобы ты увидела ту ситуацию со всех сторон. Услышала мою правду.       Он остановился в шаге от неё. Настолько близко, что Грейс могла разглядеть каждую тень на его лице, каждую складку напряжения в уголках губ. Волдеморт поднял руку и осторожно коснулся большим пальцем её щеки. Предательская слеза, которую Грейс так старалась сдержать, всё-таки скатилась вниз — и он поймал.       Грейс застыла. Не отстранилась. Не отвела взгляда. Просто стояла и смотрела на него, чувствуя, как холодное прикосновение жжёт кожу.       — Знаешь, что самое странное? — тихо произнёс Волдеморт, убирая руку. — Я даже сначала не поверил в это проклятое пророчество. Я никогда не верил в предсказания — будущее слишком изменчиво, слишком много развилок, где один выбор меняет всё. Но потом началось…       Он покачал головой и улыбнулся — горько, словно вспомнил что-то до абсурда смешное.       — Поттеры исчезли. Просто растворились, будто их и не существовало. Дамблдор лично взял их под опеку, хотя у него были куда более важные дела, чем охранять молодую пару с младенцем. И я подумал: если они так отчаянно прячутся, если сам Дамблдор считает это необходимым… Значит, пророчество имеет смысл. Значит, они сами в него поверили.       Он замолчал, его взгляд стал отстранённым, будто он смотрел не на Грейс, а сквозь неё — в то давнее прошлое.       — Я повёлся на их страх. Повёлся, как последний глупец. Хотя было ощущение ловушки — будто кто-то невидимый подталкивает меня к определённому действию. Но я всё равно пошёл. Потому что альтернатива — игнорировать потенциальную угрозу — казалась хуже.       Грейс нахмурилась. Она никогда не думала, что Волдеморт может сомневаться. Что он может чувствовать себя чьей-то пешкой.       — Даже сейчас мне кажется, что всё это, — Волдеморт указал сначала на себя, затем на неё, — просто чей-то план. Но одно изменилось точно, — его голос стал тихим, почти интимным. — Раньше я был заложником той ситуации. Заложником пророчества, которому сам дал силу. А теперь… — Он снова поднял руку и мягко обхватил её подбородок. — Теперь я твой заложник, Грейс.       Красные глаза смотрели на неё с такой обнажённой откровенностью, что Грейс не знала, как ей поступить. Как реагировать. Что чувствовать.       Ярость? Она должна была злиться — он убил её родителей, разрушил её жизнь, превратил детство в ад. Но ярость не приходила.       Страх? Его признание давало ей власть, которая должна была напугать, но по какой-то причине, напротив, вызывала дрожь предвкушения.       Волдеморт плавно провёл большим пальцем по её нижней губе — едва ощутимое прикосновение, от которого по коже побежали мурашки. А потом наклонился к ней. Медленно. Давая время отстраниться, оттолкнуть, сказать «нет». Но Грейс не двигалась.       И вдруг раздался скрип — резкий, протяжный звук распахнувшейся двери нарушил интимность момента. Они оба замерли, а потом одновременно повернули головы к входу в оранжерею. На пороге, освещённом тусклым светом луны, стоял Кормак Маклагген.