Часть 20 “Книга, что меняет судьбы”. Часть 1.

09 ноября 1998г.       Башня старост медленно просыпалась вместе с утренним светом, пробивающимся сквозь высокие готические окна. Тёплые лучи лениво растекались по старинным коврам, обвивали резные спинки кресел, цеплялись за кожаные корешки книг, покоящихся на полках, словно дорогие воспоминания. Редкие портреты на стене спали, некоторые рамы вообще пустовали. В воздухе витал тонкий аромат пыльных пергаментов, лавандового воска и ещё чего-то неуловимо домашнего — как будто сама башня знала своих жильцов и хранила их тайны с благоговейной верностью.       Гермиона стояла у выхода, уже застегнув мантию, накинув шарф поверх плеч — готовая отправиться в Большой зал на завтрак. Мысли её были сосредоточены на списке дел после занятий: навестить Хагрида в Больничном крыле, окончить эссе по трансфигурации, написать письмо Кэти Бэлл в св.Мунго и попросить список лучших Целителей разума. Всё текло как обычно, по порядку.       Пока дверь в спальню ее соседа слизеринца не открылась. На пороге появился Теодор Нотт — заспанный, с растрёпанными взъерошенными волосами не первой свежести, будто он провёл ночь не в постели, а на поле брани. Мятая белая рубашка висела на нём, как чужая, ее края выбивались из под ремня брюк, а на ноге красовался только один носок и тот был надет задом наперёд. Гермиона застыла с приоткрытым ртом, с трудом узнавая в нём обычно собранного и безупречного младшего принца факультета.       Грейнджер сделала мысленно про себя вывод, что выходные были напряженные у всего слизеринского квартета, ведь вчера за обедом на Астории Гринграсс не было лица. После она весь день гуляла с Пэнси вдоль Черного озера, не обращая внимания ни на кого. Драко Малфой не появлялся все выходные, ровно как и Блейз Забини.       — Ты выглядишь так, будто тебя всю ночь использовали в качестве подушки для гиппогрифа, — усмехнулась гриффиндорка, не удержавшись.       Тео сощурился и улыбнулся в пол глаза:       — Ага... Иногда позволяю себе почувствовать вкус настоящей жизни… например, когда в ней наступает внезапный кризис. Или когда я прошу местного кухонного эльфа попытаться сварить приемлемый кофе. Тут, честно, фиг поймёшь, что хуже.       Гермиона хмыкнула, уже развернувшись к выходу, но вдруг уловила его почти неслышимое:       — Кудряшка, спасибо тебе еще раз…       Она резко обернулась. Нотт всё также стоял у дверного косяка и улыбался – устало, рассеянно, но искренне. Но его лицо было серьёзным, взгляд пустым, почти прозрачным.       — За что? — спросила Грейнджер, сдвинув брови и наклоняя голову, не сразу понимая, о чём он говорит.       Теодор устало провел рукой по лицу, как будто пытаясь стереть с себя остатки ночных приключений, и пробормотал что-то неразборчиво. Гермионе пришлось подойти к нему ближе и переспросить.       — За подсказку с Древними рунами, - уже чуть громче проговорил он - Она угодила прямо в точку. Ты даже не представляешь, насколько это важно именно сейчас…       Что-то в его голосе заставило её внутренности сжаться и холоду пробежать по позвоночнику. Благодарность, которая звучала не просто серьёзно — почти свято. Так, будто она уже спасла чью-то жизнь. Сердце Гермионы сделало резкий, болезненный удар. Её разум, всегда быстрый и чуткий, как архимедов рычаг, начал складывать улики, одну за другой.       — Это не абстрактная загадка. Не теория, - судорожно соображала Гермиона - Они… они пытаются снять проклятье. Сейчас. В реальности.       Нотт устало направился к ванной комнате, но не успел сделать и пары шагов от дверей свой спальни, как её голос, полушёпот, полувздох, остановил его:       — Тео… — Он замер, не поднимая головы. — Это… Это ведь не прошлое, да? Это настоящее. Кого вы пытаетесь спасти? — выдохнула она, не чувствуя, как дрожат губы.       Её сердце гулко стучало, отбивая тревожный ритм. Теодор резко вскинул на неё взгляд. На лице его появилось странное выражение: смесь уважения, досады и восхищения. Он чуть поморщился. В его глазах мелькнула тень колебания, но он лишь вздохнул и едва заметно покачал головой:       — Это не мой секрет. Я обещал хранить тайну… — пробормотал, виновато глядя ей в глаза. — Пока всё не будет успешно завершено.       Земля под ногами Гермионы качнулась. Всё вдруг стало ясным, но от этой ясности подступила тошнота. Только одно кровное наследственное проклятие могло требовать столь сложных ритуалов. Щелчок — и всё встало на свои места. Гермиона отшатнулась на шаг, будто от удара. Девушка сглотнула, чувствуя, как дрожат пальцы.       — Он… — она едва слышно прошептала, зажимая рот рукой. — Драко Малфой… пытается снять проклятье со своей невесты Астории Гринграсс?       Это прозвучало так тихо, словно слова были не её. Как будто сознание отказывалось принять эту мысль. Но слизеринец все же ее услышал. Тео уже открыл было рот, чтобы спросить откуда она знает, но замер на полуслове. Только моргнул и медленно, со смесью благоговения и лёгкой обречённости кивнул. А затем вдруг усмехнулся:       — Вот за это тебя и боятся даже слизеринцы, Принцесса. Твой мозг - это нечто!       Теодор повернулся и продолжил путь в ванную комнату, продолжая бормотать:       — Это же хорошо. Теперь есть шанс. Мы можем помочь. Тори сможет… стать счастливой женой, родить ребёнка. Может, двух. Жить долгой, счастливой жизнью. Надеюсь, это сработ… — его голос затих за закрывшейся дверью.       Но Гермиона его уже не слышала. Мир вокруг пошатнулся, будто башня — не волшебная, не каменная, а сделанная из тонкого стекла — дала трещину.       Грейнджер почувствовала, как ком подступает к горлу. Горячая волна подкатила к глазам, застилая всё пеленой. Но она не позволила ни слезинке сорваться. В груди стало пусто. Сердце билось где-то в трохее, колени налились свинцом. Она зачем-то выдавила что-то вроде улыбки, самой натянутой, самой слабой в своей жизни:       — Я… забыла кое-что взять, — бросила девушка через плечо, и, не дожидаясь ответа, направилась к себе.       Дверь спальни за ней захлопнулась. В следующую секунду по всем заклинаниям, поставленным на защиту комнаты, прокатилась волна напряжения. Девушка сорвала с себя шарф, споткнулась о край ковра и, вцепившись пальцами в спинку кресла, набрала в лёгкие побольше воздуха.       И впервые в жизни Гермиона Грейнджер закричала во всё горло что есть мочи. Громко. Резко. Хрипло. Как будто хотела вырвать из себя не эмоции — душу. То был крик боли, предательства, привязанности, которую она так и не осмелилась признать вслух, и любви, которую не позволили почувствовать.       Башня — древняя, немая — впервые за долгое время, казалось, вздрогнула вместе с ней….

∼∽ ∼∽

      Утренний Хогвартс напоминал неуклюже пробуждённого великана: сонные сквозняки тянулись по коридорам, вполголоса переговаривались ученики, а переходы между этажами пахли ванилью и тыквенными лепёшками. Всё шло своим чередом — всё, кроме одного.       Гермиона Грейнджер исчезла.       Джиневра Уизли заметила это за завтраком — аккуратно сложенные салфетка и приборы, пустое место рядом с Невиллом, полный чайник с кофе, который кроме нее по утрам никто не пил. Гермиона пропускала завтрак крайне редко — даже в период экзаменов, когда сама Джинни едва поднималась с постели с мигренью. Грейнджер всегда была там: с капуччино, с книгой, как опора мира.       «Может, проспала?» — сначала мелькнуло в голове девушки, но Уизли тут же отбросила эту мысль. Это было бы так же нелепо, как представить Хагрида во главе "Гринготтса".       На Травологии Джинни почти не слушала преподавателя - барабанила пальцем по пергаменту, не сводя глаз с двери теплицы. Гермиона не вошла. Не вздохнула, не заправила волосы за ухо, не встала рядом с ней, не подняла руку до окончания вопроса профессора Спраут. А ведь Грейнджер сама ей говорила, что планировала обсудить с преподавателем вопросы по Магическому саду после этой пары.       Так как дальше их лекции расходились в расписании, то после окончания своей Джинни уже поджидала удобный момент, провожая взглядом студентов из аудитории Магической алхимии. Когда последний старшекурсник вышел, она шагнула вперёд:       — Профессор Макгонагалл… Простите, Гермиона сегодня не появлялась?       Суровый взгляд директрисы на мгновение потеплел.       — Нет, мисс Уизли. Я подумала, что она, возможно, нездорова… хотя, признаться, для мисс Грейнджер это весьма необычно, - Макгонагалл поджала губы, показывая таким образом свое искреннее беспокойство - Она всегда следит за состоянием своей магической аптечки, даже мадам Помфри уже не раз хвалила ее в этом году.       С каждой дальнейшей парой тревога внутри Джинни разгоралась все сильнее. На ЗОТИ она уже почти не притворялась — просто сидела, глядя в одну точку. Не было сомнений — случилось что-то по-настоящему серьезное. И, помоги ей Годрик, если догадки Джинни были верны.       — Хорёк, — прошипела она сквозь зубы, сжав кулаки. — Белобрысый, чёртов хорёк. Клянусь всем хранилищем Уизли, хоть там и хватит разве что пару платьев от мадам Малкин, если ты и в этот раз обидишь мою подругу, я наколдую на тебя весь спецвыпуск «Ведьмополитена»! - Джинни откинулась на спинку стула, закинув голову, пытаясь унять дрожь в теле - Благо, раздел проклятий для блудливых парней вырос втрое....       Вообще-то после возвращение в Хогвартс на новый курс Джинни не питала к Малфою особой ненависти до настоящего момента. Это скорее походило на стойкую смесь презрения, раздражения и чего-то похожего на брезгливость. В новом учебном году он стал тенью самого себя, часто пропадал по выходным и вечерам, не ввязывался в неприятности, не задирал первогодок и показательно вежливо общался с Грейнджер и другими гриффиндорцами — но он всё равно был Малфоем! И Джинни могла поклясться на всех волшебных шпильках Флёр, что за внезапным исчезновением Гермионы стоит именно он.       Если предположить, что ее подруга могла предвидеть это, почему же ничего не сделала?       Уизли задавалась этим вопросом уже не первую неделю, но не хотела лезть в пекло раньше времени. Джиневра напоминала лису — умную, тонко чувствующую, с ясным разумом и умением держать лицо в любой ситуации, внимательную и молчаливую, когда это нужно, и по-настоящему опасную в своём умении видеть суть вещей. Жизнь в стенах Хогвартса, с его тайными комнатами и бесами, а потом — война, где каждое решение могло стоить жизни, научили её мыслить логически хладнокровно, как в шахматах просчитывая всё на несколько шагов вперёд, оценивая обстановку быстро, почти интуитивно, но безошибочно.       Она не задавала вопросов, ответы на которые уже видела сама. Поэтому не спрашивала Гермиону в лоб — знала: всё придёт в своё время и подруга поделится своими тайнами. Её роль была другой — быть рядом в нужную минуту, поддержать взглядом, словом или тишиной, если того требовал момент, словно оставляя дверь открытой, чтобы та могла войти, когда будет готова.       — Я найду тебя, Гермиона, — прошептала Джиневра — И если ты хоть на мгновение сломалась из-за него… я склею тебя обратно. А его... — глаза девушки блеснули недобрым огоньком — его не спасут ни связи, ни фамильные артефакты, ни хранилища с галлеонами галлеонов.       На полпути к Башне старост Уизли вдруг замедлила шаг — где-то впереди, за поворотом, раздался приглушённый голос. Второй, визгливый и хохочущий, она узнала сразу — Пивз. Джинни на цыпочках отступила к ближайшей нише и притаилась, стараясь не выдать себя даже дыханием. Прислушалась. Первый голос был незнакомым, строгим, с чётко выговариваемыми словами — и явно принадлежал кому-то из взрослых.       Джиневра осторожно вытянула шею и выглянула из-за угла. В дальнем закутке, где пыль ложилась на камни ровным вековым слоем, висела старая портретная рама. Из неё и доносился строгий голос. Джинни нахмурилась. Портрет профессора? В этой части замка?       В голове тут же всплыло: Макгонагалл как-то обмолвилась, что во времена правления Тёмного Лорда многие жильцы портретов покинули Хогвартс — самовольно, из страха или принципа — и с тех пор все еще не вернулись. Поэтому пустые рамы стали неким “проходным коридором” для всех обитателей других портретов. Значит, перед ней один из них. Но почему здесь находится профессор, где висит его собственный портрет и почему он пользуется рамой в далеком, тёмном коридоре… и беседует с самым противным призраком замка?       — Пивз… — строгий, чуть хрипловатый женский голос прорезал тишину пустого коридора. — Признавайся - это ты заклинанием развязал шнурки у первокурсников?       Джинни замерла в тени арки, пытаясь приглядеться к этой парочке. В старой, потемневшей от времени раме находилась женщина в профессорской мантии с прямой спиной и взглядом, острым, как наконечник стрелы. Седые волосы были собраны в аккуратный пучок, на переносице — тонкие очки с изящной оправой. На фоне выцветшей драпировки самого портрета её фигура казалась особенно выразительной.       Пивз в этот момент пронёсся мимо, закружившись в воздухе с визгом и радостным сальто.       — О, мисс Уиттакер, мисс Уиттакер! — радостно воскликнул он, раскидывая руки в стороны, будто делал реверанс. — Какие у вас проницательные глазки, прямо как у маленькой совушки!       — Не увиливай, - хмыкнула профессор Уиттакер, и Джинни показалось, что в уголках её губ мелькнула улыбка — тонкая, почти недобровольная, как у человека, не сумевшего сдержать симпатию к бесстыдному шутнику.       — Ну, может быть… самую малость... — протянул Пивз, сделав невинное лицо. — И что? Они же тут магии учатся! Вот пусть и тренируются решать свои... шнурочные катастрофы!       Профессор театрально вздохнула, поправляя очки с грацией, достойной великосветского бала.       — Ты хоть понимаешь, что этим ты только облегчаешь работу профессору Флитвику? Он как раз сегодня объяснял, как отменять мелкие бытовые заклинания. Теперь у него на практике всё идеально отработано.       Пивз морщится, словно его облили холодной водой.       — Фу-у-у! Учёба! Как скучно!       — Ах, бедный ты дух, — протянула Уиттакер с насмешкой. — Вечно стремишься посеять хаос, а всё оборачивается педагогическим эффектом!       Пивз повис вниз головой, задумчиво покачиваясь в воздухе, как неугомонная люстра.       — А вам-то, мисс Уиттакер… не скучно там, в вашем портрете? Признайтесь, ведь скулите от тоски?       — Разве? — профессор изогнула бровь. — Мне очень даже весело. Особенно, когда некоторые духи находят меня в замке, чтобы поболтать…       — Пф-ф! Я не болтаю! Я… я делюсь, понимаете? Мыслями!       Уиттакер хмыкнула, блеснув очками.       — Значит, сегодня ты меня поймал тут просто в знак дружбы?       — Может быть. А может — и нет! — Пивз хитро прищурился, болтая ногами в воздухе.       — Тогда, друг мой, в знак дружбы, пожалуйста, не переворачивай сегодня вазы в Запретном коридоре.       — Почему это? — возмутился Пивз, вытянув шею, словно чайник, готовый выпустить пар.       — Потому что там сегодня будет проходить директор Макгонагалл. А с ней такие шутки не проходят. Она у нас одна — и, смею заметить, совершенно незаменимая. Да и мистеру Филчу дополнительная работа ни к чему, вы вроде бы теперь в хороших отношениях. Лучше помоги ему с этими ужасными воющими гобеленами на четвертом этаже, их надо запереть побыстрее, пока студенты и профессора не оглохли.       — О-о-о… — Пивз театрально схватился за грудь. — Вы разбиваете моё маленькое пакостное сердечко!       — Просто подожди до завтра, - интригующе продолжила пожилая дама - Завтра там будет идти мистер Малфой. Этого слизеринца нужно хорошенько взбодрить, чтобы он не забывался… Можешь еще как-нибудь ему напакостничать, но знай меру, прошу тебя!       Наступила короткая, предвкушающая пауза. Пивз медленно отлетел назад, его губы растянулись в широченную, довольную улыбку.       — Вы определённо знаете, как правильно веселиться, мисс Уиттакер.       — Я просто мыслю стратегически, — спокойно ответила она, с лёгким наклоном головы.       Пивз отдал ей преувеличенно изящный воздушный поклон и исчез сквозь стену, оставив после себя лишь отголосок шального хохота. А профессор Уиттакер тихо улыбнулась — в её глазах блеснуло что-то, от чего у Джинни по спине пробежали мурашки — и исчезла из рамы.       Уизли выпрямилась из укрытия, чувствуя, как губы сами собой растягиваются в ехидной ухмылке.       — Ну, хоть еще кто-то не прощает Малфою его «обаяние»… — подумала она с мрачным удовольствием. — Завтра у него точно будет весёлый день.       Джинни вышла из ниши и продолжила свой путь в Башню старост.

∼∽ ∼∽

      Гермиона очнулась, медленно, как будто возвращаясь на поверхность из-под толщи воды. Шершавая прохлада каменных плит ледяным пятном впилась в щёку, и только тогда она поняла где находится — на полу своей спальни в Башне старост. Горло жгло, будто она кричала в пустоту — собственно, так оно и было. Голос будто остался где-то там, в утренней истерике, распылённый и потерянный.       Она приподнялась, чувствуя, как раскалывается голова. Всё тело ныло, а в висках стучало — не то боль, не то остатки эмоций, выжженных изнутри. В комнате было светло, слишком светло — значит, она отключилась на несколько часов.       «Изменения прошлого… — Гермиона зажмурилась, проведя рукой по лбу — Как же все тщетно...».       Всё, чего она когда-то хотела, — это уберечь себя от судьбы несчастной, затертой временем жены, проживающей чужую жизнь. Предотвратить ошибки — свои и чужие. Остановить боль прежде, чем она случится. Сделать этот мир хотя бы чуть светлее. Но сейчас казалось, что каждый новый шаг был брошенным камнем в хрупкое зеркало её настоящего.       Как же она не догадалась раньше? Конечно, Драко будет бороться за свою невесту. Пытался ли он это сделать в прошлом? Гермиона не была уверена. Тогда её жизнь была другой — Рон, будущие семейные хлопоты, шумное тепло семьи Уизли, мелкие ссоры, суета, в которой легко потерять главное. Она не заметила. Или не захотела.       Она не знала, сколько попыток Драко предпринял в прошлом. Но Гермиона знала главное — тогда у него ничего не получилось и в итоге Астория была мертва. И боль осела в нём, как пепел. А теперь — теперь всё может быть иначе. Потому что она, Гермиона, дала ему шанс. Протянула руку, не осознавая, что тем самым стирает следы собственного будущего рядом с ним.       Как горько — спасая чужую жизнь, она отдавала свою. Точнее, то, что могло бы стать её жизнью.       По плечам прошла дрожь, но осмыслить её Гермиона не успела — раздался лёгкий, едва уловимый стук. Она резко подняла голову. За окном, в отблеске дневного света, на каменном откосе сидела сова — светлая, грациозная, с расправленными крыльями и внимательным, пронзительным взглядом. Личная сова Драко Малфоя.       Сердце Грейнджер дрогнуло, а дыхание перехватило. Ахнув, она заметила письмо, закреплённое на лапке, адресованное ей.       Гермиона с трудом поднялась. Ноги подкашивались, как будто под ней шаталось само здание. Она подошла к окну и открыла его дрожащими пальцами — с натугой, словно сама Башня старост не желала впускать эту вестницу перемен.       Сова шагнула внутрь с тем же немым достоинством, каким обладал её хозяин. Никти. Птица, что порой появлялась рядом и молчаливо смотрела, не требуя ничего, но замечая всё. Сегодня в её прекрасных глазах было что-то новое — нетерпеливое волнение, будто она долго ждала момента, чтобы выполнить свою миссию.       — Спасибо, — шепнула Гермиона, осторожно развязывая тонкую ленту на лапке. Никти коротко ухнула и, не дожидаясь поглаживания, взмыла на край стола, где устроилась, наблюдая за каждым движением.       Грейнджер осталась стоять с письмом в руках. Плотный, гладкий конверт, почти тёплый — как будто вбирал в себя след его прикосновений. Волна страха подступила к горлу. Письмо. От него. Что в нём? Признание? Прощание?       Малфой исчезал из замка всё чаще — сперва на день, потом на два… а потом будто растворился. И теперь девушка знала почему. Знала, ради кого. Ради чего.       Сдерживая дрожь, Гермиона развернула письмо. Глаза пробежали по строкам — чёткий, узнаваемый почерк, строгий, упрямый, с лёгкой иронией и скрытой тревогой. Словно он сам заговорил с ней издалека — шепча, объясняясь, прощаясь… или надеясь.       Грейнджер, здравствуй!       Вероятно, уже и не вспомнишь, но когда-то ты предложила мне доступ к любой книге из Запретной секции — если однажды мне действительно будет нужно. Я не воспользовался этим сразу. Не из гордости и не из упрямства, хотя ты наверняка подумала бы именно так. Просто надеялся, что обойдусь без твоей помощи.       Кажется, я ошибался.       Сейчас у меня остался последний фрагмент головоломки — последняя ниточка, за которую ещё можно ухватиться. Книга без названия, о которой не говорят. По слухам, она меняется под владельца, её страницы пусты до тех пор, пока не отразят то, что тебе действительно нужно увидеть. Выручай-комната на пергаменте, если хочешь поэтичности. Или бездна, завёрнутая в кожу, если ближе к правде. Это почти легенда, но если она и правда существует, ты единственная, кто сможет её найти.       Я прошу тебя о помощи. Откровенно, как человек, которому больше не к кому обратиться.       Речь идёт не о знаниях. Не о власти. Речь идёт о жизни. О судьбе. О человеке, который мне дорог.       Не знаю, простишь ли ты меня за эту просьбу. Я бы с удовольствием молчал, нес всё сам, не втягивал никого, но я не могу позволить себе гордость, когда на кону чья-то жизнь. Моя последняя надежда — твоя доброта. Та самая, за которую тебя и любят, и не понимают. Твоя гриффиндорская решимость, твоя вера, что любой человек достоин быть спасённым.       Если твоё старое предложение всё ещё в силе, я буду ждать сегодня вечером — у нашего стола, в библиотеке.              Если нет — я пойму. Правда.       Драко Малфой       P.S. Прости, что пропал так надолго. Надеюсь, что скоро смогу рассказать тебе обо всем. И тогда между нами больше не будет секретов.       Когда последние строки угасли в тишине комнаты, в груди Гермионы словно что-то треснуло — не громко, но ощутимо, как хрупкий сосуд, лопнувший под давлением.       Она села на край кровати, обхватив голову руками, и долго не могла заставить себя пошевелиться. В ней боролись две силы. Одна — та, что рвалась в Запретную секцию, готовая раздвинуть мир по швам, лишь бы помочь Драко. Другая — звала в бегство, прочь от риска, от возможных последствий, от боли, которая могла прийти, если всё пойдёт не так. От страха потерять то, что и без того держалось на невидимых нитях.       Как получилось, что она влюбилась в него? Тихо, постепенно, без громких признаний и бурь — но так, что теперь любое воспоминание об их теплой нежной дружбе в прошлом будущем резонировало в груди, как зов. Её разум твердил, что всё должно быть по плану, что чувства — слабость. Но стоило им пересечься взглядами, и план превращался в пепел. Девушка ловила в каждом его слове намёк, в каждом взгляде — надежду. И в сердце, как безумное, уже подбирала подходящие имена звёзд...       С чего она вообще решила, что Драко Малфой — это её будущее? Был ли ответ?       Казалось, в той версии жизни они почти нашли его. Почти были счастливы. Только времени не хватило. Всего чуть-чуть.       Может быть, сейчас всё будет иначе? — шептало сердце. Или… уже слишком поздно?       Когда Гермиона всё же вышла из спальни, тишину за спиной оставили две части её самой. Одна — шла навстречу любви. Другая — пыталась уберечь себя от боли.

∼∽ ∼∽

      Коридоры Хогвартса в это время дня пустели, тонкий свет послеполуденного ноябрьского солнца пробивался сквозь высокие окна, отбрасывая длинные тени на каменный пол. Драко шел быстро, не замечая узоров на витражах, чуть поправляя манжеты рубашки, когда прямо перед ним возникла Астория, решительно преграждая дорогу.       — Драко, ты испытываешь моё терпение, — сказала она тихо, но с нажимом, глядя в упор.       Малфой вздохнул, огляделся по сторонам, а затем мягко взял ее за запястье и потянул в тень, в укромную нишу рядом с гобеленом. Его фигура почти полностью заслонила хрупкую девушку — со стороны могло показаться, что он прижал её к стене, как возлюбленный, жаждущий украсть поцелуй наедине.       — Тори, не сейчас, — прошептал он, склоняясь к её уху.              — А когда? — не отступала она, скрестив руки на груди, вторя таким же тихим голосом — Драко Малфой, ты обещал! Обещал сказать Гермионе Грейнджер всё! Это уже не смешно! У меня плохое предчувствие.... Клянусь всеми Основателями, я сейчас же пойду к ней сама, если ты такой тюфяк!       Парень закатил глаза, но голос остался тихим, почти ласковым.       — Я сам поговорю с ней, когда придёт время.       — Когда? Когда оно уже придет?! Я тогда уже поседею, — шутливо пробормотала Тори, но в её глазах читалось что-то большее - Смотри, как бы поздно не было….       Драко уже хотел отшутиться, но замолчал. Память болью отозвалась внутри. Он прекрасно помнил ход событий прошлого. Весь последний курс они с Грейнджер практически не пересекались. У них было всего несколько общих предметов. Он тратил свое время на злость и проклятья, а она готовилась к свадьбе и не замечала никого вокруг.       Гермиона вышла замуж за Уизли только спустя 2 года после окончания Хогвартса, Драко к тому времени уже был вдовцом, топящим свое чувство вины в литрах огневиски. Его мать не смогла перенести этого и повредилась умом окончательно, превратившись в живой призрак мэнора и его аристократического прошлого. Всё смешалось в дыму и алкоголе, пока, оставшись ни с чем, он не ушёл в Аврорат. И потом спустя некоторое время, вновь столкнулся с Гермионой — случайно, в пабе, в пятничной компании Поттера. Гриффиндорка пришла поздравить друга с его первым успешным заданием, а встретила бывшего школьного врага. Малфой ожидал как минимум проклятья в лоб, но получил лишь сдержанное "соболезную", и этого было достаточно, чтобы всё началось заново. С тех пор они регулярно стали видеться в пабе по пятницам и за воскресными ужинами на Гриммо, а спустя годы их разговоры были не только о новых заклинаниях и прочитанных книгах.       Малфой отступил на шаг, провёл большим пальцем по подбородку своей все еще невесты, будто собираясь с мыслями.       — У нас много дел, Тори. Важных дел. Не хочу впутывать Грейнджер во всё это еще больше, я и так уже попросил ее об этой злополучной книге... — его шепот был твердым и не терпящим возражений — На неё уже было три нападения. Я должен понять, кто за этим стоит. В нашем прошлом будущем на Грейнджер никто не нападал. Если я начну ещё больше крутиться вокруг неё, это может только усугубить ситуацию. Я боюсь причинить ей вред, понимаешь?       Астория слушала, не перебивая. Ее лучший друг завел ту же песню, что и обычно, и она ничего не могла с этим поделать. Потом чуть склонила голову, грустно улыбнулась, и вздохнула:       — Всё так запутано. И даже твои знания из будущего не помогают, да?       Драко нежно коснулся её щеки, почти извиняясь.              — Ещё есть немного времени. Мы разберёмся. Всё получится, — сказал он почти ласково.       Далеко от них за углом, затаив дыхание и смотря в упор на спину Малфоя, стояла Гермиона. Она не планировала подглядывать — просто опять оказалась не в том месте не в то время. И если раньше она и искала какие-то совпадения, то теперь, прикусив губу до крови, девушка поняла: возможно есть вещи, которые даже ей не под силу изменить.                     Грейнджер спускалась по каменной винтовой лестнице, но с каждым шагом казалось, будто она не идёт, а падает. Падает не телом, а душой, проваливаясь в бескрайнюю пропасть мыслей, где каждый виток спирали вёл её глубже — в темноту, в одиночество, в глубину себя.       Холодные стены замка дышали тишиной. Тени факелов ползли по гобеленам, словно исписанные страницами чужих историй, в которых она не была героиней. Пол упруго отдавал в ноги гул её шагов, будто замок знал — она идёт туда, куда не хочет. Туда, где ответы могут оказаться слишком дорогими.       Девушка пыталась убедить себя, что всё это — просто ещё одна задача. Ещё один артефакт, ещё одно заклинание, ещё один клубок магической тайны. Что всё это не про неё. Что это — ради других. Ради справедливости. Ради добра. Но ложь не грела ее сердце. Она вязла в горле, не желая даже звучать. Потому что в глубине души Гермиона знала: всё, что она делала, — ради него. Ради Драко. И это было личным. Слишком личным.       Портреты вдоль лестницы молчали, но в их глазах будто таилась печаль. Словно сами стены Хогвартса, помнящие века боли и любви, понимали, с чем она сейчас сражается. Грейнджер не хотела находить эту книгу. Не хотела её отдавать. Потому что, если Драко спасёт Асторию — он останется с ней. Они поженятся. У них будет семья. Будет дом. Будет жизнь. Жизнь, в которой для Гермионы никогда не будет места.       На последнем шаге лестница начала менять направление, и Гермиона остановилась. Резко. Как будто этот переход — граница. Между “до” и “после”. Между надеждой и осознанием.       Что-то сдавило грудь. Не воздух — само сердце, вены, дыхание. Будто кто-то медленно сжимал её изнутри. Слёзы подступили, но она не позволила им пролиться.       В памяти всплыл голос Рона, острый, как игла:              — Ты никому, кроме меня, не нужна. Ты - никчемная женщина... Кому вообще захочется быть с такой, как ты?       Гермиона сжала зубы. Он был неправ. Он должен был быть неправ. Но почему тогда эти слова цеплялись, как репей и не отпускали? Почему каждый взгляд Малфоя, брошенный в сторону Астории, казался подтверждением?       А может, Рон был прав? Может, всё, что у неё было — лишь иллюзия? Улыбки, взгляды, забота и внимание — всё надуманное, натянутое, ненастоящее? Что, если Драко никогда не выбрал бы её — даже в мире без Астории?       Гермиона перестала видеть цвет. Замок стал серым, безликим, как пустая книга. Даже факелы будто горели холодным светом, не давая тепла. Мысли тянули вниз, как вязкая трясина. Всё внутри гасло. Всё, что было светлым, искренним, живым.       Никто не выберет тебя.... Ты - никчемная! Ты - недоженщина! Посмотри на себя! Ты никому не нужна....       Пульсация в висках, голос Рона, звучащий в голове снова и снова, внутренний страх, мимолётные воспоминания — всё разом обрушилось, разъедая душу. Гермиона больше не слышала, не чувствовала. Лишь падение. Словно дементор пробрался внутрь… и оказался ею самой.       Грейнджер не заметила, как дыхание сбилось, как пальцы задрожали, как сползла вниз вдоль холодной стены, затылком касаясь камня. Она хотела исчезнуть. Раствориться. Разорвать сердце ногтями, чтобы оно не болело так сильно. Чтобы не чувствовать. Не существовать вовсе.       И вдруг — голос. Чужой, тихий, но ясный:       — Мисс, вы в порядке?       Девушка вздрогнула. Перед ней — призрак старого библиотекаря. Полупрозрачный, как утренний туман, с лёгким выражением заботливого любопытства.       Гермиона моргнула. Огляделась. Словно проснулась. Где она? Ее окружали книжные полки и запах старого пергамента. Точно, она же шла в библиотеку. Осознание всплыло, будто вынырнуло из-под тёмной воды. Боль ещё не ушла, но перестала душить. На мгновение.       — Всё в порядке, — глухо произнесла гриффиндорка.       Призрак кивнул и растворился в воздухе, оставив после себя прохладу и лёгкий туман. Гермиона осталась в полумраке одна — с письмом в руке и ощущением, будто неделю несла на себе крестраж. Тяжёлый, невидимый. Только теперь поняла — этот крестраж не магия. Это — её собственные мысли и самобичевание.       Внутри зародилось осознание. Отголоски Тёмного Лорда всегда будут жить — не в артефактах, не в заклятьях, а в страхах. В отчаянии. В саморазрушении. В само проклятье. В голосах, которые шепчут, что ты — ничто. Что ты не достоин. И только человек сам решает — впустить ли их в себя или нет.       Гермиона глубоко вдохнула. Медленно выпрямилась. Тени ещё жили в уголках сознания, но она уже умело гнала их прочь. Сделав несколько шагов вперёд, Грейнджер набрала в грудь побольше воздуха и одним движением распахнула дверь Запретной секции.       В библиотеке в этот час стояла тишина, такая густая и звенящая, что казалось — шагни чуть громче, и она треснет, как лёд под сапогом. Гермиона шла по проходам, узким, как междумирье, мимо высоких полок с книгами, которых не касались даже преподаватели. Запретная секция встречала её холодом древнего пергамента и полузабытых чар. Здесь всегда было немного иначе — будто воздух сам следил за тобой. Вот уже несколько часов гриффиндорка искала никому неизвестный фолиант и пока ни одного намека на его присутствие.       Гермиона остановилась перед одним из стеллажей, положила ладонь на потемневший корешок без названия — и замерла. В голове шумело. Не от страха. От колебания. Её вновь охватила борьба, старая, почти архетипичная. Голос разума, продиктованный доверием, памятью и теплом — и другой, тёмный, язвящий, из глубины. Один шептал: ты обещала помочь, ты знала, что однажды Драко попросит тебя, и ты не откажешь, потому что ты — ты. А другой смеялся: а если всё это — лишь очередная игра? Если ты всего лишь инструмент - средство, удобное, когда нужно? Малфой же не выбрал тебя — он шептал в ухо и целовал другую. Он выбрал Асторию.       Пальцы медленно соскользнули с книги. Грейнджер не решалась сделать следующий шаг. И дело было не в заклинаниях, не в запретах. Дело было в ней самой. Если она найдёт эту книгу — она снова протянет руку. А если нет — может быть, просто убережёт себя.       Доброе начало ждало, сдерживая дыхание. Злое — уже прищурилось в ухмылке. Гермиона стояла между ними, как между двумя зеркалами, и не могла решиться, в какое из них взглянуть первой.       Но тут будто бы кто-то позвал ее из глубины стеллажей. Девушка пошла на призыв, не отдавая отчета своим действиям. Она двигалась, словно во сне. Звуки и образы рассеялись — остался лишь внутренний зов, отстукивающий в груди в такт чему-то древнему, непримиримому и живому. Где-то между полок, в самом сердце Запретной секции, что-то пульсировало, как чужое сердце в темноте.       Гермиона шла, не думая, не решая — просто следовала за этим биением, как за эхом собственного сомнения. Пальцы её скользили вдоль тёплых корешков, пока не остановились на одном — ничем не примечательном, покрытом потрескавшейся кожей цвета старой крови. Книга не сопротивлялась — напротив, будто бы сама скользнула в её ладони, уютно устроившись, как ребёнок в объятиях матери.       Девушка затаила дыхание. Кожа обложки оказалась на удивление гладкой и тёплой, как будто хранила остаточное тепло чьих-то рук… или памяти. Гермиона осторожно раскрыла фолиант, и взгляд её скользнул по страницам — пусто. Ничего. Ни чернил, ни линий, ни старых пятен — только молчаливая белизна, холодная и упрямая.       Девушка перевернула несколько страниц — снова ничего. Но вряд ли обычная пустая книга будет стоять в Запретной секции. Пальцы дрогнули. Гермиона пролистала фолиант от начала до конца, но так и не увидела никаких записей. Уже почти закрывая книгу, решив, что, возможно, это был просто призрак надежды, Грейнджер уловила краем глаза движение — лёгкое, призрачное, как отблеск пламени на воде. Остановившись, девушка вновь перелистнула страницы — медленно, как будто опасалась спугнуть тайну. И вдруг — одна. Лишь одна страница. Не в начале. Не в середине. Почти в самом конце.       Тонкий, изящный, каллиграфический, выведенный с безупречной чёткостью почерк скользил по пергаменту, словно оставленный кем-то, кто привык, чтобы его слова звучали как приказы.       "Любовь долготерпит, милосердствует,       любовь не завидует,       любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует,       не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла,       не радуется неправде, а сорадуется истине;       все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит.       Любовь никогда не перестает...."       Гермиона прикусила губу, чувствуя, как по позвоночнику пробежал ледяной ток. Она нашла ее! Ту книгу, что Драко попросил ее найти.       Этот дневник точно знал ответы. Не только на вопросы Драко Малфоя — на её собственные тоже. Потому что, заглядывая в эту бездонную тишину пустых страниц, она увидела себя. Настоящую. Ту, что не просит ничего взамен. Ту, что способна любить — тихо, глубоко и бескорыстно. И напоминание о том, что значат искренние и настоящие чувства.       Грейнджер отдаст ему этот дневник. Потому что хочет, чтобы он был счастлив. Даже если его счастье не включает её. Даже если на его ладони ляжет чужая рука, а глаза найдут в ком-то другом ту самую искру. И, как ни странно, от этого стало тепло и легко на душе.       Словно её сердце, сжавшись в горсти боли, наконец расправилось — несломленное, живое, способное ещё верить.       Так Гермиона Грейнджер закрыла дневник — и одну главу собственной истории. Чтобы начать новую.