***

      Малфой придвинулся ближе, цепляясь за каждый шаг в очереди, которая казалась растянутой на целую вечность. Толпа вокруг него шумела: кто-то негодовал, кто-то шутил, а кто-то пытался унять детей, уставших от долгого ожидания. Но Драко ничего этого не замечал. Он закрыл глаза, позволив на мгновение унести себя воспоминаниям и холодному прикосновению стекла, к которому прижался горячечным лбом.       Он смертельно устал. Изможденное лицо, тени, затаившиеся в глазах, и круги под ними говорили сами за себя. Когда он в последний раз нормально спал? А ел что-нибудь приличное, а не эти хот-доги из богами забытой забегаловки, которые он глотал на бегу? И запивал омерзительно сладким кофе с молоком.       Что скажет Грейнджер, завидев его на пороге своего уютного дома? Она ведь все замечает. Каждую деталь, каждую мелочь, которую другие сочли бы незначительной. Малфой усмехнулся, превозмогая тошноту, подкатывающую к горлу от переутомления. Ей ли, Бешеной Фурии, удивляться? Она неслучайно метила на должность главы Департамента, хотя Драко сомневался в правильности подобных амбиций. И не верилось ему, что Поттер будет сознательно подвергать подругу подобной опаснсти. И что греха таить, ему самому не по сердцу была подобная идея. Однако они знали, на что шли, устраиваясь на службу в Аврорат. Малфой прижался горячечным лбом к холодному стеклу и задумался, вспоминая... Не каждому выпало счастье знать Грейнджер с тех потаенных сторон, с которых довелось увидеть ему. Как она сжимала дрожащие пальцы в замок, если Департамент получал особо трагические известия от попавшего в засаду молодняка. Как она рисовала на полях зигзаги и диковиные цветы, случись ей находиться в глубокой задумчивости касательно особо запутанного дела... Грейнджер неустрашимостью урагана, с ее бесстрашием и потрясающей человечностью. Никто не знал этих мелочей так, как он. Никто не видел ее так, как видел он.       Очередь слегка продвинулась, и Малфой оторвался от стекла, поправив шарф. Ему оставалось совсем немного. Еще немного — и он увидит ее. Еще немного — и он снова станет частью того света, который она приносила в его жизнь.       Её заметки, испещренные разноцветными чернилами, всегда разлетались по отделу в те моменты, когда адреналин бурлил, и казалось, еще секунда — и удача окажется в их руках. Эти записки, хаотичные, но всегда точные, были отражением её мысли, её стремлением контролировать хаос. Но после таких дней, когда энергия сменялась истощением, он неизменно находил её в одном из самых дальних баров их городка.       Она сидела у стойки, в руках — бокал вишнёвого ликёра. Её взгляд был расфокусированным, устремлённым куда-то вдаль, словно пытался зацепиться за что-то, чтобы не утонуть в глубине мыслей. Малфой садился рядом, не произнося ни слова. С ней было удивительно легко молчать. В тишине не было неловкости, только какое-то негласное понимание.       Несколько раз он замечал на её столе рождественские открытки без адресата. Элегантные, со строгими линиями и изящными снежинками, они лежали поверх кипы отчётов. Он знал, кому они предназначались. Это были неотправленные послания её родителям. Она пыталась достучаться до них после войны, пыталась вернуть в свою жизнь то, что потеряла, но, как бы ни старалась, они так и не вспомнили о её существовании. Это была ещё одна из тем, которых они не касались. У обоих были свои раны, свои отношения с миром, израненным войной. Все видели в Грейнджер героиню, символ борьбы за справедливость. Но он знал больше. Он знал о её разрыве с Уизли, который, хоть и был обоюдным решением, оставил глубокий след. Она не признавалась в этом вслух, но ему и не нужно было спрашивать.       У самого Драко тоже было, о чём молчать. Однажды, на одном из вечеров, когда Джинни Поттер, подвыпив, отпустила язвительную шутку в его адрес:       — Не может быть, чтобы такой завидный холостяк да не мог завести себе подружку!       Он спокойно ответил, хотя в голосе зазвучали стальные нотки:       — Я не холостяк, Джинни. Я вдовец. В этом вся разница.       Тишина за столом была его единственным ответом. Он чувствовал взгляды — растерянные, неловкие, избегающие. Но один взгляд был другим. Гермиона встретила его глазами, в которых вспыхнуло не осуждение, не жалость, а поддержка. Неброская, молчаливая, но прочная, как нерушимая клятва, произнесённая от всей души.       Эта молчаливая связь между ними — редкое доверие, которое они выстраивали годами. Никто другой не знал их так, как они знали друг друга.       Были дни, полные громких споров, резких реплик и не всегда добрых шуток, которые с годами они стали ассоциировать друг с другом. Эти пикировки, колкие и язвительные, были их языком — странной смесью старой неприязни и нового, глубоко укоренившегося уважения.       Но были и ночи, совсем другие, проведенные в отделении помощи пострадавшим от темных проклятий в Святом Мунго. Это место стало их негласной точкой встречи — двух партнеров, которых судьба бросала в схожие несчастья.       Когда он сам лежал на больничной койке, почти не в силах пошевелиться, Грейнджер появлялась каждый вечер. Она входила с деловитым видом, ставила на стол вазу с нелепо пахнущими ромашками и, не спрашивая, начинала читать ему свои любимые маггловские сказки.       — Всем в моменты невзгод нужно немного чуда, Малфой, — говорила она тоном, не терпящим возражений.       Он ворчал, закатывал глаза, делал вид, что не слушает, но история за историей пробивались сквозь его усталость. Она читала так уверенно, так серьезно, словно от этого зависело не меньше, чем судьба очередного артефакта, который они искали.       Когда же сама Грейнджер оказывалась пациентом Святого Мунго, Малфой каждый раз повторял ритуал: варил куриный бульон, как его когда-то на спор учила та самая Джинерва теперь-уже-Поттер, и приносил его ей.       — Знаешь, я готовлю это только для избранных, — бросал он с ухмылкой, ставя миску рядом с её постелью.       Его присутствие всегда сопровождалось нескончаемыми шутками, не всегда уместными, но странно успокаивающими. Он сидел рядом, иногда зачитывая ей заметки по текущему делу, иногда просто молча наблюдая, как она дремлет.       Гермиона ценила эти моменты. Хоть и не признавалась в этом. Но он знал. Видел, как она расслаблялась, слышал, как её голос становился мягче.       А Малфой… Малфой полюбил маггловские сказки. Он хранил в себе все те чудеса, которые она ему дарила, как будто они были маленькими спасительными заклинаниями. Эти вечера в Святом Мунго были их немым обещанием друг другу — что они будут рядом, когда это будет действительно важно.       А потом была эта миссия. Долгая, важная, выматывающая. Она вытянула из него все силы, заставила сомневаться в каждом шаге, отняла месяцы жизни, которые он мог бы провести рядом с ней. И именно ради этого возвращения, ради её доверия, ради того, чтобы снова увидеть её улыбку, он не позволил себе сломаться.       Перед отъездом был прощальный вечер. Малфой помнил каждый миг, как будто это было вчера. В её руках, совсем недвно осторожно прижимавших его кошку, - самое дорогое после Грейнджер существо в его жизни, - было столько тепла, что ему захотелось никогда не отпускать их. Но главным был поцелуй — первый и долгожданный, исполненный всего, что они хранили в себе столько лет.       Она вовсе не возражала. Даже больше — её руки, обвившие его плечи, словно пытались передать ему частичку её силы, будто она могла сделать разлуку хотя бы немного легче. Её взгляд был твердым, но в нем было и что-то такое, что заставило его сердце сжаться. Он запомнил, как она прижалась к нему, позволив ему уткнуться в её волосы, покрывать её поцелуями: лоб, щеки, шею, ключицы... Её дрожащий вдох и шёпот:       — Только возвращайся.       Он не сказал ничего. Просто сильнее прижал её к себе, словно хотел вырезать этот момент в своей памяти, чтобы сохранить её именно такой: теплой, сильной, живой. Он обещал.       Сейчас, стоя в бесконечной очереди, окружённый шумом и движением, он смотрел на снег, падающий за высокими окнами аэропорта. В их городе тоже шел снег, он знал об этом. И он сдержал своё обещание.       Он возвращался.