Часть 21 "Портрет слизеринца"

27 ноября 1998г. Неделю назад       День выдался серым и тихим — туман, словно дыхание самого замка, обволакивал землю мягкой пеленой, приглушая звуки шагов и шелест опавших листьев. Около теплиц воздух пах прелой листвой, мокрой землёй и пряными травами, что упрямо зеленели за стеклом. Гермиона стояла у двери теплицы №2, вцепившись пальцами в тёплую шерсть шарфа, наблюдая, как редкие капли стекают по стеклу, и чувствовала странное спокойствие — будто само место хранило воспоминания о прошедшим школьных днях в виде тепла и уюта. Мир только начинал учиться быть мирным, и даже растения, казалось, дышали осторожнее.       Девушка тихо приоткрыла дверь, стараясь не скрипнуть петлями, и шагнула внутрь — воздух теплицы был влажным и насыщенным запахами тёплой земли и зелени. Внутри царила полутень: сквозь запотевшие стёкла пробивались мягкие отблески серого света, и в этом мерцании диковинные растения казались почти живыми — одни сонно покачивались, другие насторожённо приоткрывали лепестки, словно прислушиваясь к её присутствию. Гермиона замерла на мгновение, оглядываясь: вон там, за левым столом, когда-то росли мандрагоры, и она почти слышала их пронзительный визг, заглушённый защитными наушниками; а вот тот высокий стеллаж, где в пятом курсе Профессор Спраут похвалила её за идеальное удобрение для Пузырника — маленькая, но яркая победа среди хаоса С.О.В. Она вздохнула и медленно подошла к старой деревянной скамейке, села, сложив руки на коленях, и на миг позволила себе быть просто частью этого тёплого, живого, всё ещё волшебного пространства, которое будто помнило её лучше, чем она сама. В груди было тепло — не от солнца, не от волшебства, а от благодарной, щемящей памяти.       Гермиона вспомнила, как несколько недель назад Джиневра Уизли, трансфигурировав свою одежду, с растрепанными рыжими волосами, в тёплых пижамных штанах и шерстяных носках, просидела с ней в Башне старост до самого утра. Без уговоров, без лишних слов — просто была рядом. Гермиона делилась с ней своими мечтами, надеждами и страхами, а Джинни слушала, не перебивая, только иногда сжимая её руку или улыбаясь тихо, как будто уверяла: "Я здесь, я с тобой". В ту ночь Гермиона позволила себе слабость, которой так долго боялась — мечтать вслух, позволить сердцу говорить, пусть и без подробностей. О Драко. О себе. О том возможном будущем, которое было, возможно, лишь на кончиках пальцев, как лёгкий дымок надежды. Конечно, про реальное путешествие в прошлое она умолчала и в этот раз. Но Уизли, лукаво улыбаясь, будто бы и не нуждалась в каком-то уточнении, понимала подругу без слов.       А в коридорах замка, точно последний осенний ветер, уже гуляли слухи: официальная помолвка Драко Малфоя и Астории Гринграсс состоялась. Среди чистокровных ходили сплетни о том, что лорд Гринграсс получил от Драко одну старинную реликвию рода Малфой, бартер на торговлю с тибетскими чаротворцами и сумму, превосходящую годовой бюджет Хогвартса, — щедрый, почти показной дар зятя влиятельному тестю. Всё было обставлено безупречно: пергаменты с печатями, делегации гоблинов, тонкий флер аристократической традиции. Лишь спустя месяцы, Гермиона поняла, что под видом великодушного жеста скрывался выкуп — тщательно замаскированный, но вполне однозначный. Новоиспеченную пару уже почти неделю не видели в Хогвартсе, и Гермиона — с затаенной болью и одновременно с облегчением — смела надеяться, что всё у них получилось. Что проклятие снято, и судьба вернула им шанс. Девушка могла только надеяться, что когда-то и для нее наступит счастливое время и Магия позаботится о ней должным образом.       Грейнджер сидела на краю скамьи, склонив голову к плечу, задумчиво постукивая пальцами по деревянной поверхности, когда за её спиной послышался лёгкий скрип двери теплицы. Ожидая профессора Спраут, Гермиона обернулась — и с удивлением встретилась взглядом с Чжоу Чанг.       Когтевранка, замерев на пороге, сначала улыбнулась по привычке, но тут же словно споткнулась о собственные мысли. В её жестах скользнуло смущение: плечи чуть дрогнули, рука непроизвольно дёрнулась, как будто она хотела помахать — и в ту же секунду передумала. Девушка неловко переступила с ноги на ногу, уже собираясь уйти, когда Гермиона окликнула её:       — Чжоу! Подожди...       Голос Грейнджер был тёплым, дружелюбным, и Чанг, немного запнувшись, всё же шагнула внутрь. В её движениях чувствовалась скованность, словно она боялась неуместности этого визита.       — Я... просто пришла за удобрением, — пробормотала Чжоу, быстро опустив взгляд куда-то на пол, и нервно поправила прядь волос за ухо.       — Отличный выбор места, — с лёгкой улыбкой заметила Гермиона и кивнула на полки. — Профессор Спраут ещё не пришла. Если хочешь, подождём вместе?       Чжоу кивнула, всё ещё чуть растерянная, и подошла ближе, осторожно присаживаясь на край соседней скамейки. Несколько мгновений обе молчали: Гермиона терпеливо перебирала в руках маленький горшочек с ростком арники, а Чжоу теребила край своей мантии.       — Как успехи с ЗОТИ? — первой нарушила тишину Гермиона, словно протягивая невидимую ниточку доверия.       Разговор начался неловко: про сложные заклинания, про новых боггартов, про методы защиты. Чжоу явно старалась казаться спокойной, но её пальцы постоянно ёрзали по ткани, а голос то срывался, то становился чересчур бодрым и визгливым.       Гермиона, наблюдая за ней, вдруг решила рискнуть. Она слегка склонила голову, её глаза чуть сузились, а губы тронула хитрая полуулыбка:       — Слушай, Чжоу... — протянула она задумчиво, — а ты не вспоминала нашу встречу тогда, в кафе? Я тут подумала, может быть… может быть ты можешь... дать Тео второй шанс?       Когтевранка, которая только что поднимала взгляд, едва заметно вздрогнула. Щёки её мгновенно залились лёгким румянцем, а в глазах вспыхнула растерянность. Она поспешно отвернулась к полкам с травами, словно вдруг нашла там неотложное дело.       — Теодору Нотту?.. — переспросила она чуть охрипшим голосом. — Я... я даже не знаю... он ведь...       Но Гермиона уже видела по сдавленной улыбке и по тому, как дрожали её пальцы, что ответ давно был в её сердце и как сильно Чанг его отрицала.       Чжоу возилась с горшочком перечной мяты, делая вид, что внимательно изучает его. Но Гермиона видела: мята её не интересовала. Молчание между ними повисло тонкой, хрупкой нитью. Грейнджер решила не давить, только мягко улыбнулась и, как бы невзначай, добавила:       — Знаешь... Иногда второй шанс — это не только про прощение ошибок прошлого. А про то, чтобы самому стать лучше. Вместе.       Чжоу медленно повернула голову, её карие глаза на миг задержались на лице Гермионы — настороженно, но с проблеском надежды. В уголках губ проскользнула растерянная улыбка, слишком искренняя, чтобы скрыть волнение.       — А если я боюсь? — чуть слышно спросила она, сжав ладони в замке, словно ища в себе опору.       Гермиона вздохнула, вспомнив, сколько раз сама боялась — довериться, открыться, позволить себе хотеть большего.       — Боялись бы мы, если бы это не было так важно? — ответила она тихо.       Эти слова, будто теплый ветер, сорвали последние остатки Чжоу Чанг с её маски спокойствия. Девушка тихо рассмеялась, почти беззвучно, словно удивляясь самой себе, и накрутила прядь волос на палец — жест, который Гермиона помнила ещё со времён их прежних школьных лет.       — Теодор... — начала Чжоу, и в её голосе впервые звучала теплая нежность. — Он странный. Немного потерянный. Я ничего не знаю о нем, но то поведение в кафе… Я не ожидала такого, если честно. Эммм... Когда он посмотрел на меня, окутал согревающими чарами невзначай, как будто это для него норма, с такой почти-то... не знаю... заботой?... Я вдруг почувствовала, что могу дышать. Впервые стало спокойно с тех пор, как вышел этот дурацкий закон. И... я очень испугалась этого, - Чанг сглотнула слюну и замолчала, будто взвешивая окончательно все "за" и "против" внутри себя и продолжила очень тихо - Мне показалось, что он не Теодор Нотт - слизеринец и сын Пожирателя смерти, а... ну знаешь... просто симпатичный парень с соседнего факультета... И то, чем он увлекается по твоим словам... Это же так интересно! И мы могли бы... ох... Наверное, мне хочется узнать его больше, чем я смею себе признаться.       Гермиона тепло улыбнулась. Её сердце отозвалось лёгким, радостным откликом — словно в этом странном мире, полном сломанных судеб, всё ещё находились моменты, где надежда брала верх.       — Симпатичный парень, говоришь? Хе-хе, - Грейнджер подмигнула девушке, щеки которой после ее слов стали похожи на брюкву - Тогда, может, стоит дать шанс не только ему... но и себе? — тихо спросила она.       Чжоу смотрела на неё с благодарностью, которую не нужно было выражать словами. На мгновение теплица, пропахшая землёй и весной, стала для них обеих не просто местом ожидания, а маленьким убежищем, где можно было — пусть ненадолго — быть искренней. Дверь вновь скрипнула — на этот раз в неё вошла профессор Спраут, вся в пыли и с охапкой каких-то черенков под мышкой. Чжоу быстро вскочила, пробормотала что-то про удобрение и, прежде чем уйти, бросила Гермионе короткий, тёплый взгляд, словно обещая себе — и ей — что ещё не всё потеряно.       Грейнджер осталась сидеть на своей скамье, глядя, как лёгкие пылинки танцуют в лучах света. В душе было необычайно спокойно. Мир медленно, почти незаметно, начинал собираться обратно — осколок за осколком. И, может быть, где-то там, за стенами теплицы, кто-то ещё решался на свой второй шанс.       — Мисс Грейнджер у меня для вас прекрасная новость! - профессор Спраут широко улыбнулась, уперев руки в бока и глядя на нее с высоты своего аккуратного миниатюрного роста - Вам с мистером Малфоем доверено посадить первое дерево в Магическом саду!

∼∽ ∼∽

      Гермиона молча шла обратно в замок, чувствуя, как лёгкое волнение щекочет ей кожу, как в первый день в Хогвартсе, когда всё было новым, пугающим и бесконечно захватывающим. Слова, сказанные Чжоу, эхом отдавались внутри неё — ведь они были обращены и к ней самой. Дать шанс. Себе.       Она тихо вздохнула и, машинально поправив ворот мантии, вспомнила последний разговор с профессором Уиттакер. Добродушная, но строгая волшебница с аккуратно собранными волосами и глазами цвета грозового неба, словно видела Гермиону насквозь, когда сказала:       "Иногда ответы прячутся там, где вы меньше всего ожидаете их найти. Портрет в подземельях... он покажет вам не дорогу, а зеркало. Но главное — вы должны сами захотеть в него посмотреть."       Тогда Гермиона только вежливо кивнула, утомленная работой над проектами и переживаниями по поводу Драко Малфоя. Ей казалось, что еще будет возможность и время гоняться за призрачными тайнами замка. Но теперь… Словно кто-то лёгкой рукой снял незримый замок с её сердца. Может быть, пришло время сделать шаг навстречу неизвестности.       Грейнджер остановилась, не торопясь стряхнула с мантии невидимую пыль и взглянула на свой отражённый силуэт в стекле высоких окон школы: решительный, чуть упрямый, но в глубине глаз горел огонёк той самой Грейнджер, которая никогда не сдавалась.       Решение созрело в ней легко, как дыхание. Она найдёт этот портрет. Спустится в подземелья, туда, где пахнет сыростью и древними заклинаниями, где старые стены хранят свои тайны, а тени живут отдельной жизнью. И если в этом странном месте спрятаны ответы — или хоть намёк на них — она их найдёт.       Зима ещё не началась, но перемены уже наполняли воздух. И Гермиона Грейнджер была готова идти им навстречу.       Вечер мягко опустился на Хогвартс. Последние золотистые лучи солнца цеплялись за вершины башен, растекаясь по стенам длинными тенями. Но в подземельях, куда направлялась Гермиона, всегда царила своя, особая ночь.       Тяжёлая прохлада встретила её сразу за первым пролётом лестницы. Каменные стены словно впитывали свет, приглушая шаги, съедая звуки. Факелы вдоль коридоров горели тускло, их огонь был не золотистым, как наверху, а скорее синеватым, колеблющимся, будто сотканным из старого заклинания.       Гермиона шла неторопливо, держась ближе к стене, прислушиваясь к каждому эхом отзывающемуся в пустоте шагу. Дыхание казалось громким, неестественно явным в этой вязкой тишине. Иногда где-то вдали хлопала дверь — от сквозняка или от чьей-то неосторожной руки. Иногда слышались приглушённые голоса — ученики возвращались с факультативов или ужина. Но здесь, на краю коридоров, ведущих к забытым залам, общежитию и старым лабораториям, Гермиона была почти одна.       На мгновение ей показалось, что время здесь замедлилось — как в зыбкой, старой сказке, где заколдованные стены помнили больше, чем любой живущий человек. Словно бы сам замок, древний и усталый, наблюдал за ней.       Гриффиндорка догадывалась, что портрет, о котором говорила Уиттакер, должен быть где-то недалеко от старой аудитории, давно закрытой для занятий. Аудитории, что, как говорили, раньше принадлежала профессору ЗОТИ, жившему больше чем за несколько столетий до них. Но Грейнджер прекрасно осознавала, что без помощи слизеринца она не найдет этот портрет, недаром в легенде о нем об этом четко было сказано. Поэтому девушка собиралась попросить о помощи Теодора Нотта, который, судя по Карте Мародеров, сейчас находился в общежитии своего факультета.       Шаг за шагом, лёгкая дрожь — от холода или от предчувствия — бежала по коже. Девушка заставила себя идти вперёд, стараясь не поддаваться странному, почти физическому ощущению, будто за ней наблюдают.       "Не магия, а просто подземелья," — твердила себе гриффиндорка, вспоминая, как профессора всегда улыбались наивным страхам младших курсов. И всё-таки было что-то особенное в этих мрачных, забытых закоулках Хогвартса. Что-то, что шептало на грани слышимости: "Смотри внимательнее. Здесь спрятано больше, чем ты думаешь."       Грейнджер двигалась почти бесшумно, словно тень — туфли скользили по холодному камню, а правая рука всё ещё ощущала вес палочки в кармане мантии. Коридор был пуст, наполненный лишь эхом её дыхания и мягким шелестом ткани. Всё шло по плану. До того самого мгновения, как над её головой раздалось издевательски протянутое, до боли знакомое:       — Ой-ой-ой, мисс Греееее-йнджееееер...       Пивз вынырнул прямо из потолка, повиснув в воздухе с видом триумфального проказника. Колпак, полный дыр и пыли веков, качнулся у него на голове, и бубенцы задзвякали, разлетаясь эхом по подземельям, как злорадный смех. Его рот растянулся в слишком широкую, почти клоунскую улыбку, а глаза блеснули лукавым огоньком.       — Мистер Малфой недавно вернулся в своё милое логово, — пропел он с преувеличенной таинственностью. — И, судя по его выражению лица, настроение у него… опасно хорошее! Кто знает, что он может сделать, увидев тебя — может, поцелует... может, заколдует... Уверена, что хочешь туда идти прямо сейчас, ммм?       Гермиона остановилась, скрестила руки на груди и медленно подняла на него взгляд, полный раздражения и легкой усталости. Брови приподнялись — то ли в удивлении, то ли в насмешке.       — Малфой вернулся? Сейчас? Ну, конечно, — пробормотала она себе под нос. — Просто идеальный момент.       Пивз, явно наслаждаясь каждой секундой её замешательства, лениво покачивался в воздухе, словно невидимый ветер тянул его за еле уловимую нить.       — Пивз, ты ведь мог бы просто проигнорировать меня и заняться... не знаю, срыванием портретов или переворачиванием чернильниц, — процедила она, — но, конечно, ты не смог удержаться. Тебе же кровь из носу нужно влезть в чужие дела.       Призрак хлопнул руками с притворным возмущением, будто его только что смертельно обидели.       — Вооот! Всегда так! Я всего-то хотел помочь, разве что-то плохое сказал? Где же благодарность, мисс Гермиона Грейнджер? Где “О, великий и неотразимый Пивз, ты мой свет в подземелье!”? Хмурые бровки, надутые губки, тяжёлые вздохи — вот всё, что я получаю за свою самоотверженность!       Уголки губ Гермионы дрогнули, предательски поднимаясь в улыбке. Она быстро отвела взгляд, спрятав эмоцию за лёгким покачиванием головы.       — Допустим, я благодарна, — уступила она. — Но откуда ты знаешь, что у Малфоя хорошее настроение?       Пивз закрутился в воздухе, как юла, взвизгнул, будто ему щекотно, и замер перед ней, зависнув почти нос к носу.              — Он ходит, как павлин, у которого хвост из серебра. И улыбается, как кот, которого накормили валерьянкой и отпустили в лавку с мышами!       Грейнджер закатила глаза, но внутри что-то сжалось и растаяло одновременно. Значит, всё получилось. Всё прошло. Хотелось бы радоваться — но предательская теплота в груди уже сменилась жгучим уколом в горле, и к глазам подступили слёзы.       — А он в общежитии один? Без Астории? — вырвалось прежде, чем она успела прикусить язык.       Пивз сделал вид, что ничего не заметил, но его глаза чуть хитрее блеснули, будто он уловил больше, чем позволяли себе слова.       — Пока да. Но не обольщайся! Через пару минут прибегут эти змейки — слизеринцы плодятся, как... как... ну, ты поняла! — Он замахал рукой, не найдя подходящего сравнения. — Может, ты успеешь сделать, что хотела. А может, я тут просто время теряю.       Пивз замер, и на мгновение в его лице промелькнула странная, почти пугающая серьёзность. Голос стал тише, ниже, будто ветром принесло другое настроение:       — Ты, конечно, зануда, Грейнджер... но из зануд выходят отличные герои. Только не забывай смеяться. Даже самые мрачные страхи боятся смеха и искренней доброты. Особенно, если это идёт от души.       Гермиона застыла. В этих словах было что-то... настоящее. Не дразнящее, не колкое — как будто в этом призрачном сумасброде на мгновение проснулся кто-то мудрый, кто-то древний. Она кивнула — коротко, но искренне.       — Спасибо, Пивз.       — О, это надо увековечить! — взвизгнул он, взмывая под потолок. — Гермиона Грейнджер благодарит великого Пивза! Надо срочно выбить это в камне! Или хотя бы на стене у туалета Плаксы Миртл! Ха-ха-ха!       Его смех растворился в каменной тишине, оставив после себя только звенящее эхо и лёгкий привкус волшебства. Гермиона глубоко вдохнула, оправила мантию и шагнула в сторону двери в общежитие Слизерина — туда, где её ждали ответы.       — Я смотрю, ты зачастила в наши края, Грейнджер, — внезапно раздался прямо у уха низкий, бархатисто-протяжный голос.       Гермиона вздрогнула и резко обернулась. Фигура юноши позади нее возникла неожиданно, стоило ей вплотную подойти к портрету какого-то не то барона, не то графа, который охранял вход в факультетскую гостиную. Но в нем с легкостью можно было узнать чистокровного волшебника по тонкой линии поджатых губ при взгляде на того, кто потревожил его покой. Портрет не успел произнести ни слова, а вот предмет ее воздыхания был тут как тут. Слизеринец окутал ее магией тембра своего голоса и отошел в сторону, как ни в чем ни бывало. И вот уже Драко Малфой опирался на стену с ленивым изяществом, будто весь мир был ему наскучившей пьесой. Его руки были небрежно скрещены на груди, а уголки губ изогнулись в дразнящей полуулыбке. Но взгляд… взгляд был слишком сосредоточенным, слишком живым. В нём не было той холодной отрешённости, к которой она привыкла за школьные годы. В этом взгляде читалась искра, теплота и... интерес?       — Поздравляю с помолвкой, — выдавила Гермиона, стараясь сохранить на лице вежливую нейтральность. Она кивнула, словно по этикету, и добавила с лёгким прищуром: — Мне казалось, вы задержитесь вне Хогвартса подольше. Всё-таки, по многовековым традициям чистокровным положены внеплановые каникулы и долгие балы. Как Астория? Можно и её поздравить?       Малфой усмехнулся — лениво, чуть презрительно, но не без странной теплоты. Казалось, он на миг заглянул в гриффиндорку насквозь и что-то там нашёл.       — О, ты бы знала, как Тори вымоталась за последние дни, — протянул он, почти мурлыча, как кот, наслаждающийся своей игрой. Его взгляд скользнул по её лицу — от глаз к губам, от шеи и подбородка к кончику носа. — Думаю, теперь она не подпустит меня к себе даже на расстояние метлы… разве что, чтобы проклясть.       Драко усмехнулся сильнее, наблюдая, как лицо Гермионы напряглось, а глаза метнули молнии. Его это, безусловно, забавляло. Малфой чуть склонил голову, как будто вежливо интересуясь её реакцией, и добавил с подчёркнутой небрежностью:       — А ещё…       — Упаси Мерлин, только не подробности, — резко перебила девушка, сверкая глазами.       Парень тихо хмыкнул, словно признал поражение, и оттолкнулся от стены.       — Что ты забыла в подземельях, принцесса Гриффиндора? — спросил он, зевая с преувеличенной усталостью, но глаза его потеплели, стали мягче и как будто светлее, как и тон голоса, обращенного к ней — Могу ли я чем-нибудь тебе помочь?       Гермиона замялась. Не потому что не знала, что сказать — а потому что не ожидала вновь увидеть перед собой такого Малфоя: спокойного, открытого... и доброжелательного. Он напомнил ей самого себя много лет спустя. И от этого слегка кольнуло сердце. Да и воспоминания про накрытый "по стандартам мэнора" обед от Бидди в кабинете профессора Флоренса, их разговоры про возможные миры и возможности...       — Ищу один портрет. Вообще, надеялась на помощь Тео. Позовёшь его?       Малфой проигнорировал её просьбу. Напротив, подошёл ближе, всматриваясь в неё так пристально, что ей захотелось отступить на шаг назад.       — Какой портрет ты ищешь, Принцесса? — спросил он, и в голосе стало еще больше мягкости и певучести.       Гермиона отвела взгляд. Не хотелось говорить о разговоре с мисс Уиттакер. Но Малфой, как водится, догадался сам.       — Ах, тот самый? Который открывается только тем, у кого змея на груди? — его усмешка была полна удивления и... чего-то ещё, что она не могла прочитать.       — Ну, на тебе этих змей хоть обвешайся — точно знаешь, о каком речь, — фыркнула Грейнджер в ответ, даже не подумав, и тут же прикусила язык. Слова вырвались слишком резко, и девушка сразу же о них пожалела.       Малфой замер, словно в него бросили Петрификус тоталус. Улыбка исчезла. Он опустил глаза, руки повисли вдоль тела, плечи поникли и вся бравада мигом испарилась.       — Прости… — выдохнул он неожиданно искренне. Его голос был тихим, почти уязвимым, как будто он действительно не знал, что делать с этим моментом.       И тут портрет чистокровного сноба открылся и из гостиной факультета, как по волшебству, выскользнула Пэнси Паркинсон, её брови поползли вверх от удивления честного собрания, которое предстало ее взору.       — Пэнси, помоги нашей мисс Гермионе Грейнджер, — сипло бросил Драко, вернув себе ледяную маску спокойствия — Она ищет портрет Путешественника.       Парень повернулся, собираясь уйти, но не успел и шаг сделать, как его кожа вдруг начала мерцать — тонким серебристым светом, будто что-то магическое пробудилось под поверхностью. Гермиона ахнула, вытянув шею вперёд… но он исчез в проёме открывшейся двери, словно растворился.       Пэнси тихо хмыкнула, недовольно покачала головой, и бросила Грейнджер:       — Ну что, идём?              Подземелья Хогвартса словно дышали в такт их шагам: влажный камень под ногами, глухое эхо, запах сырости и вековой пыли. Гермиона шла рядом с Пэнси Паркинсон, и в этом было что-то почти сюрреалистичное — словно сама ткань реальности сместилась, допустив эту невозможную прогулку. Пэнси не говорила лишнего. Лишь кивала, указывая путь, пока коридоры не стали узкими, будто ведущими в самое сердце подземелий — туда, где тишина становится густой, почти вязкой.       — Ты видела, что с ним только что было?! — прошептала Гермиона, рискнув нарушить тишину.       — О, это Драко, — отмахнулась Пэнси. — Королева драмы. Он вечно что-нибудь устроит. Это ты его еще на первых курсах не видела. Я хотела утопить его в туалете...       — Но его кожа… — начала Гермиона, но тут же осеклась, сменив тему, понимая что возможно не стоит показывать что она что-то видела — Он же просто сбежал...       Паркинсон резко остановилась, разворачиваясь на каблуках. В её глазах вспыхнуло раздражение.       — Иногда ты, Грейнджер, ведёшь себя как избалованная первокурсница. "Ой, Малфой сбежал!", "Ой, он обратил на меня внимание только 2 раза!". А ты подумай, что он пережил? Не только вас война перемолола...       Гермиона сжала губы. Не в оправдание — в протест.       — И зачем он мне рассказывает про Асторию? Мне плевать, что у них там! Провели официальный ритуал — и слава Мерлину. У меня вообще-то свой жених есть...       — Конечно, конечно, — фыркнула Пэнси, лукаво улыбаясь и искоса посматривая на гриффиндорку — Совсем не важно, правда? Прямо-таки не интересует. Ахха...       Паркинсон выдохнула, как будто в ней лопнуло терпение и пробурчала себе под нос:       — Как хорошо, что Блейз не ломался, как девчонка. Хоть один нормальный слизеринец на нашем курсе…       Гермиона вскинулась, готовая что-то возразить, но передумала. Они дошли до развилки. Пэнси вдруг обернулась. В её голосе звучало нечто новое — усталость напополам с горечью.       — Ты правда думаешь, что Люциус Малфой позволил бы помолвке остаться лишь формальностью? Даже после смерти он продолжает дёргать за ниточки. Всё ради выгоды. Ради крови.       Она скривила губы, с презрением выплюнув:       — Драко с рождения в цепях. Как и мы все... У кого-то легче, у кого-то строже, но смысл один - ты не можешь пойти против традиций, которые старше тебя самого. Слизеринцам уже давно впору выдать кандалы при рождении... как рабам "чистокровных преданий", - последние слова Пэнси произнесла с особым отвращением, выплевывая каждый слог.       Гермиона застыла, будто слова Паркинсон ударили её в грудь. Что-то внутри дрогнуло, но она не знала — от сочувствия или страха. Пэнси заметила это и усмехнулась про себя. Они продолжили путь, уходя все дальше в лабиринты подземелий.       — С ним лучше говорить мягко, — прошептала Паркинсон, остановившись у сырого тупика. — И не торопить. Он многое пережил. Жалко его… Знаешь, у него такие проникновенные истории... — на миг в её голосе мелькнуло что-то настоящее — сострадание, почти нежность. Потом она развернулась и, не дожидаясь ответа, оставила Гермиону одну.

∼∽ ∼∽

             Рама. Почти невидимая в полумраке. Старая, затянутая мхом и плесенью, словно забытая временем. Кто вообще додумался перевесить портрет сюда, в самый тёмный угол, куда даже факел на стене бросал свет неохотно, освещая лишь часть полотна. Гермиона подошла ближе. Вгляделась. Сначала — ничего. Грязные пятна, неясный сюжет, словно краски потекли от сырости.       Но потом — движение. Где-то в глубине полотна, за тенью и цветом, она разглядела кресло. Или стул. А на нем — фигуру. Человек в мантии сидел, не шелохнувшись, и смотрел прямо на неё. Пристально. Внимательно.       Гермиона невольно поёжилась. Голос её прозвучал тише, чем она ожидала:       — З-Здравствуй-те...       Портрет мужчины кивнул, но не ответил.       — Меня направила к вам профессор Уиттакер. Она сказала, что вы… вы тоже пережили перемещение во времени, — голос Гермионы дрожал.       Она старалась держаться уверенно, но дыхание всё же сбилось. Мужчина в портрете тихо хмыкнул, что-то пробормотал себе под нос, но слов разобрать не удалось.       — Простите, — почти шёпотом произнесла Грейнджер — Простите, что побеспокоила ваш покой. Но это… правда... правда важно для меня. Меня зовут Гермиона Грейнджер и я...я тоже вернулась из будущего в прошлое, и я...       Мужчина медленно поднялся. С каждым шагом к переднему краю рамы его фигура становилась всё чётче. Гермиона затаила дыхание.       На портрете некто был изображен, как пожилой мужчина. Но в чертах его лица оставались отголоски былой красоты — красивые линии острых скул, очерченные временем, живые яркие зеленые глаза, наполненные бездонной грустью, на лице было немного морщин, и судя по их рисунку можно было сделать вывод, что мужчина часто хмурился и удивлялся. Волосы когда-то были, вероятно, темно-русыми, сейчас же — пепельно-серыми. На нём был сшитый на заказ дорогой костюм, тёмная мантия, всё аккуратное, почти театрально элегантное. Но в этом образе что-то не складывалось. Словно это был выдуманный персонаж, а не реально живший человек. Портрет, запомнивший того, кто был чей-то выдумкой.

      Имени его никто не произносил. Только обтекаемые прозвища, псевдонимы, шепотки. Для нескольких посвященных в замке Хогвартса он был только портретом Путешественника. И неизвестно было ли имя забыто или же просто сохранялось от порицания и сплетен.       — Я думал, что могу всё переиграть в лучшем ключе, — заговорил наконец Портрет, избегая приветствия и формальности. Видимо слишком много людей приходило к нему, чтобы каждый раз представляться перед чужим человеком, которого он больше никогда не увидит. Голос его был глухим и усталым. — Вернулся в прошлое, какой шанс! Решил для себя, что добьюсь большего: богатства, влияния, власти. Я так мечтал об этом в первой жизни, хотя сейчас понимаю, что не испытывал реального недостатка тогда... Наивно думал, что любовь и семья сами придут ко мне, как и в первый раз. Мне казалось, что все сложилось как-то само по себе. Оказалось, что нет....       Мужчина на портрете говорил, не глядя на неё, будто рассказывая сам себе.       — Когда решился на второй прыжок — я был уже баснословно богат и стар. Известен, меня боготворили и меня боялись. Но в этот раз я покидал мир в одиночестве. Моя жена… моя настоящая семья… они не появились в моей новой жизни. Оказалось, что я выбрал путь, в котором мы никогда не встретились. Конечно, мои родственники остались со мной, но их путь тоже сложился чуть иначе.       Гермиона слушала, затаив дыхание. Слова падали, как капли дождя в колодец, уходя в самую глубину.       — И вот, я вернулся ещё раз. Решил, что нужно как-то усидеть на двух стульях. Постараться оставить и власть, и любовь. Но с каждым новым решением я всё больше отдалялся от каждой из моих прожитых жизней. Всё меньше оставалось сил, веры и надежды. Я возвращался в прошлое снова и снова и в какой-то момент понял, что уже не помню какие слова, события и чувства привели меня к нужному результату, к нужным людям и событиям. И в итоге попал в петлю. Замкнутую, глухую, бесконечную.       Он сделал паузу, и на его лице впервые отразилось что-то человеческое — сожаление. Тоска. Может быть, раскаяние. Портретная фигура чуть наклонилась вперёд, как будто собираясь сказать что-то особенно важное, и голос мужчины стал ниже, спокойнее — но от этого только весомее. Свет от факела заиграл в складках его тёмной мантии, наполовину скрывая выражение лица.       — Магия времени, — произнёс он почти с лаской, будто говорил о старом враге, которого всё равно уважает, — это не подарок. Это искушение. Самое искусное и опасное, какое только можно представить. Оно обещает тебе всё: исправить, вернуть, переиграть... И ты веришь. А потом платишь.       Гермиона стояла молча, как будто слова соскребали с её души тонкий налёт самообмана.       — Порой, — продолжил Портрет медленно, — ты даже не замечаешь, чем платишь. Ты думаешь: я просто загляну, просто поправлю, просто сделаю чуть лучше... Но время — завистливый маг. Оно не терпит вмешательства. Даже лёгкое прикосновение может превратиться в удар бича. Прошлое и будущее — это не страницы книги, которые можно безнаказанно перелистывать туда и обратно. Каждое вмешательство оставляет царапину....       Он усмехнулся, но в этой усмешке была горечь прожитых столетий в петле времени.       — Я однажды всего лишь опоздал на встречу. Совсем немного. А потом решил вообще не встречаться с этим человеком в новом прыжке в прошлое. Чуть позже я узнал, что это запустило цепочку событий и этого человека не стало вовсе. Он не стал отцом, мужем, не родились дети и вся линия жизни пошла иначе. Казалось бы, — он щёлкнул пальцами, — что может быть проще: сдвинул мгновение — и пошло всё по-другому. Но это "другое" — уже не ты. И не твоя жизнь. Это призрак твоего намерения, выросший в лес чудовищных последствий. Мы должны относиться ко времени с тем же уважением, с каким архимаги относились к древним проклятиям. С почтением. С осторожностью. С осознанием, что даже наш шёпот может стать эхом, разрушающим судьбы.       Гермиона смотрела в раму, словно стараясь разглядеть что-то за пределами живописи — за слоями плесени, заклятий и времени. Портрет на минуты замолчал, но его присутствие ощущалось отчётливо: неотступное, тяжёлое, почти... отеческое.       — Скажите, а вы еще думали о своей супруге? Вспоминали о ней? - аккуратно спросила девушка.       Мужчина на портрете отвёл взгляд.       — До последнего дня каждой попытки. Хотя и знал, что она больше никогда не появится в моей жизни. Я держался за её образ… а значит, часть её всё же жила. Во мне. И это… было уже не пустотой.       — И вы так и не смогли её вернуть? Ни разу? Ни в одной попытке? — тихо спросила Гермиона.       — Я не смог вернуть себя, — так же тихо ответил мужчина — А значит, и её — тоже. Она любила другого меня. Того, кем я не стал. Конечно, мое сердце успокоилось тем, что в новых версиях будущего она все же составила счастливую пару другому...       Путешественник наклонился чуть ближе к краю портрета, голос стал ниже:       — Это и есть самое страшное последствие перемещений, мисс Грейнджер. Не то, что кто-то пострадает из-за тебя. А то, что никогда больше не встретишь тех, кого любишь. Не потому что они мертвы. А потому что они — в другом будущем. В котором тебя нет.       — Бывает, идёшь по улице, — продолжил он, глаза были устремлены в пустоту, как будто он видел всё это сейчас, — и вдруг... запах. Или какой-то звук. Или взгляд. И ты точно знаешь, что где-то здесь ты уже был. Это место со стольким было связано...Но не в этой жизни, а значит для всех, кроме тебя, этого события никогда не было.       Гермиона замолчала, внимательно слушая, ощущая, как слова его проникают в самую душу. Её взгляд стал мягким, настороженным. Она понимала, о чём он говорил. Знакомая боль, скрытая в моменте, когда прошлое вдруг накатывает, как непрошенный ветер.       — Это самые тяжёлые призраки, — продолжил Портрет, тихо, почти шёпотом, — те, которых не было. Те, что ты не мог бы удержать, даже если бы попытался. Они остаются с тобой, но так и не находят своего места в твоей жизни. Их нет, но ты ощущаешь их, как нечто реальное, как если бы ты уже жил этой жизнью, уже переживал её.       Гермиона закрыла глаза на мгновение, будто пытаясь уловить те самые призраки, о которых он говорил. Её мысли унесло в те моменты, когда она сама сталкивалась с воспоминаниями из прошлого, что всегда тянули за собою, оставляя следы в настоящем. И что хуже всего — она не могла точно понять, как их отпустить.       — Это как воспоминания, которые похожи на сон, — тихо сказала Грейнджер — Когда ты их чувствуешь и помнишь, но уже не можешь понять, были ли они частью твоей жизни или ты их выдумал.       Мужчина на портрете кивнул. Он понял её.       — Да, именно так, — сказал он, и его глаза помрачнели, будто он вновь переживал тот момент. — Ты хочешь отпустить, но они не уходят. Воспоминания становятся частью тебя, твоей личности. И ты уже понимаешь, что не можешь вернуться и изменить всё это. Забыть о них. Ты не можешь стереть те самые следы, которые оставило то, что в этот раз никогда не происходило.       Гермиона почувствовала, как её грудь сжалась от этого. Она посмотрела на портрет и увидела в его взгляде что-то знакомое — ту самую боль, с которой она сама когда-то сталкивалась. Боль утрат, которые остаются с тобой, даже когда ты понимаешь, что их не вернуть.       — Как вообще можно найти нужный путь в таких следах прошлого? — спросила она наконец.       Путешественник долго молчал, затем поднял взгляд и сказал:       — Во-первых, нужно научиться не бояться этих следов. Понять, что это — часть тебя, часть твоего пути. Принять, дать им название. Если ты отпустишь воспоминания, не пытаясь их изменить, они перестанут быть теми, кто сковывает тебя. И только тогда ты сможешь начать жить, не постоянно оглядываясь назад.       Гермиона посмотрела на него, и её сердце, словно замеревшее от этих слов, наконец отозвалось каким-то откликом. Она поняла, что ключ к принятию скрывается в том, чтобы не забывать, а признавать. Признать, что некоторые моменты, хотя и не были совершены, но остаются навсегда с тобой, как память, как неведомая частичка, которая делает тебя тем, кто ты есть.       — Самое страшное, что можно привезти с собой из прошлого — самого себя, — голос Портрета был тихим, но чётким, словно он говорил не для неё, а для самого себя. — Люди не меняются за один прыжок в прошлое. Мы переносим с собой не только свои ошибки, но и страхи, жадность, гордость. Всё это мы тащим с собой, как старые, изношенные вещи, что не можем выбросить.       — То есть, даже если я вернусь еще раз и попытаюсь сделать всё иначе, — Гермиона пыталась переварить его слова, — я уже не буду тем, кем была до этого?       Путешественник слегка наклонил голову, его взгляд стал более мягким, почти сочувствующим, но не жалостливым.       — Чаще всего да. Люди так устроены. Мы думаем, что можем начать заново, но каждый наш шаг уже окрашен тем опытом, что был до этого момента. Если ты не сможешь отпустить свои страхи, свои сомнения, свои неудачи, ты не сможешь создать новый путь. Ты будешь просто повторять старый маршрут, но в худшем его исполнении. Даже если внешние обстоятельства изменятся, ты останешься той же. И так будет до тех пор, пока не поймёшь: изменения происходят внутри нас, а не снаружи.       Повисло неловкая пауза. Гермиона снова почувствовала на себе тяжесть этого молчания. Время не прощает ошибок, и оно не даёт лёгких ответов. Знать, что ты влиял на судьбы, о которых даже не подозревал, — это гораздо страшнее, чем сама боль от потери. Затем его голос снова прорезал тишину, и Гермиона почувствовала, как его слова будто бы касаются её самого сердца.       — Самое страшное — помнить все варианты будущего и понимать, что лучший из них ты уничтожил сам и тебе в него никогда не вернуться.       Её сердце сжалось. Девушка вздрогнула, осознав всю глубину этого утверждения. Да, это было то, чего она так боялась. Боялась, что её выборы приводят к тому, что она спасает кого-то, но что-то теряет, не всегда осознавая, что именно. Гермиона могла бы повернуть назад, если бы знала, что одно её решение — маленькое, незначительное — может стереть в будущем целые миры.       — А он… часто с вами говорил? — спросила она, едва подняв глаза, боясь увидеть в его глазах ответы, которые она не хотела знать.       Мужчина на портрете усмехнулся, его взгляд стал туманным, как если бы он заглядывал в давно забытое время.       — Мальчишка с глазами взрослого, — сказал он, не меняя тон, но его слова были наполнены какой-то почти болезненной ностальгией. — Говорил меньше, чем думал. Но всегда искал подтверждения, что он не монстр. Удивительно, как часто такие нуждаются в любви… и как редко позволяют себе её получить.       Гермиона замерла, пережёвывая его слова, как горечь на языке. Она прекрасно понимала, о чём он говорил. Драко, с его уязвимостью, с тем, что он скрывал, был таким же, как все те, кто окружал её в прошлом. Люди с раненым сердцем часто не могли принять то, что им было нужно больше всего — любовь. Грейнджер почувствовала, как лёгкая боль скользнула по её груди, как если бы она только сейчас начала понимать, что за всеми его манерами скрывалось что-то гораздо более глубокое и невидимое для других.       — Вы правы, — сказала она тихо, её голос почти исчез в воздухе. — Теперь я поняла, что его жестокость была только маской.       Портрет кивнул, его глаза оставались спокойными и проницательными. Он понимал её больше, чем она могла предположить.       — Все мы носим маски, мисс Грейнджер. Особенно те, кто боится быть собой.       Гриффиндорка снова посмотрела на него, и её сердце наполнилось тяжёлым осознанием. Тема, которая была лишь косвенно связана с её собственными переживаниями, теперь отозвалась в ней сильнее, чем она могла себе представить.       Портрет вздохнул.       — Мир чистокровных — это не просто уклад. Это целая каста, закрытая от внешнего магического мира. И не каждый способен её понять. Но… вы, кажется, начинаете. На самом деле, у вас с мистером Малфоем много общего, мисс Грейнджер.... Просто проявляете вы это по-разному...       Путешественник кивнул ей — уважительно, почти с почтением — и медленно ушёл в глубину рамы, растворяясь в тенях, будто никогда и не появлялся.       Гермиона осталась стоять одна, окружённая тишиной и влажным дыханием подземелий.              Она уже собиралась уходить, но взгляд зацепился за нижнюю часть рамы. Металлическая шильда. Почти полностью затянутая плесенью. Она провела по ней пальцами, счищая грязь.

      Астор Бенедикт У... (далее неразборчиво). Виконт де Бомонкур.

      Имя, почти стёртое временем. Но она его запомнит.       

∼∽ ∼∽

      Гермиона повернулась и вышла в узкий коридор. Шаги её отдавались гулом в пустоте подземелий, будто каждый — часть ритуала прощания. Прощания с наивной уверенностью в контроле.       Каменные стены были холодны, пахли влагой и временем. Она шла не торопясь — то ли боясь, что коридор слишком быстро закончится, то ли надеясь, что тьма пронесёт в себе ответ.       В голове пульсировали слова сэра Астора: "Прошлое и будущее — это не страницы книги, которые можно безнаказанно перелистывать туда и обратно. Каждое вмешательство оставляет царапину."       Девушка остановилась у поворота, прижавшись спиной к каменной стене, позволив себе один короткий, острый вдох. Не плачь, Грейнджер. Не сейчас.       Из тьмы коридора донёсся шорох — лёгкий, почти неслышный. Но гриффиндорка не испугалась. Потому что узнала сокурсника раньше, чем увидела.       — Ты так и не сказала, понравилось ли тебе путешествие в сердце Слизерина, Принцесса Кудряшка, — раздался ленивый, чуть хрипловатый голос.       Тео Нотт вышел из полумрака, приподняв бровь. В его руках крутилась монета, которую он привычно щёлкал между пальцами.       Гермиона слабо улыбнулась.       — Пугающе… просветляющее, — ответила она.       Парень изучающе посмотрел на неё. Не спросил, что именно она там услышала. Не предложил совет. Только кивнул коротко, будто признавая: да, ты теперь и ты знаешь. И этого уже достаточно.       — Хочешь, пойдём наверх? — предложил он спустя минуту. — Или тебе нужно ещё немного побыть в темноте?       Гермиона опустила взгляд, а потом снова посмотрела в лицо Тео.       — Пожалуй… наверх, — выдохнула она. — Пора возвращаться.       Тео не сказал больше ни слова. Просто пошёл рядом, в точном темпе с ней. И пока факелы освещали их путь назад, Гермиона всё ещё ощущала на себе взгляд того, кто остался в раме. Взгляд, в котором было не сожаление, а осторожная надежда.