ꜰɪꜰᴛᴇᴇɴ

Сложно предугадать, до чего может дойти человек, защищая тех, кого любит. Иногда ради близких приходится не просто переступить через принципы — приходится погружаться в тёмные воды лжи и интриг, рискуя утонуть в них навсегда. Сама авария была ловушкой, чтобы спасти дочь и окончательно избавиться от Роберта, являющегося больше бельмом на глазу, чем заботливым отцом. Забрав домой дочь и поселив её на диванчике в комнате Малкольма, Анника наняла сиделку. Чтобы та не просто приглядывала за состоянием Эммы, а и ухаживала за гигиеной тела. После аварии пришлось познакомиться со свёкром, точнее, с доктором Вейлом, только теперь уже именно как семья. В Сторибруке и без того чуть ли не каждый второй считается родственником, но Вейл полагал, что его это обойдёт стороной. Однако на следующий день после инсценированной Анникой аварии ему с самого утра донесли горячие новости: его пациентку с интересным случаем решили забрать из больницы, а вскоре и вовсе случилась автомобильная катастрофа. Да уж, то утро для доктора Вейла было богато на шокирующие события. Из человеческого сердца, закопанного в неприметный цветочный горшок, проросла мандрагора. На третий день земля под его корнями вздрогнула, и из рыхлой почвы медленно показался крошечный силуэт — беспомощное существо, напоминающее младенца. Но его кожа не была кожей, а руки не были руками. Гладкая кора обтягивала изогнутые ветви, а по "лицу" проходили причудливые линии, похожие на трещины на высохшей земле. Стоило извлечь существо на свет, как оно разразилось душераздирающим плачем — надрывным, пронзительным, похожим на крик младенца, потерявшего мать. Этот звук цеплялся за слух, вибрировал в груди, словно хотел забраться под кожу. Оно не унималось, пока его не накормили молоком, и только тогда, утолив голод, мандрагора замерла, как будто ушла в спящий забытье. Даже Нэд, со своим неисправимым оптимизмом, оказался в замешательстве, пытаясь осмыслить увиденное. Встретить мандрагору в реальной жизни — случай редкий, ведь не каждый вообще знает о её существовании. Из положительного можно отметить то, что, когда её спрятали под диван, на котором лежала Эмма, девушке действительно стало лучше. Яд постепенно отступал, а следы от него начинали проявляться на самой мандрагоре. Медсестра из больницы приходила каждый день в одно и то же время, чтобы менять капельницы. Её удивляло, насколько хорошо на Кингсли-младшую действует домашняя обстановка. Конечно, Анника и её возлюбленный не могли с этим не согласиться, держа рот на замке, о том, что действительно исцеляет молодую девушку. Главное теперь — не забывать кормить мандрагору молоком, словно ребёнка, чтобы она и дальше вытягивала на себя весь яд и забирала раны. С каждым днём состояние Эммы улучшалось, а раны на её теле заживали так быстро, что швы пришлось снять раньше срока. Теперь, когда прогнозы стали более оптимистичными, Анника больше не возражала против того, чтобы к Эмме приходили её друзья. Иногда она замечала, как Лилит с Хансом читали дочери сказки из её любимой книги, которую дочь всегда таскала с собой. В такие моменты на лице женщины невольно появлялась улыбка, радуясь, что у дочери такие хорошие друзья. Но она даже не подозревала, каковы истинные цели этих так называемых "друзей". Союз из героев и злодеев - сомнительное предприятие. Несмотря на общее дело, каждый из них преследует собственные цели и в любой момент готов предать остальных. Подобные "команды" существуют лишь потому, что мир не оставляет другого выбора. Если они этого не сделают - не выживут. Недавно их славной четвёрке удалось найти в лесу карстовую пещеру, где, по их предположениям, скрывались чудовища. Как они это поняли? По характерному резкому запаху. В первый раз отрезающий дыхание смрад оказался настолько невыносимым, что не нашлось героя, готового зайти внутрь. Но, вернувшись на следующий день, ребята экипировавшись пластиковыми очками, респираторами и прихватив фонарики, осмелились войти. Их шаги осторожно скользили по вязкой поверхности. Запах в пещере бил по носу, будто удар в лицо. Жидкие кучи испражнений липли к подошвам, а в воздухе стоял отвратительный сладковатый привкус, который невозможно было проглотить. Лужи тягучей жёлтой слизи покрывали камни, и каждый раз, проходя мимо, ребята отворачивали лица, боясь даже взглянуть на эту мерзкую жижу. — Твою налево!... Я клянусь, если тут ничего стоящего не найдём, заставлю Евра самого нюхать это каждый день, — шипит Ханс, стараясь дышать ртом. Лилит, идущая впереди, оглянулась на него: — Можешь оставить свои угрозы при себе, Ханс. Сначала дойдём до конца. — Если дойдём, — добавил Марсель сзади, с недоверием оглядывая в чемто не понятном стены пещеры. Молчание гулко отдавалось эхом в сводах пещеры. Никто не произнёс ни слова, но каждый думал об одном и том же: если в конце пути их не будет ждать ничего, кроме вони и грязи, злость вырвется наружу. И тогда они с лёгкостью перегрызут друг другу глотки. Но удача им улыбнулась. В самом конце пещеры они наткнулись на нечто, от чего у каждого по спине побежали мурашки. В дрожащем свете восковых огарков на самом краю пещеры возвышался алтарь. Древесина была почерневшей от копоти, её украшали грубо вырезанные маски с пустыми глазами и зловещими ухмылками. У ног алтаря лежали жертвенные кости, а на вершине поблёскивал кубок с тёмной вязкой жидкостью, похожей на запёкшуюся кровь. Возле алтаря в беспорядке валялись книги. Одна из них была раскрыта — её пожелтевшие страницы были исписаны чёрными, словно выжженными, символами. Линии изгибались так, что казались живыми, словно подчинёнными невидимому дыханию. — Кто-то очень хотел, чтобы его здесь не трогали, — прошептала Лилит, всматриваясь в старые письмена. В голову тут же закралась мысль забрать книги с собой для изучения, но её сразу отбросили. Главное — оставаться незамеченными. Они фотографировали всё — страницы книг, уродливые маски, кости у подножия алтаря. Нервные вспышки камер на мгновение заливали пещеру холодным искусственным светом, но тени тут же набрасывались обратно, будто рассерженные вороны. — Вперёд. В следующий раз вернёмся, если понадобится, — распорядился Томас, вытирая пот со лба. Теперь осталось лишь понять мотивы Евра и обратиться к книге сказок, которая осталась у Эммы. Возможно, это подло — прятать важные книги у человека в коме и навещать её только ради поиска нужных страниц. Но без книг они чувствовали себя уязвимыми. Всё начинало двигаться по намеченному пути. Но было ли это светом в конце тоннеля или лишь блеском чьих-то жадных глаз в темноте? Румпельштильцхен едва скрывал своё нетерпение. Скоро он появится на пороге дома Кингсли под видом учтивого гостя, но уйдёт не с пустыми руками. Подростки, решившие взять расследование Евра в свои руки, надеятся, что уже близки к разгадке. Им оставалось лишь отодвинуть завесу, чтобы увидеть правду. А с появлением мандрагоры у семьи Кингсли началась "белая полоса". Люди, которых обратили в обезьян, один за другим возвращались в своё прежнее состояние. Допрашивая их, Дэвид пришёл к выводу, что чем дольше человек не пробуждается ото сна, тем раньше он был обращён. Оставалось лишь ждать и надеяться, что Белоснежка и Бей скоро тоже придут в себя.

╼⊳⊰𖤍⊱⊲╾

Сквозь пелену слышу довольные восклицания и звон бокалов — где-то совсем рядом идёт шумное торжество. С трудом поднимаю тяжёлые, свинцовые веки и узнаю потолок нашей с Малкольмом комнаты. Неожиданно до меня доносится заливистый смех взрослых. — Такой маленький, но какой умный! — женский голос звучит звонко, но узнать говорящего я не могу. Щурясь и морща лоб, пытаюсь понять, что происходит. С трудом принимаю вертикальное положение и оглядываю комнату. Это не больница — я действительно дома. Только вот комната кажется чужой. Окна затянуты плотными шторами, из-за чего здесь полумрак. Игрушек утёнка нигде не видно, зато комод заставлен подносом с медикаментами. Опуская взгляд на своё тело, замечаю капельницу, подсоединённую к руке. Но больше меня удивляет не это, а тот факт, что моё тело выглядит куда лучше, чем после последней нашей встречи. Ссадины и раны, которые я считала неизлечимыми, будто исчезли по волшебству. Никаких следов от яда. Всё чисто. Только вот почему я всё ещё не могу дышать? Не понимаю. Последнее, что я помню — это авария. Автомобиль мамы столкнулся с чёрной машиной, которая намеренно протаранила нас. Помню, как меня вытащили из машины и унесли в неизвестном направлении. Я не знаю, сколько времени прошло с тех пор. Возможно, дни, а возможно, недели. Но я дома. Как это вообще возможно? Мне нужно найти взрослых. Я должна узнать, что происходит. С трудом встаю и, держась за стену, иду на голоса. Каждый шаг дается с трудом, словно к ногам подвязаны пятикилограммовые блины. Шаги приводят меня в гостиную, и я тут же щурюсь от яркого света, режущего глаза. Потребовалось несколько секунд, чтобы привыкнуть. Передо мной развернулась сцена уютного семейного вечера. Люди за столом смеются, переговариваются и едят что-то вкусное. Воздух буквально пропитан теплом и счастьем. Состав гостей все тот же: Семейство Миллс, Свон и бабушка с дедушкой. Разве что за столом находится еще один незваный гость - мистер Эдвардс. Лечащий врач мамы. Это не то, что я помню. В прошлый раз наша "семейная встреча" больше походила на спектакль. Тогда всё было натянуто. Разговоры — осторожные, взгляды — колючие, а ужин был скорее формальностью, чем поводом для радости. Я тогда помню, как мама сказала: "Мы обязаны встретиться с семьёй". Не "хотим", а именно "обязаны". Но сейчас всё иначе. Сейчас они действительно счастливы. Лица расслаблены, шутки простые и искренние. Даже Малкольм и Роланд участвуют в разговорах, и взрослые смеются их нелепым выводам. На моём лице невольно появляется лёгкая улыбка. Так вот она какая, счастливая семья. Делаю шаг к столу, но тут же замираю, словно наткнувшись на невидимую стену. Нет. Это не для меня. Не стоило идти сюда. Я не часть этого мира. Я всегда буду чужой среди них. Грудь сдавило болью. Я развернулась и поспешила обратно в свою комнату. Затыкая ладонями уши, следую к дальнему угла. Опустившись на пол, подтянула колени к груди. вспоминая, что я всегда могу быть только зрителем таких теплых посиделок, но никак участником. Почему это так больно? Я всегда говорила себе, что оставлю маму и Малкольна. Я думала, что смогу жить одна. Но сейчас... сейчас мне больно. Словно меня выбросили на обочину дороги, забыли и ушли дальше. — Я хотела, чтобы мама и Малкольн были счастливы, — шепчу я себе под нос. — Так почему сердце словно разрывается на мелкие части? Ответ приходит неожиданно. Потому что я тоже хотела этого. Я хотела такую семью для себя. Воспоминания о прошлом наплывают неожиданно ярко. Крики родителей. Ругающиеся голоса. Плач и тишина после очередного скандала. Всё это, кажется, происходит прямо сейчас — настолько живая картинка всплывает в памяти. Даже сейчас, когда у мамы новая семья, я по-прежнему остаюсь за бортом. Я снова одна. Мне больно. Больно до бешенства. Почему это не могло случиться со мной? Почему я не могла жить так, как Малкольн? От злости кулаки сжимаются сами собой. Перед глазами все плывет от намокших глаз. Почему им позволено быть счастливыми, а мне нет? Почему моё детство не было таким же тёплым? Я тоже хотела, чтобы мама была рядом, чтобы защищала меня! Всегда вставала на мою сторону! А вместо всего этого, я только лишь боролась за свое существование. Но этого уже не изменить. Сама для себя не замечаю как по щекам стали стекать горячие слезы. Я задыхаюсь от всей этой безысходности. Мне плохо. С радостью встала бы, да ушла бы куда подальше, но я всего лишь снова исчезну, проспав несколько дней в забвении. Неожиданно дверь открывается. Поднимаю заплаканные глаза и вижу маму. Она осматривается, проверяет, не следит ли кто-то за ней, а потом заходит внутрь с плоской миской молока в руках. Что она делает? Мама проходит к моей кровати и аккуратно отодвигает мои ноги в сторону. Затем она открывает нижний ящик, встроенный под кровать. Моё сердце начинает колотиться сильнее. В ящике что-то есть. Она протягивает руку в ящик и в темноте, вижу как она на свет достает... существо. Моё дыхание замирает. Это... это не ребёнок, но и не животное. Сухая, сероватая кожа, непропорционально длинные руки и глаза-бусинки, которые смотрят, не моргая. Садясь на колени, мама отставив миску на пол касается его пальцами, и существо вздрагивает, а потом издаёт хриплый, но явный детский плач. — Тише, тише... — успокаивающе шепчет мама и кладет его перед ним миской с молоком. Существо тут же начинает лакать молоко, причмокивая, как голодный зверёк. Я прижимаюсь к стене, чувствуя, как всё тело покрывается мурашками. Тело словно окаменело, я не могу пошевелиться. Не в силах оторвать взгляд от этого существа, я только присмотревшись вижу, что все раны, которые были на моем теле сейчас находятся на этот «нечто». В тех же самых местах. Оно даже пятнами почернело, как если бы отравили морсшиповником его. Что это за тварь?! Почему оно живёт под моей кроватью?! И почему мама его кормит?! Моя мама не может быть в сговоре с этим существом. Это просто невозможно. Но вот она стоит передо мной. Стоит и, с нежностью во взгляде, следит за тем, как это существо пьёт молоко. Все это время смотря то на существо, то снова на маму, я пыталась понять что только за чертовщина здесь происходит?! Это нечто как раз закончило пить молоко, снова оглядывается назад, словно опасается чужих глаз. Забирая миску прячет существо обратно в ящик, закрывая. Она снова ровно ложит мои ноги, поправляя постельное белье. Существо остаётся внутри. — Мы очень скучаем, Эмма — добавляет она и, коснувшись моих волос, осторожно приглаживает их. — Просыпайся скорее. Её ладонь тёплая, но эта теплота больше не успокаивает меня. Она идёт к двери. — Мама! — зову её в последний момент.Она останавливается на пороге, но не оборачивается.— Что это было? — голос срывается на шёпот. — Кто это был под моей кроватью? На мгновение мне кажется, что она ответит. Что мама наконец меня услышала. Но оглядываясь через плечо к моему телу мама молчит. — Надеюсь, тебе снятся хорошие— шепчет она, не сводя с меня горького взгляда. — Всё будет хорошо. Дверь закрывается за ней, забирая за собой последнюю полоску света, тем самым оставляя меня в темноте. Мне не хочется оставаться здесь. Не хочется спать над этим ящиком. Но я не могу уйти. Не могу исчезнуть. Слёзы текут по щекам из-за удушающей меня безысходности. Мне остаётся только смотреть в потолок, прислушиваясь к веселью за застольем и звукам из-под кровати. К чему-то, что живёт совсем рядом. И оно точно не человек.

╼⊳⊰𖤍⊱⊲╾

Совершенно не понимая, к чему могла быть назначена эта неожиданная встреча, Лилит в голове уже размечталась о том, как после физкультуры усядется в тени дерева и насладится купленными утром бургером. Но всё перечеркнуло внезапное сообщение от Ханса. Теперь ей приходится жевать на ходу, да ещё и морально готовиться к встрече с героями. Самое главное — потом не заработать несварение этой встречи. — Извините за опоздание, не хотела к вам приходить, — заявляет Лилит, дожёвывая последний кусочек бургера.Парни даже не удосужились удивиться её опозданию — они лениво проводили её взглядом до ближайшего ящика, на который девушка сразу же уселась.— Ну и что у нас на повестке дня? Кто-нибудь умер? — спросила она, запихивая обёртку от бургера в боковой карман рюкзака. — Да, — сухо отвечает Марсель, сурово скрестив руки на груди. Лилит прищурилась, оглядывая всех парней, чтобы убедиться, что это не шутка. Но никто из них даже не улыбался.— Этой ночью убили Тиану и Навина, — продолжил Марсель. — Кто-то пробрался в их палату и ввёл яд внутривенно. По спине пробежал холодок. Ситуация стала накаляться. Невозможно быть уверенной, кто твой враг, а значит, любой может подсыпать тебе яд в еду. Вся эта ситуация ввела Лилит в лёгкое замешательство, тогда как Том нахмурил брови, погружённый в свои мысли. — Какой вообще в этом смысл? — нахмурился Ханс, озвучив то, о чём все уже думали. — Если этот кто-то всё ещё пытается скрывать свою личность, зачем убивать своих Тиану с Навином? Их смерть явно указывает на доктора Фасилье. — А если это и не доктор вовсе? — предположил Томас, заставляя остальных нахмуриться ещё больше. В большей степени, считая его мысль глупой.— Яд - это женский способ убийства. Настоящий доктор Фасилье использовал бы духов, чтобы замучить их до смерти. Тишина повисла над ними, как тяжёлое одеяло. Мысль Тома была настолько очевидной, что всех пронзила осознанием: это могла быть наследница. У доктора Фасилье вполне могла быть преемница. Это все усложняет. Возможно, даже кто-то из их знакомых или одноклассников. Для овладения магией вуду не нужно быть гением, главное — платить по счетам. Если так сидеть молчать, они никогда не узнают на кого и думать. Нужно обратиться к Эмме, точнее к ее книгам. — Ну и? — Нарушая тишину, Марсель заговорил первым, оглядывая остальных. — Вижу, тут собралась целая роща добровольцев, которые готовы пойти к нашей "карманной библиотеке".- Раздражённая таким легкомысленным решением проблемы от самого Марселя Симонса, Лилит едва сдерживается, чтобы не скривить лицо, на котором яркими субтитрами можно было бы прочитать, куда именно этому герою следует отправиться. — Самый настоящий лес желающих, — добавил он с ухмылкой, явно не упуская возможности поддеть девушку. — О, Пейдж, смотрю, ты больше всех горишь желанием навестить свою "близкую подругу". Лилит закатила глаза, едва удержавшись от колкой фразы. Лучше прикусить язык и не разбрасываться словами, пока они работают вместе. — Пожалуй, воздержусь, — вежливо ответила она, сквозь натянуто-приторную улыбку, хоть и было трудно скрыть раздражение. — Но могу попытаться поговорить с Тианой и Навином в Царстве мёртвых. Только учтите, что это займёт не пару дней. -Тихо вздыхая, в своей голове девушка уже представила как округлятся слова папы от столь наглой просьбы. Если кто и сможет договориться с мёртвыми, то это она, и все это прекрасно понимают. Аид любимой дочери точно не откажет в таком деле, но отыскать две души во всём мёртвом царстве и устроить им аудиенцию с живым — задача не из лёгких. Роли распределились быстро. Лилит отправится к "папе", чтобы договориться о встрече с Тианой и Навином, а Томас отправится к семье Кингсли. Почему именно он? Потому что мисс Кингсли терпеть не может Марселя, а Ханс недостаточно близок с этой семьёй, чтобы маячить на горизонте. Сейчас все в предвкушении карнавала, так что им не помешает пара молодых рук, чтобы присмотреть за Эммой и мелким. — Вы уже что-нибудь нашли по книгам из пещеры? — неожиданно сменил тему Томас. — А когда бы мы успели это сделать? — тут же огрызнулся Ханс. — Мы сказали вам, что сообщим, как только что-нибудь найдём. Ответ был далёк от удовлетворительного. Сколько дней уже прошло с их последней вылазки? А от Ханса и Лилит по-прежнему ни слуху ни духу. Томас и Марсель знают, что у тех есть запретные книги, которые они надежно прячут, но эти двое ни за что не раскроют местонахождение своего убежища. Из-за этого вся операция движется черепашьим шагом. Нужно как можно скорее понять, что у Евра на уме, но с такой медленной добычей информации далеко они не уйдут. Возмутиться из-за недоверия Марсель и Томас тоже не могут — прекрасно понимают, что поступили бы ровно так же. Остается лишь выдавливать из себя улыбку, надеясь скрыть истинные мысли. — Сколько можно копаться в книгах? - Нахмурившись, спрашивает Томас. Все знали, что Лилит и Ханс не собираются делиться своим укрытием для книг, и в этом они были правы. Марсель и Томас поступили бы точно так же. Тем не менее это не отменяло их недовольства. — Надеюсь, вы всё-таки успеете отыскать информацию до того, как Евр решит нас снова всех поубивать, — не без ехидства заметил Марсель, поднимаясь на ноги. Слова прозвучали словно угроза, хотя он говорил с невинной улыбкой.— Кстати, несколько дней назад в порт прибыл странный корабль. Так что, если не хотите опоздать с новостями, поторопитесь. Поправив рюкзак, Марсель сунул руки в карманы джинсов и направился к выходу.— Надеюсь, если что, вы нас не подведёте, — бросил он на прощание. — Извините, если что, — пробормотал Томас, поправляя на плече рюкзак в готовности также покинуть сарай. Он явно чувствовует неловкость за грубое поведение друга. — Мы тоже хотим скорее разобраться со всем этим. Чем больше мы знаем о планах Евра, тем больше у нас шансов остаться в живых. Не дожидаясь ответа, он ушёл следом за Марселем, оставив после себя тягостное молчание. Лилит тяжело выдохнула, глядя на закрытую дверь. — Ненавижу этих двоих, — прошептала она, погружаясь в свои мысли. Ханс фыркнул. — Справедливо. Да, они тоже хотели бы разобраться с этими проклятыми книгами, но они не были такими книжными червями, как Эмма. В такие моменты Лилит невольно задумывалась, что будь здесь Кингсли, они бы уже всё узнали. Эмма могла бы перевернуть гору книг за один вечер. Но Эммы здесь нет. Теперь им придётся справляться самим.

╼⊳⊰𖤍⊱⊲╾

Вот я и дома, но почему-то мне от этого совсем не легче. Всё ещё не могу понять, что здесь происходит. Потребовалось всего несколько дней, чтобы разглядеть странное существо под моей кроватью. Но лишь когда мама достала это "существо" и начала обращаться с ним как с ребёнком — поила молоком, укрывала — всё стало на свои места. Я читала об этом в одном из дневников Малефисенты. Мандрагора. С ней действительно нужно нянчиться, как с младенцем, и обязательно кормить молоком. Тогда мандрагора забирает на себя все болезни и раны, отдавая свою жизнь за твою. Можно сказать, что это некий обмен. Только вот есть одна оговорка: мандрагору выращивают из человеческого сердца.Каждый раз мне остается только безмолвно смотреть как мама заботится о этом существе, и внутри меня медленно разрастается холод — жуткий, липкий, заполняющий лёгкие изнутри." И если это существо прячут под моей кроватью... то чьё сердце стало его семенем? Мурашки пробежали по моему бесплотному телу ледяной волной. Я не хочу верить в это. Не могу. Отказываюсь! Но мама — как ни в чём не бывало. Улыбается за завтраком, приглядывает за Малкольном, будто бы вся эта мерзость — выдумка моего разума. Поначалу я пыталась поверить ей, но чем дольше смотрю на эту нарочитую 'нормальность', тем сильнее подрагивают мои руки. Эта нормальность ненормальна. И только сейчас обращая внимание на то, как мама стала чаще приголубливать бокал вина, я поняла, что это все не просто так. Случилось нечто, что ломает ее. Последние ночи маму терзают кошмары. Я думала, ей снится убийство. Снова и снова — кровь, крики, ужас. Но я ошиблась. Вместо этого — авария. Скучный, бесконечный повтор удара. Монотонное 'бам!' — как заевшая пластинка. Каждую ночь одно и то же. Машина. Удар. Машина. Удар. Я больше не могу выносить эту скуку, мне нужна более интересная информация. Каждую ночь я брожу по её сну, пытаясь попасть в глубинные воспоминания. Евр как-то делал это, значит, и я смогу. Но прошло уже несколько дней, а толку никакого. В последнее время мама часто созванивается с Дэвидом. Иногда они ведут милые беседы, но чаще мама тревожно оглядывается на Малкольна, поспешно заканчивает разговор и быстро покидает квартиру. По ее переглядкам с мистером Эдвардсом, я сразу поняла что он тоже к этому причастен. Иногда они неожиданно вместе куда-то уходят и даже берут с собой Малкольна. Думаю, что просто отвозят его кому-то под присмотр. Мелочи. Всё это мелочи. Вот только они грызут меня, как невидимые жуки под кожей. 'Всё нормально', — твержу себе раз за разом, стараясь поверить в обычность нашей жизни. Только сердце не обманешь. Оно дрожит и сжимается всякий раз, как я вспоминаю про мандрагору. И про то, что её выращивают из человеческого сердца. Я хочу верить, что это не правда. Я хочу верить, что моя мама не убила человека, но выходит с трудом Последняя надежда — мистер Голд. За последнюю неделю мама уже несколько раз напомнила мистеру Эдвардсу, что на семейный ужин к нам придёт тёмный маг, но каждый раз они переносили это мероприятие. "Семейный ужин". Только представив себе это, я недовольно скривилась. Одного мистера Эдвардса за этим столом будет более чем достаточно, а ещё и Голд... Мерзость. Больше всех подкупили Малкольна. Он так легко стал называть Эдвардса "папой", что каждый раз меня от этого выворачивает. Папа? Нет уж, я этого точно не позволю! Из-за всех этих мыслей я не могу сосредоточиться на тёмном маге. У меня есть подозрение, что Румпельштильцхен уже всё знает. Чёрт, в этом городе ничего не происходит без его ведома! Уверена, на "семейном ужине" он расставит все точки над "i". По крайней мере, я надеюсь. Мне тяжело привыкнуть к новому ритму жизни нашей семьи. Эдвардс, мандрагора под кроватью, подозрения в убийстве. Кажется, мир и вовсе сошёл с ума. Не узнаю ни семью, ни дом. И даже поговорить напрямую не получится. Мама выкрутится и я вновь поверю каждому ее слову. Ведь это же моя мама. Всё куда сложнее, чем кажется на первый взгляд. Остаётся только хвататься за голову и плакать. Чтобы узнать правду, придётся пробивать себе дорогу самой. До ужина с мистером Голдом осталось всего несколько дней. Я вся в нетерпении, надеясь, что именно на этом ужине всё встанет на свои места. А пока я сижу на краю кровати рядом с Малкольном. Он сопит во сне, прижавшись ко мне. Последнее время он часто так делает — засыпает с мамой и её "возлюбленным", а потом посреди ночи приходит в мою комнату. Поражает, что он не боится. Лично я бы боялась ночевать в комнате с собственной старшей сестрой, которая лежит в коме. Но Малкольн — другое дело. И даже не зная об этом, он делает меня чуть-чуть счастливее. Я могла бы прямо сейчас войти в его сон и чудно провести с ним время. Он бы решил, что это просто хороший сон и даже не узнал бы, что я была там. Наверное, именно поэтому он так часто приходит ко мне. Сначала я просто смотрела его драйвовые сны с гоночными машинами, но потом начала вмешиваться. Я сижу, обняв колени, и кладу подбородок на них, глядя на лицо брата. Такое спокойное, мягкое, словно сны дарят ему покой. Он сопит, как утёнок, который ищет тепло. Малкольн — единственный, кто остался настоящим после моего возвращения домой. Единственный, кто не вызывает у меня подозрений. Только с ним я чувствую, что всё не совсем потеряно. "Ещё немного понаблюдаю, а потом приду к нему в сон." Раньше я даже не задумывалась об этом, но теперь понимаю, что мы с утёнком мало проводим времени вместе. Обычно я всегда со своими книгами, а он — то с мамой, то у родственников на присмотре. А вот вечерами я вынуждена наблюдать за мамой, которая сюсюкает со своим возлюбленным. Самое противное во всей этой истории — они начали мутить ещё до того, как Эдвардс стал её лечащим врачом. Это просто мерзко. Каждый раз, когда я об этом думаю, меня пробирает злость до кончиков пальцев. Слишком уж это неправильно. Мама должна была сначала спросить нас! Гнев захлёстывает меня. Глубокий, тягучий, как смола. Я едва могу дышать, и в какой-то момент понимаю, что... становится темнее. Мрак медленно окутывает комнату, поглощая единственный источник света — ночник. Воздух тяжелеет с каждой секундой. Чёрный дым поднимается от пола, клубится и тянется вверх, будто живая тень. Он обвивает мои ноги, цепляется за них липкими лентами. Слышу голос Малкольна — слабый, тонкий крик. Зов отчаяния. От него в груди лопается что-то невидимое, и мое сердце словно кто-то сжимает ледяной хваткой. Крик Малкольна становился тише, но от этого казался ещё более жутким — тонкий, дрожащий зов отчаяния, который сжимал сердце в ледяной кулак. "Думай, думай, думай, Эмма!" — отчаянно повторяла я про себя, сжав кулаки до побелевших костяшек. Единственное, что пришло на ум — попасть в сон брата. Я прикоснулась к его горячему лобику дрожащей рукой, словно боясь, что дым и её может обжечь. Закрыв глаза, попыталась сосредоточиться на его образе, представляя, как тону в этом прикосновении. Сначала это было похоже на падение в бездну — тёмную, бездонную и вязкую, но вскоре передо мной стали проступать смутные очертания. Запах гари и палёной резины врезался в нос, ударил по памяти. "Гоночная трасса..." — поняла я, увидев под ногами потрескавшийся асфальт. Всё было не таким, как раньше. Больше не было ярких красок и сверкающих машин из мультфильмов, которые так любил Малкольн. Вокруг был полумрак, густой туман и дым от сгоревших покрышек. Впереди возвышалась гора искорёженных автомобилей, сложенных друг на друга, как груда хлама. Мой взгляд заметался по сторонам. Нужно найти его. Найти Малкольна. — Малкольн! — зову его, надеясь, что он откликнется. Но в ответ слышу только жуткий звериный рёв. "Думай, Эмма! Думай!" Пытаюсь бежать, но ноги предательски тяжелы. Лёгкие горят от усталости, шаги замедляются, и вот я уже едва могу двигаться, остановившись и согнувшись пополам, пытаясь вернуть дыхание. Это ощущение тяжести особенно остро ощущается здесь, на этой земле... Мда, это точно не Нетландия, где я могла бы обогнуть весь остров за день. Вот что бывает, когда забываешь о спорте. Внезапно вспоминаю о Нетландии — месте, где возможно всё. Мечты. Сны. Здесь действуют те же правила. Не уверена, что без пыльцы мне удастся всё, но всё-таки пытаюсь верить: вот, мои пятки отрываются от раскалённого асфальта, я взлетаю, приподнимаясь на носочках, и вдруг ощущаю, что больше не чувствую земли под ногами. Удивлённо открываю глаза и понимаю, что моя теория подтверждается — значит, и здесь я могу полагаться на своё верящее сердце. Я лечу. Грудь сдавливает вдохом, а сердце сжимается от радости. Теперь я смогу добраться до него. Теперь я спасу его. Радоваться подтверждённым догадкам мне некогда, ведь и без того на уши давит вся эта противная атмосфера. Мысли мечутся, как вспугнутые воробьи, но одна громче всех: "Только бы успеть к утёнку!" Страх и волнение смешались в одном флаконе с некой окрылённостью, что во сне позволено намного больше, чем в настоящем мире. Неуклюже двинувшись вперёд, я клюнула носом вниз, сделав переворот в воздухе. Резко раскинула руки, пытаясь уцепиться за воздух, и едва восстановила равновесие. Чёрт, с полётами дела хуже, чем я думала — та же беда, что и с бегом. Но сердце уже стучит так, будто хочет вырваться наружу и самому добраться до утёнка, который кричит где-то впереди. Рывком набираю высоту, взгляд выхватывает за грудой смятых машин маленькую испачканную фигурку. Малкольн! Малыш весь перепачкан в грязи, вжался под бетонную стену у основания рухнувших трибун. Он дрожит, а к нему неспешно движется громадный монстр. Это не просто горилла — больше, волосатей и тяжелее любой из тех, что я видела на ферме. На спине у зверя крошечные крылья, словно кто-то прилепил их для насмешки, и ясно — они его точно не поднимут. Рванула к ним стрелой, напрягая каждую мышцу. Горилла медлит, знает, что загнал малыша в ловушку, но его лапы огромны. Подхватываю малыша в последний миг — тёплое, дрожащее тельце прижимается ко мне, а за спиной раздаётся свист рассекаемого воздуха. Зверь промахнулся. Его когти с яростью вспарывают пустоту там, где только что были мы. Малыш цепляется за мою шею с силой утопающего, даже не открывая глаз. Я подхватываю его за пятую точку, второй рукой крепко прижимаю к себе за спину, чтобы не сорвался. Его сердечко бьётся частыми толчками, будто бьёт тревогу. Мы высоко. Достаточно, чтобы даже прыжок чудовища с длинной лапой не достал нас. Монстр медленно подносит к морде свою громадную лапу, уверенный, что утёнок у него в руках. Но ладонь пуста. Он разжимает пальцы, как будто хочет убедиться, что не ошибся. Замирает, смотрит под ноги, что-то ищет. И тут поднимает глаза вверх. Его взгляд вспарывает небо, как молния, а следом по округе грохочет рык. Он колотит себя в грудь так яростно, что я чувствую вибрацию в воздухе. Сердце бьётся, как пойманная птица. Дрожь проходит по рукам и ногам, пронзает всё тело. Я прижимаю утёнка крепче, до боли в пальцах, до судорог, боясь, что он выскользнет. Высота кружит голову, мир внизу ходит ходуном, и единственное, что держит меня в реальности — это огромная, чёрная фигура внизу, выжидающая, бешеная. Малыш не поднимает голову, не смотрит на меня — только крепче вжимается лицом в мою шею и тихо хнычет, будто хочет стать невидимкой. Тепло от его слёз и липких соплей уже чувствуется на футболке, но я даже не думаю его оттолкнуть. Внизу начинается ад. Монстр взрывается яростью: хватает машины, швыряет их в бетон, прыгает, словно пытается затоптать саму землю. Асфальт вздрагивает, на нём лопаются трещины, как тонкий лёд на реке, и в них с грохотом валятся груды машин. Страшно, если бы только мне не удалось бы взлететь — этот Кинг-Конг обязательно нас одним своим прыжком раздавил бы. -Эмма? — Тихий голосок младшего брата для меня стал куда громче, чем шум монстра. Словно и не ожидая, что малыш может со мной заговорить, сердце словно замерло, пока лицо вытянулось от удивления, что он меня заметил. Словно позабыв все слова на свете, я немо смотрю на это маленькое блондинистое солнышко, только сейчас понимая, что за столько много недель я наконец смогла обнять утёнка. Он весь заплаканный, словно и не веря, что это я, вытаращив глаза, смотрит безмолвно. Он весь дрожит от страха, явно ожидая иметь другое сновидение. Слишком много всего разом — радость, страх, облегчение. Мокрый лоб малыша жмётся к моей шее, он ещё пахнет домом. Я обнимаю его так крепко, что дрожат пальцы. Не хочу отпускать. Не могу. Горячие слёзы текут по щекам, обжигают кожу. Монстр грохочет внизу, но сейчас это всего лишь шум фона. Только бы не отпустить. Времени мало, я уж точно не успею выразить утёнку, как сильно я за ним скучаю. Самое главное — чтобы он проснулся. Не имеет смысла, чтобы мы бесконечно убегали от гориллы, ведь после этой гоночной трассы будет только белая пустота. Единственный отсюда выход — разбудить Малкольна. Монстр вдруг замер и поднял глаза. Секунда понимания. Он видит нас. Его плечи вздрагивают — раз, два, три. Оскал, рёв, и следом по воздуху летит чёрная тень — сплющенный автомобиль. Челюсти сжимаются до скрежета, я резко ухожу в сторону Оставаться на одном месте нельзя, от чего я двигаюсь вперёд. Чего и следовало ожидать: стоило только выбраться за территорию гоночной трассы, как всё стало медленно исчезать, больше напоминая чистый холст. Позади нас этот монстр, не оставивший ничего, а впереди — белоснежная пустота. -Малкольн, слушай меня внимательно. — Стараясь сдержать слёзы, всячески пытаюсь сконцентрироваться на нашей оптимистичной ситуации. — Я не сон, я всегда рядом с тобой и мамой. Пожалуйста, сейчас ты должен будешь проснуться, чтобы монстр исчез. -И ты? — Боязно спрашивает малыш, от чего сердце ёкает. Да, я тоже исчезну. Но не как этот монстр. В голове всплывает тот тёмный туман. Этот монстр, он намеренно пришёл сюда. Так просто Малкольна разбудить не выйдет. Уверена, тот туман помогает монстру контролировать сон. -Нет, я всегда рядом с вами была и буду. Сейчас помни, нам нужно с тобой победить монстра, понял? — По его испуганным глазам понимаю, что он не понял. Я сама паникую, боясь допустить ошибку. Не такое я себе представляла воссоединение с семьёй. — Малыш, помни, что это всё сон, представь, что где-то здесь есть укромное место, где бы мы с тобой спрятались. Здесь всё, о чём ты только подумаешь, будет настоящим, понимаешь? Мы должны с тобой....!-«выжить», хотела сказать, но едва только вовремя прикусить язык.-...Проснуться. По округлённым глазам малыша понимаю, что он боится не меньше моего. Я очень сомневаюсь, что Малкольн сможет выполнить мою просьбу, но отчаянно надеюсь на это. Весь испачканный в каком-то машинном масле, малыш пытается сдержать слёзы, но они всё равно, как предатели, стекают из его голубых глаз. С закрытыми глазами он всё пытается выполнить мою просьбу, но безрезультатно. Он не может перестать дрожать от страха, а тут я от него ещё что-то требую. Я понимаю, что сильно на него давлю. Он совсем ребёнок, а я требую от него того, что и сама, наверное, не сумела бы осуществить. Я не могу ничего менять в чужом сне, как это устроил монстр! Это только показывает, насколько он силён. Мне с ним точно не тягаться, но куда интереснее — откуда он берёт свой источник силы? Я поверю в то, что монстр смог придать себе пару лишних сантиметров к росту, но вот как ему только удалось настолько изменить сон... Это точно магия, вот только откуда этот монстр берёт черпает силу... И вот, держа на руках дрожащего от страха малыша, ко мне неожиданно приходит озарение. Туман. -Туда! — Неожиданно закричал утёнок, указывая пальцем вниз. Посмотрев, куда он показывает, заметила, внизу некое маленькое пятно. — Это бункер! Спрячемся! Он не достанет! Оборачиваясь на стремительно приближающегося, разъяренного, монстра, я как можно скорее приближаюсь к маленькому деревянному люку внизу. -Ты прячься, я останусь. — Говорю малышу, ставя его на ноги. -Нет! — Я не оставлю тебя! — Сразу же воспротивился мелкий. Стоило мне только поставить его на ноги, как он тут же вцепился мне в ногу. -Малкольн! -Нет! -Прячься, здесь монстр! -Нет! Только с тобой! Он упорно отказывается оставлять меня, схватившись за мою ногу, он закрывает глаза, щуря их, страшась смотреть на монстра, который вот-вот нас настигнет. -Прячься, или так и будем здесь стоять! Это твой последний шанс! Казалось, что вот, возможно, он меня услышит и, понимая, что я не шучу, нырнёт в своё укрытие, но нет! Этот паршивец всё так же упорно стоит рядом со мной, как пиявка, вцепившись в мою ногу, не отпуская. А я всё упорно стою, смотря, как перед нами всё больше и больше становится горилла. -Прячься! — Зло кричу я, отчаянно хватая его. Его глаза округляются. Нет-нет-нет, не время бояться ещё больше! Я вижу, как он втягивает воздух и понимаю: сейчас заплачет. Всё, конец, не успеем. Но вместо этого он вдруг делает шаг назад. Ещё один. Маленький утёнок бежит к люку, и я выдыхаю так резко, будто нырнула с головой под воду И вот он — момент истины. Горилла видит, что я стою, ни шагу назад, и его бег замедляется. Глухие удары его лап об землю затихают один за другим, словно отбивая финальный отсчёт. Внутри меня всё холодеет, но я не двигаюсь. Я не отступлю. Сердце стучит гулко и глухо, как барабан перед казнью. Горилла останавливается прямо перед нами. Его громадная тень поглощает нас целиком. Мы меньше, даже чем его палец. Один взмах его лапы — и от нас не останется даже воспоминания. Но он этого не делает. Он стоит. Смотрит. И не спешит хватать нас или нападать. В его взгляде нет ярости. Только холодный, колючий интерес. Я напрягаюсь до боли в мышцах, сердце забилось ещё быстрее, но... он ждёт. Почему? Что его сдерживает? И тут до меня доходит. Моя догадка верна. Сначала был тот странный туман. Сначала — сон. Стелющийся, тягучий, он обволакивал нас, тянул в небытие. Этот дым был не просто туманом — он усыплял разум и сеял страх. Именно страх был нужен чудовищу. Страх открывал двери. Когда все погружались в кошмарный сон, где реальность менялась по его воле, монстр выходил на охоту. Его сила — в ужасе. Поэтому он и пришёл за Малкольмом, а не за мамой или доктором Эдвардсом. Детей легче сломать. Туман дышал нам в лицо, шептал на ухо, внушая, что спасения нет. Всё это время он нас готовил. Но я не боюсь. Глаза жгут от слёз, но я смотрю на чудовище с ненавистью. Оно ждет страха. Но этого не будет. Только ярость. Пальцы сжимаются в кулаки, ногти впиваются в кожу, но это не больно. Словно искры, пробегающие по венам, во мне разгорается пламя. Едва сдерживая дрожь, я смотрю прямо в его чёрные глаза и мысленно представляю кинжал. Он мне нужен, он рядом. Ещё миг — и я чувствую тяжесть в руке. Да, вот он! Мой кинжал, острый, холодный, тяжёлый. Он здесь. Злость взрывается во мне. Страх за младшего брата растаял, уступив место чему-то новому — неистовой, необузданной жажде борьбы. Никакой пощады. Больше ни шагу назад. Горилла думает, что я добыча, но это он ошибся. Я чувствую, как с каждой секундой гнев разгорается сильнее. Я больше не жертва. Я — охотник. Каждая мышца в теле натянута, словно тетива. Я готова к прыжку. Готова разорвать эту тварь на куски. Не зная, откуда во мне столько жестокости, я вскинула руку и со всей силы взмахнула кинжалом. Лезвие сверкнуло тусклой полосой и вонзилось в его глаз. Раздался влажный, хлюпающий звук, будто лопнула переспевшая ягода. Монстр взвыл так оглушительно, что воздух задрожал, словно натянутая струна. Земля под ногами заходила ходуном, будто мир пытался сбежать от этого звука. Он с яростью прижал ладонь к лицу, прикрывая рану, а между пальцев хлынула тёмная вязкая жидкость. Её зловонный запах ударил в нос, вызывая спазм в горле. В этот момент я поняла, что не остановлюсь. — Эмма! — раздался тонкий голосок, полный отчаяния и веры одновременно. Малыш торчал из бункера по шею, цепляясь пальцами за края люка, словно боялся, что я улечу без него. Его глаза, блестящие от слёз, умоляли сильнее любых слов. Я стиснула зубы и взмыла в воздух, пока Малкольн снова не вцепился бы в меня, как пиявка. Рывок вверх — и прохладный воздух хлестнул по лицу, запутался в волосах. Вдох резкий, холодный, а выдох — горячий, обжигающий. С каждым взмахом рук я поднималась всё выше, пока не оказалась на уровне морды монстра. Огромное, покрытое тёмной спутанной шерстью лицо казалось изуродованной маской, вырезанной из ночного кошмара. Глаза пылают жёлтым огнём, и от этого взгляда хочется сжаться в комочек. Раньше от одного его вида в моих жилах стыла кровь, страх сковывал меня, как ледяные цепи. Но теперь всё иначе. В груди пульсировала не кровь — пламя. Горячее, жгучее пламя гнева, которое уже не унять. Я не позволю ему добраться до Малкольна. Я закружила в воздухе, рывками и зигзагами, как мотылёк, пойманный в бурю. Мир вокруг дрожал от топота чудовища, но я не останавливалась, уворачиваясь от его огромных лап. С каждым взмахом он разрезал воздух с жутким свистом, как лезвие ножа. Один раз пальцы чудовища пронеслись так близко, что я ощутила, как ветер швырнул меня в сторону, закружив в воздухе. — Чёрт! — прохрипела я, борясь с потерянным равновесием.Громадная лапа взметнулась снова. Словно ящер ловит бабочку, он захлопнул её рядом со мной. Мир на мгновение исчез в глухом грохоте и тьме. Я ожидала боли, но вместо этого меня лишь отшвырнуло в сторону, будто волной после шторма.— А-а-х! — вырвалось у меня, пока я лихорадочно махала руками, пытаясь восстановить баланс. Словно подчиняясь инстинкту, монстр резко заревев словно от боли, прижал ладонь к другой лапе, обведя её пальцами. Я видела это. Он ощупывал свою кисть, будто внезапно обожегся. Его чёрные когти дрожали, как будто боль пронзила нерв каждый раз, когда он прикасался к подушечкам пальцев. Раньше я бы дрожала, как Малкольн внизу, но сейчас... Сейчас я сожгла бы его взглядом, если бы могла. Так вот оно что! Из-за того, что у меня нет страха, я для монстра как обжигающий огонь. Он не может ко мне прикоснуться. Монстр довольно быстро смекнул, что Малкольна ему никто не отдаст, и стал уходить на попятную. Одной рукой, держа свой кровоточащий глаз, он на трех лапах пытается дать деру. Вот уж нет! Этот ублюдок напал на моего младшего брата, а я его так просто отпущу? нет! Как минимум двадцать ножевых ударов, и только после этого пусть возвращается к своему хозяину, четко давая понять, что к семье Кингсли пусть и близко не подходит! Таким живым его отпускать нельзя! Залижет раны и через день-два вернется к какому-нибудь другому ребенку! Ни минуты не колеблясь, двинулась вперед за отступающих монстром. Будь он поменьше, я бы обязательно отрубила бы его лапы! Нет, даже не так - на мелкие кусочки его расчленила бы, отправив Евру посылкой, чтобы собирал своего драгоценного монстра как пазл. Если бы только моя магия была сильнее, я, быть может, не прочь была бы превратиться в такого же большого монстра, чтобы раздавить его как блоху. Но увы, сил моих хватило только на том чтобы воссоздать эту зубочистку. Я с размаху вонзаю ее в кожу, второй рукой хвастаюсь за его длинный и жесткий волос. Монстр лишь через сжатые зубы рыкнул, не убавляя своего хода. Нет, мы не закончили! Кинжал по-прежнему находится в монстре, но оттуда даже нет намека на кровь, только странная тонкая полоска дыма выходит. я плевать, мы еще не закончили! Как бы мне не было от этого противно, с накатившей тошнотой в горле, я, приложив все силы, тяну кинжал вниз, разрезая плоть. Вместо крови, словно газ из шарика, вверх выходит тот самый темный туман, который я видела в комнате Этот монстр - не более чем уродливый шарик, наполненный зловещим газом. Я не жалею сил, нанося очередной удар. Один раз, второй, третий, пятый... Каждый раз как нож втыкается в его плоть из раны вырывается туча густого дыма, черного и вязкого, как сама ночь. Он брыкается, вертится, словно пытаясь сбросить меня с себя, но я держусь крепко, как клещ, который вот-вот оставить смертельные следы. С каждым ударом дым становится все гуще, все настойчивее лезет мне в глаза, застилая взгляд и вызывая тяжелую, гнетущую боль в груди. Внутри меня просыпается тот самый страх, который я уже давно пыталась заглушить. Он возвращается, как тень, и с каждым вдохом становится все ближе. Это не просто страх- это ужас, от которого невозможно убежать. Я вынуждена отступить, сделать шаг назад, пока не потеряла способность видеть. Но монстр не дает мне передышки. Он бьет по себе лапами, похлопывая, будто пытаясь погасить огонь на спине, но все тщетно. Все его усилия - пустые, как и его борьба. Раны открыты, он изранен, но не может закрыть их, не может остановить боль. Локтем прижимая нижнюю часть лица, я с усилием отталкиваюсь от монстра, уносясь в воздух, как можно дальше. После меня на теле монстра остались лишь малые надрезы, из которых густыми струями вырывается дым, превращая его в нечто зыбкое и неясное. Вскоре почти весь его огромный силуэт поглощает туча темного облака, издающего кошмарные звуки, от рычания до отчаянного скулежа. Видимо этот дым не только меня мучает , но и самого монстра. Он не может больше бороться с болью, и спустя долгие мучительные секунды? его громкое падение обрушивает воздух, как удар грома. Все его тело сжалось, как ветхая кукла, и, потеряв форму, он словно сливается, растворяясь в пустоте, оставляя за собой только следы разрушения и запах разлагающегося ужаса. Словно и не веря, что все уже закончилось, медленно опустилась вниз, чувствуя под ногами наконец твердую опору. Когда вокруг снова воцарилась тишина, я лишь теперь начала осознавать, что произошло. Я... я убила этого чудовища! Хотя, возможно, не убила, но точно победила! Медленно опускаясь на колени, я не могла поверить, что всё это было на самом деле. Я, в этом странном сне утёнка, действительно одержала победу над тем монстром, который раньше сеял ужас на сторибрук? Вдруг меня охватывает чувство облегчения, как если бы всё, что случилось, наконец завершилось. Это конец. Больше никто не причинит вреда Малкольну или его друзьям. Мой взгляд невольно опускается на правую руку, и я замечаю странную черную субстанцию. Сначала я не понимаю, что это — кровь того монстра, когда я прошла кинжалом по его глазу. Это действительно я? Я действительно это сделала? В панике я вырониваю кинжал и, не осознавая, начинаю судорожно тереть руку, пытаясь оттереть кровь. Но чем сильнее я трогаю, тем глубже она втирается в кожу, как будто оставляя следы того, что я совершила. Напоминание. Меня охватывает тошнота, в горле застревает неприятный ком. Руки дрожат, словно не в силах удержать себя, а мысли о том, что я сделала, возвращают тот темный ужас, который я пыталась заглушить. Из моих уст вырывается нервный смешок, такой же несмелый, как и мои попытки поверить в происходящее. Я в чужом сне, с помощью магии, смогла создать кинжал и спасти своего младшего брата... Мой смешок превращается в истерический смех, и я моментально прижимаю руку к лицу, пытаясь заглушить его. Я схожу с ума. "Я спасла нас. Это было необходимо," — повторяю я себе, но где-то в глубине понимаю, что на самом деле мне было приятно ощущать эту власть, чувствовать, как жизнь этого существа зависела от моего решения. Это всё невозможно! Это не может быть правдой! Нет-нет-нет! Аха-ха-ха! Да о чём я вообще говорю? Я же... я же не существую! Я бестелесное существо! Как я докатилась до такого состояния? Это всё настолько абсурдно! Разве это реально? Или я просто схожу с ума? Вспоминая, как я с безжалостной кровожадностью расправлялась с монстром, как в голове звучали мысли, полные ярости и разрушения — от этих воспоминаний по коже пробегает холод. Нет, это не я! Я не могла быть такой! Что со мной произошло? Когда всё это началось? Вокруг всё пошло трещинами, как будто сам мир распадается. Сон рушится. Малкольн просыпается. Но ощущение такое, словно не сон, а мой разум распадается. Всё рассыпается на части. Я оглядываюсь, назад через плечо и вижу как Малкольн вышедший из укрытия безмолвно смотрит на меня. Он смотрит на меня, но взгляд этот не такой, как обычно. Его глаза расширены, как две тарелки, и в них я вижу не заботу, а страх. Не за меня, а из-за меня. Этот взгляд... он такой же, как у мамы. Это был взгляд, которым она смотрела на меня, когда я стала для неё чуждой. Пряча свое лицо за ладонями, прячу от него, словно надеясь исчезнуть. Настоящий монстр — не горилла. Настоящий монстр — это я. Я всегда пыталась быть честной, стремилась к справедливости, мечтая, чтобы мной гордились... Но теперь я понимаю, что эта тьма всегда была со мной. Эта тёмная сторона была во мне с самого начала, она ждала, когда я дам слабину, позволив ей выйти. Меня пронзает эти осознание, как ледяная стрела. И вдруг в голове всплывает имя — Пэн. Нет! Нет, я не такая! Я не могу стать им! Я не стану таким, как он! "Это не я! Это не я!" — я кричу себе в голове, понимая, что это не совсем правда. Но вот вдруг, в самый момент, когда я готова утонуть в своей внутренней борьбе, чувствую, как маленькое тело врезается в меня сзади. Малкольн. Он крепко обнимает меня, и я ощущаю, как тёмные облака, что покрывали меня, растворяются. Всё вокруг становится светлее, а в груди теплеет. Малкольн, как маленькое солнце, прогоняет тьму. Я не могу ничего сказать, потому что не знаю что. Я лишь виновато опускаю голову, позволяя крокодильим слезам беспрепятственно стекать по щекам и капать с подбородка. Монстр побеждён. Но победа горчит во рту, словно прогорклый дым. Нам пора прощаться. — Мне страшно, — шёпот Малкольна едва слышен за грохотом разрушающегося сна. Мир вокруг нас трещит, рушится кусками, как осыпающаяся кладка старой стены. Камни этого сна обваливаются вниз, за ними чёрная бездна, которая уже жадно подбирается к нам. Ещё немного, и мы упадём туда, каждый в свою сторону. Он — в реальность, я... туда, где меня нет. — Ты скоро проснёшься, — обнимаю его крепче и опускаю голову на его крошечное плечо. Последний шанс почувствовать это тепло, последнее прикосновение к маленькому сердцу. — Помни, что я всегда с тобой. Увидимся в более приятном сне, хорошо?-Мой голос дрогнул, а вместе с ним дрогнула вся моя решимость. Мне нужно было так много сказать, но каждое слово отзывалось болью. Грудь будто сдавило обручем, и этот обруч стягивался всё сильнее.— Передай маме, что я вас люблю и всегда рядом. Особенно передай ей... — я с трудом выдыхаю последнее, уже срываясь на хрип. — ...что я обязательно хочу узнать про мандрагору, хорошо? Малыш кивает — наивно и искренне, как только он может. Наверняка, он не понял смысл этих слов, но я вижу, что он всё равно запомнит их. Он всегда помнит. — Я не хочу, чтобы ты уходила! — вдруг разрывается он рыданиями и бросается ко мне с новой силой. Его маленькие ручки цепляются за меня, как будто я могу выпасть из его жизни, как камень в эту чёрную пропасть. — Давай останемся! Ещё чуть-чуть!... От этих слов что-то внутри меня ломается. Хочется остаться. О, как сильно мне этого хочется! Всё во мне кричит, чтобы я осталась здесь, с ним, хотя бы ещё миг. Но мир не ждёт. Мир никогда не ждёт. — ...Мы ещё с тобой встретимся, — мой голос едва выдерживает это обещание, но я произношу его. Словно сама прошу разрешения у мира. У судьбы. У себя. — Я обещаю.- Набравшись сил, я приподнимаю его заплаканное лицо ладонями. Его большие глаза, полные слёз, так сильно похожи на мои, что сердце разрывается снова. Но я заставляю себя улыбнуться — слабая, дрожащая улыбка через мокрое лицо.— Я буду чаще приходить к тебе во снах, ладно? Больше никакого монстра. Только ты и я. Только мы. Он смотрит на меня, и я протягиваю мизинец. Наш секретный знак. Знак тех, кто клянётся друг другу вечно. Малкольн смотрит на мой палец долго, словно боится, что прикоснувшись, я исчезну раньше времени. Но потом он тянет свой крошечный мизинчик и крючком цепляется за мой. Обещание дано.

╼⊳⊰𖤍⊱⊲╾

Только открыв глаза, Малкольн вскочил с дивана, словно подброшенный пружиной, и с глухим шлепком приземлился на пол. — Мама! — закричал он так громко, что, казалось, стены вздрогнули. Его голос эхом отозвался по квартире, разбудив родителей в соседней комнате. Послышался топот босых ножек. Малкольн, ни секунды не медля, ворвался в спальню, распахнул дверь и включил свет. Лампа вспыхнула резким жёлтым светом, заливая комнату теплом, но это не успокоило малыша. Он одним прыжком забрался на кровать и, едва дотянувшись до мамы, вцепился в неё мёртвой хваткой. — Монстр! Он чуть не убил меня! Монстр! Он говорил, что вас убьет! Он убьет нас всех!— его голос срывался на всхлипы, а маленькое тело дрожало от страха. Он нырнул под одеяло, словно это был единственный надёжный щит от ужасов ночи, и прижался к матери, хватаясь за неё так, будто боялся, что она исчезнет. Анника только открыла глаза, чувствуя на плече горячее, сбивчивое дыхание сына. Она не сразу поняла, что происходит. Её взгляд был затуманен сном, но встревоженные глаза Нэда рядом быстро привели её в чувство. — Малкольн, тише, всё хорошо, это был просто сон, — Нэд поднялся на локте и, наклонившись к возлюбленной, мягко погладил сына по спине. Его голос был тёплым и уверенным, как будто одной этой интонации было достаточно, чтобы отпугнуть всех монстров в мире. — Нет! — взвизгнул Малкольн, его тонкий голос дрогнул, как порванная струна. — Эмма! Она убила монстра! — Он резко вынырнул из-под одеяла, его глаза блестели слезами, но в них горела неугасимая уверенность. — Когда он хотел меня съесть, пришла Эмма! Мамочка, это тот самый монстр! Мне не приснилось! Это всё было по-настоящему! Пожалуйста, я не вру! Это не просто сон! Всё было по-настоящему! Это правда! Я не вру! Я не придумал! — его голос захлёбывался от отчаянной попытки быть услышанным. — Ш-ш-ш... — Анника приложила ладонь к его влажной от слёз щёчке. Её пальцы были прохладными, но прикосновение — тёплым. Она встретилась с сыном взглядом и, медленно наклонив голову, ласково улыбнулась. — Мы тебе верим, малыш, мы тебе верим. Малкольн смотрел на неё так, словно она только что разрушила стены тюрьмы, из которой он не мог выбраться. Он замер, не дыша, а потом его плечи дрогнули, и он снова уткнулся в её грудь.— Всё хорошо, — прошептала Анника, гладя его по спине. — Эмма победила монстра. Теперь он больше не посмеет тебя пугать. Конечно, она понимала, что никакого монстра не было. Никакого страшного чудовища, которое хотело съесть её сына. Всего лишь обычный детский кошмар, всего лишь игра подсознания, где эмоции сильнее логики. Учитывая недавние события, это не удивляло. Дети скучают по тем, кого давно не видели, и их фантазия подсовывает им страшные образы, которые не всегда удаётся отогнать. Для родителей это было самым логичным объяснением. Пока мальчик всхлипывал, Анника осторожно потянулась к телефону на тумбочке. Экран вспыхнул приглушённым светом. 03:07. Глубокий, усталый вздох сорвался с её губ. — Пойдём спать, зайчонок, — шепнула она и, подняв одеяло, уложила его между собой и Нэдом. Её руки были мягкими и уверенными, как у человека, который точно знает, что делает. — Вы правда мне верите? — вдруг спросил мальчик, подняв на родителей заплаканное лицо. Он смотрел то на мать, то на Нэда, словно искал трещины в их словах. — Конечно, верим, — твёрдо ответил Нэд, подмигнув ему и провёл рукой по его непослушным волосам. — Мы с мамой всегда будем защищать тебя от всех монстров. И Эмма тоже. А теперь пора спать. Завтра будет долгий день. Он укрыл сына одеялом и поправил подушку. Малкольн продолжал следить за каждым его движением с такой внимательностью, словно проверял, не забыл ли Нэд какой-то важный ритуал. "Конечно" — это единственный правильный ответ в такие моменты. Скажи они "нет", и снова началась бы истерика с криками и попытками доказать, что сон был реальным. Но "конечно" было спасительным словом. Оно укутывало его верой, не позволяло сомнениям взять верх. Малкольн всё ещё бормотал что-то под нос. Ещё минуту назад он был готов сражаться за правду, а теперь слова становились всё тише и мягче. Одеяло, подушка и тепло родителей стирали воспоминания о кошмаре. Глаза малыша начали слипаться, движения — замедляться, а дыхание — выравниваться. Через несколько минут он уже спал, мирно посапывая в темноте, которая больше не казалась ему страшной.

╼⊳⊰𖤍⊱⊲╾

Очередное собрание героев и злодеев. Без возможности проигнорировать сообщения от Лилит и Ханса, Томас вместе с Марселем направляется к старому ветхому сараю во время большой перемены. — Как думаешь, что на этот раз? Будут снова заливать про "цветочки из леса"? — не сдерживая раздражения, проворчал Марсель, пнув на пути лежавшую на тропинке консервную банку. Ему больше всех надоели эти бессмысленные собрания. Сколько времени прошло с тех пор, как они побывали в логове Евра? А символы из книги так и не переведены. Томас и Марсель давно уже предложили, чтобы злодеи отдали им свои "рукописи", если уж им самим лень этим заниматься. Герои хотя бы нашли бы себе дело, а не плевали бы в потолок. — Думаю, мы только зря теряем время, — ответил Томас, озадачено нахмурившись. — Если они до сих пор не проверили книгу, нам придётся самим этим заняться. Сделаем копию и будем разбираться без них. — Он тяжело вздохнул, чувствуя, как глухое раздражение расползается по груди. — Какая же это чушь... Перед вступительными экзаменами мы бегаем по пещерам, вместо того чтобы готовиться. Лето уже подходит к концу. Остался последний месяц, а вместо подготовки к поступлению в колледж они лазают по вонючим пещерам, добывают старые книги с непонятными символами и пытаются расшифровать их, не имея ни знаний, ни опыта. Отстой. — Хочешь выжить — по-другому никак, — бросил Марсель тоном человека, который давно уже смирился с судьбой. — Или хочешь присоединиться к Эмме? Ответ был ясен без слов. Раз уж они ввязались в это, пути назад нет. Томас тоже это понимал. Они должны идти до конца. У них нет права на поражение. Старый сарай встретил их сыростью и слабым запахом гнили. Сквозь темные тряпки зашторенных окон, пробиваются узкие полосы света, в которых парят пылинки. Первое, что бросилось в глаза, — разбросанные повсюду листы бумаги, записи и распечатки, покрытые мелким неразборчивым почерком. — Ну где вас только носит?! — возмущённо выкрикнула Лилит. Она сидит на одном из ящиков, сложив ногу на ногу, а в руках держит несколько листов А4, которые, судя по её взгляду, перечитывала уже в который раз. Она нахмурилась ещё сильнее, заметив, как Томас и Марсель осторожно шагают по полу, стараясь не наступить на листы. — Мы всё пытались выяснить, куда пропала школьная макулатура, — буркнул Марсель, оглядывая царивший вокруг беспорядок. — А где второй? Надеюсь, ты его не принесла в жертву? Он подошёл к Лилит, собрал стопку бумаги и сложил её на пыльный пол, а сам сел рядом. — Он потом придёт, — отмахнулась Лилит. Её взгляд был острым, сосредоточенным. Бойд уже прошёл к их "мини-бару", где достал бутылку лимонада и с жадностью сделал несколько глотков. — Главное, сосредоточьтесь на том, что мы узнали, — продолжила Лилит, выхватывая один из листков из своей стопки и протягивая его Марселю. — Эти символы нужны для того, чтобы начертить их в магический круг и поместить внутри которого будет человек. Это позволит вобрать в себя всю его силу. — Силу? — Томас вскинул брови и заглядывая в листок девушки, будто тот мог его укусить. Лилит кивнула. Лицо Марселя мрачнеет с каждым прочитанным словом. Томас подошёл ближе и заглянул через плечо друга. Его взгляд медленно бегает по строчкам, пытаясь понять смысл из странных закорючек. — Есть догадки, кто у него на прицеле? Реджина и Голд ему не по зубам, это точно. Значит, он выбрал кого-то достаточно сильного, но неспособного себя защитить... — Бриана, — произнёс Томас без колебаний, встретив тяжёлые взгляды союзников.— Никто не знает, что на самом деле произошло на ферме, что это была Эмма.— пояснил он. — Все считают, что спасительница города Бриана. Евр потратил ресурсы на своих макак, но это все не окупилось. Он слаб. Этот круг — его последняя надежда восстановить силы. Тишина повисла в комнате. И без того всё выглядит безнадёжно, но теперь... Как бы они ни старались выплыть наружу, их будто бы затягивает всё глубже и глубже в эту бездонную тьму. Главная цель Евра — тот, кто одним ударом сумел без всяких сожалений разбить его армию. Нетрудно представить, какой гнев охватил его, когда его план провалился. Теперь он хочет отыграться — забрать всю силу Брианы, чтобы духи Лоа не были так разгневаны на него. Только вот главный вопрос остаётся: что именно Евр собирается делать после того, как заполучит силу? Уничтожит их всех? Снова превратит в свою армию обезьян и отправится покорять другие миры? Или, возможно, попытается захватить другие миры? Хотя без портала это вряд ли возможно. Скорее всего, в обезьян никого он превращать не станет. Всего-то Евр наконец выйдет из тени, и тогда над Сторибруком сменится власть. У всех троих на лицах написан один и тот же вопрос: «Что же делать?» Особенно хотелось бы понять, как можно было бы защитить Голубую, ведь она не та, кого ищет Евр! Если бы они могли защитить её или хотя бы объяснить ситуацию взрослым... Но всё, что они получат в ответ, — это по шапке и домашний арест. Никто из взрослых не станет их слушать, списав всё на бурную фантазию. А если они даже и приведут доказательства, то эти доказательства сразу конфискуют и больше не вернут. Иными словами, любая попытка рассказать взрослым равняется полной потере всего. Сложно описать охватывающую их злость от того, что их считают тупыми малолетками, недооценивая их способности. Ведь они, как и взрослые, могут быть полезны и внести свой вклад. Но разве это кого-то из старших волнует? Сейчас не время таить обиду на взрослых за их недоверие. Куда важнее предугадать, когда именно Евр может напасть на Бриану. Тут два варианта: либо похищение, либо он загонит её в безлюдное место, где уже будет ждать готовый начерченный круг с символами. Радует только одно — пока не было никакого шума и кричащих новостей о нападении на Голубую фею. Это хороший знак. Но есть ещё один повод для беспокойства: и сама Голубая фея, и её палочка в опасности. Если ничего не предпринять, то может случиться непоправимое. — Карнавал, — щёлкнул пальцами Марсель. — Идеальный момент, чтобы незаметно увести Бриану. В шуме праздника никто сразу и не заметит пропажу. — Ты прав, — Томас нервно постучал пальцами по бедру. — Это логично. Никто не прыгает от радости из-за удачной догадки. Лилит сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. — Если его армия разбита и никто из жителей не пропадал, то... значит, он придёт сам? — спросил Томас, глядя в пол. Ответа не последовало, но тишина была красноречивее любых слов. — Тогда нам нужно подготовиться, — твёрдо заявил Симонс. — Подожди, — остановила его Лилит. — Я слышала, как Малкольн рассказывал Роланду, что ему приснился монстр. Он сказал, что это была большая обезьяна. И что, когда монстр чуть не съел его, появилась Эмма и спасла его. Может быть, это был монстр Евра? — Не неси ерунду, — перебил её Марсель. — Малому просто приснился кошмар. Если бы это был монстр Евра, Малкольна сейчас не было бы в школе. "Верно, всего лишь сон", — подумала Лилит, жалея, что озвучила свою догадку. Она чувствовала себя глупо, словно снова поддалась дурному влиянию Кингсли, который в любой случайности видел "знак свыше". Но сейчас было не время для обид и самобичевания. Гораздо важнее подготовиться к карнавалу. Даже если они не были уверены, что Евр появится именно там, рисковать они не могли. После недолгих споров троица договорилась о плане действий: 1.Лилит и Ханс — до карнавала ищут всё, что может пригодиться против Евра и духов Лоа. Для этого они будут рыться в запрещённых книгах. 2.Марсель — будет следить за Брианой и стараться быть как можно ближе к ней на карнавале. 3.Томас — будет сближаться с семейством Кингсли и проверять их книги и хроники, чтобы выискать любые намёки на подобные случаи. Возможно, старшее поколение уже сталкивалось с чем-то подобным. План был хлипким и полным рисков, но это было всё, что они могли сделать. Троица разошлась с тяжёлым чувством тревоги. Никто из них не знал, смогут ли они изменить ход событий или снова будут лишь свидетелями чужой победы. Но одно было ясно — впереди карнавал, а вместе с ним придёт и Евр.

╼⊳⊰𖤍⊱⊲╾

Лёгкое покалывание в пальцах ещё не прошло. Возможно, из-за долгой работы или от того, что сознание Анники до сих пор зациклено на одном и том же. Улица тонула в вечернем мареве, асфальт блестел от недавнего дождя, словно его кто-то отполировал до зеркального блеска «Ты рассказывала Малкольму про Мандрагору?» «Он спросил, что такое Мандрагора. Сказал, что про неё у него спросила Эмма. Она очень хочет знать про неё» Примерно такое содержание имели сообщения, которые Нэд отправил после того, как забрал Малкольма из школы. Пытаясь списать это на то, что мальчик мог услышать это слово в каком-нибудь фильме или случайно на улице, Анника в первую очередь начинает прокручивать в голове всё, что сын мог смотреть: детские видео на YouTube, мультфильмы Disney... Но ведь нигде там даже и намёка нет намека на это слово. "Мандрагора". Малкольм мог услышать его только в одном месте. Но это означало бы, что его сон — это не просто сон. Если Эмма и вправду пришла к нему, то что мешает ей прийти и к ней? Анника судорожно сглотнула, сжимая руль до побелевших костяшек. Почему бы и нет? В другой день она бы позвонила Реджине и всё ей рассказала. Реджина объяснила бы ей, что это всё последствия стресса и накопившейся усталости. Но сейчас... Сейчас Анника не хотела слышать про стресс. Реджина начнёт говорить о терапии и таблетках, а ей это не нужно. Она не сошла с ума. Возможно, если бы Анника не знала обо всём этом сказочном мире и о том, что здесь возможно всё, она бы тоже списала это на стресс. Но, как говорится, пока не попробуешь — не узнаешь. Сначала Кингсли хочет проверить всё сама, а уж потом делиться с Реджиной, но только если её догадки подтвердятся. Сегодня намечается семейное знакомство с доктором Виктором Франкенштейном, отцом Нэда. Столько дней прошло, а семейный обед удалось организовать только сейчас. В последнее время слишком много всего навалилось, из-за чего тяжело мыслить здраво. Припарковавшись у дома, Анника быстро отправила сообщение возлюбленному, что немного задержится к «семейному ужину», и вышла из машины. Двор дома встретил её тишиной, нарушаемой лишь шелестом дождевых капель, скатывающихся с крыш. Вечерний воздух пах влажной листвой и мокрым деревом. Поднявшись домой, она увидела привычное лицо сиделки. Та встречает её с доброжелательной улыбкой. Пока женщина разувалась, милая дама отчитывается о стабильном состоянии дочери. На всё это Кингсли отвечает равнодушным молчанием. Она знает, что это простая забота, но каждый раз эти слова вызывали у неё странное чувство... Будто кто-то повторяет одну и ту же заезженную пластинку. "Температура стабильна, показатели в норме" — и что с того? Разве это что-то меняет? Попросив сиделку остаться в гостинной, Анника вошла в комнату Эммы. Стоило только закрыть за собой дверь, как все мысли мгновенно разлетелись в разные стороны. Возможно, следовало бы самой поговорить с Малкольном и расспросить его о том, о чём ещё могла говорить Эмма. Но любопытство взяло верх. Может ли быть такое, что люди в коме и вправду всё слышат? Сердце тревожно отбивает свой ритм, будто готово проломить рёбра. Если Эмма и вправду сейчас всё слышит, значит ли это, что она услышит, как сильно мама по ней скучает? А может, у неё есть свои вопросы? Только сейчас Анника обратила внимание на то, как сильно эта комната отличается от других. Создаётся впечатление, что из неё забрали все краски - белые простыни, бледно-серые стены, светло-коричневая тумбочка, на которой стоит стакан с водой. Не комната, а ожидание. В остальных комнатах всегда находилось место для семейной суеты — где-то валялась книжка, где-то игрушка или одеяло, небрежно брошенное на диван, но здесь все иначе Здесь же всё идеально прибрано. Будто здесь давно никого не ждут. Эмма лежит на кровати, укрытая до пояса одеялом. Кожа её молочно-бледная, словно она не живой человек,а фарфоровая кукла. Анника прикрыла за собой дверь и задержала дыхание. «Вот и я, Эмма. Снова и снова мы здесь.» Она долго смотрит на лицо дочери, и на какую-то долю секунды ей почудилось, что ресницы Эммы дрогнули. Может ли она нас слышать? Эта мысль заставила сердце ударить сильнее, громче, чем секундой ранее. Если Эмма слышит всё это время... если она знает, как скучает по ней мать... знает, что её ждут каждый день... Анника прикусила губу. Она сделала не смелый шаг вперёд. Потом ещё один. Ритм её сердца участился. «Зачем я это делаю?» — Эмма... — её голос дрогнул. Сначала шёпотом, потом громче: — Эмма, Малкольн сказал, что ты защитила его от монстра...-Она почувствовала, как слова застряли в горле. Слишком много боли в одном предложении.— Он сказал, что ты интересовалась Мандрагорой, — продолжила она. — Ты правда хочешь знать, что это такое? Её голос звучит слишком громко для такой комнаты. В остальном стоит мертвая тишина. Анника села на край кровати и осторожно положила свою руку поверх холодной ладони дочери. Она почувствовала прохладу кожи, но привычный холод на этот раз резанул сильнее обычного. — Если хочешь, я тебе расскажу, — прошептала она, наклонившись ближе. — Но только в моём сне, договорились? Она слабо усмехнулась. Уголки её губ дрогнули в попытке улыбки, но в глазах её сверкнуло что-то, похожее на отчаяние. Говорить с человеком в коме о снах? С ума сошла, Кингсли? Хмыкнув, она прикрыла лицо ладонью. Смех сдавленно вырвался из её груди — сначала короткий, нервный, а потом долгий, будто её пронзило чувство абсурдности. Она смеялась, зажмурившись, запрокинув голову назад. Смех не был громким, но его отзвуки ударялись о стены и возвращаются обратно к её ушам. Говорить с человеком в коме о снах... Анника резко замолчала, закрыла рот ладонью, будто её кто-то осадил. Тишина обрушилась на комнату так внезапно, что было слышно, как мерно и безразлично тикают маленькие часы возле кровати. Анника подняла глаза на дочь и посмотрела на её лицо. — Ты ведь всё слышишь, да? — одними губами прошептала Анника. — Я знаю, что слышишь. Комната промолчала. Внезапно в груди что-то обожгло, и её дыхание сбилось, став прерывистым. Она стиснула руки, чтобы успокоить себя, но это лишь усилило дрожь. «Она слышит. Она должна слышать.» Анника резко поднялась и отошла от кровати. Она знала, что ещё секунда — и её захлестнёт новая волна истерики. Дыхание тяжёлое, руки трясутся, и нет никакого спасения от этого глухого ощущения бессилия. Анника закрывает рот рукой, но истерический смех всё равно рвётся наружу, как вода из треснувшей дамбы. Ладонь дрожит, мокрая от пота, грудь сдавливает спазм, который кажется уже не остановить. Как всё это возможно? Как такое вообще может быть реальным? Её взгляд беспокойно скользит по комнате. Серые стены, будто затянувшие в себя весь свет, холодный блеск медицинского оборудования — всё здесь кажется чужим, ненастоящим. Это не её дом. Это не её жизнь. Рамки реальности размылись до полной прозрачности, оставив её одну в этом сером мире, где правят страх и боль. Она убила. Убила хладнокровно, без колебаний. Бывшего мужа и его любовницу. Убила ради Эммы. Ради сердца, которое теперь заставляет тело дочери существовать вопреки всем законам природы. Но какой ценой? Кажется, будто её дочь больше не живая, а лишь сосуд. Без дыхания, без пульса. Только сердце — продолжает работать. «Я сошла с ума.» - Эти слова кружатся в голове, как гулкое эхо, но она не может отвергнуть их. И вот теперь — Малкольн. Младший сын, её маленький мальчик, на которого напало что-то из ночных кошмаров. Таинственное чудовище, которое оставило на его душе шрамы, которые вряд ли затянутся. Эмма защитила его. Как? Она даже не здесь. Не дышит, не живёт. И всё же защитила. Даже когда ее нет рядом, Эмма все равно защищает своего младшего братика. Анника сгибается пополам, смех перерастает в хрип, а потом в сдавленное всхлипывание. Это наказание. С недавних пор её преследует мысль, что она умерла и никогда не выздоравливала от той страшной болезни. В тот самый день, когда её жизнь рухнула. Всё, что происходит сейчас, — не жизнь, а чистилище. Сторибрук — это место, где души тонут в своих грехах и воспоминаниях, где никто не получает прощения. И всё, что случилось с Эммой, — это возмездие. За её ошибки. За то, что она была плохой матерью. Слёзы катятся по её лицу, солёные дорожки обжигают кожу. Она чувствует себя жалкой, как никогда. Вся её жизнь — бесконечный клубок боли и вины, который сжимает её всё сильнее. Если бы не Нэд... Если бы не Малкольн... Эмма. Ради них она ещё держится. Но как долго она сможет продолжать? Её силы на исходе. — Эмма... — шёпот едва слышен в комнате. — Я просто хотела поговорить с тобой. Хотела рассказать всё... Всё, что на душе. Прошу тебя... Дай знак если слышишь... Но слова застревают в горле. Если Эмма слышит её — слышит каждую молитву, каждую просьбу о прощении, каждую надежду, — почему она не отвечает? Анника сжимает кулаки, чувствуя, как внутри что-то ломается. А вдруг это всё зря? Вдруг Эмма никогда ничего не вспомнит? Никогда не узнает, что её мать сделала ради неё? Что уничтожила ради неё? Анника зажмуривается, чтобы скрыться от своих мыслей. Но она даже не подозревает, что в этой комнате не одна. В углу комнаты стоит девушка. Русые волосы, выбившиеся прядки, взгляд, в котором смешались удивление и печаль. Девушка не двигается, словно боится, что её присутствие разрушит эту зыбкую сцену. Она просто смотрит на свою мать, наблюдая за её отчаянием, за этим моментом слабости, который Анника всегда старалась скрыть. Девушка остаётся в тени. Она не говорит ни слова. Она просто смотрит, будто сама не может поверить в то, что видит.

╼⊳⊰𖤍⊱⊲╾

Мама всегда была опорой — женщиной, которая могла свернуть горы, даже если для этого приходилось ломать себя. Но сегодня я увидела её другой стороной, той, что, казалось, всегда была надёжно скрыта под маской уверенности. Когда Малкольн передал ей моё послание, я почувствовала укол совести. Возможно, именно я стала причиной её надлома. Я видела, как она плакала, сидя рядом с моим телом. Её плечи дрожали, но, как и всегда, она быстро собрала себя: смахнула слёзы, выпрямилась и, казалось, снова надела привычную маску. «Мама всегда так делает», — подумала я. — «Она прячет боль за улыбкой, словно это её броня.»Даже Нэд, её возлюбленный, наверняка не знает, насколько ей тяжело. Сквозь окно я видела, как она, поправив макияж, завела машину и уехала. Почему она так упорно отказывается показывать слабость? Может, она боится, что я знаю больше, чем должна? Не находя себе места, я всё время думала, как снова поговорить с ней. Но сделать это можно было только во сне. Когда она уснёт, я явлюсь, как всегда, чтобы попытаться объяснить. Дожидаясь этого момента, я бесцельно бродила по дому. Смотреть на "милое семейство" — маму, Нэда и Малкольна — было странно. Они выглядели настоящими, гармоничными. Но что меня удивило больше всего, так это то, что доктор Эдвардс — сказочного происхождения. Серьёзно? Сколько сказочных персонажей еще будет в этой семье? Пока я пыталась отвлечься, мои мысли стали запутываться. Мне казалось, что я — не часть их жизни. Чужая. И в то же время... мама, Нэд и Малкольн так переживают за меня. Если бы я была для них обузой, они бы не заходили в мою комнату. Зато "друзья" — Лилит, Томас и Ханс — никогда особо не старались. Каждый их визит был формальностью, они всегда бросали только пару милых фраз вроде "поправляйся" и сразу хватали книгу сказок, которую прячут у меня. Не только в моей семье, но и в городе, кажется, назревает буря. Герои приняты злодеями — это уже знак. Я бы хотела спросить у них, что творится, что они едва не до дыр перечитали книгу сказок, но не могу. Эти засранцы, к несчастью, ни разу не заснули. Когда в доме стало тихо, я решилась. Настало время пробраться в мамин сон. Она спала беспокойно, как всегда, хмуря брови. Я осторожно приложила ладонь к её лбу и проникла в её сознание. Сон, в который я попала, пугающе знаком. Ночная улица Сторибрука, густой дым, оседающий над дорогой. Резкий скрип шин. Звук удара. Авария. Не торопясь, я пошла на звук. Передо мной появилась мамина машина. Вмятина на боку и разбитое стекло — всё как в тот день. Раньше я считала этот сон простой петлёй прошлого. Но теперь всё стало яснее. Заглянув на заднее сиденье, я увидела своё тело. Кровь, осколки стекла. Я выглядела так, словно уже не принадлежала этому миру. И тут я поняла — в этом весь смысл кошмара. Мама снова и снова переживает страх потери. Она видит меня мёртвой, видит самое страшное, что могло с ней случиться. Раньше у меня даже не возникало желания понять смысл этого сна, но теперь, подойдя ближе, я услышала слабый голос мамы. — Эмма... Эмма... — зовёт она меня, пытаясь открыть погнутую дверцу. Она не понимает, что всё это — иллюзия. Что на самом деле, после той аварии, меня похитили, и всё остальное — лишь тень её ужаса. Я разглядываю своё тело, пока мама изо всех сил пыталась открыть дверцу. Кровь стекает по её виску, руки дрожат, но она упорно борется. Пока я рассматривала своё тело до того, как на меня подействовала мандрагора, мама открыла дверцу. Выпав на асфальт, она посмотрела на меня. В её глазах — шок. По сюжету сна я должна быть на заднем сиденье. — Эмма... ты в порядке? — её голос слабый, полным сомнений. Я опустилась рядом с ней на колени. — Конечно, — ответила я с улыбкой. — Ты же сама меня позвала. - Но мои слова только усилили её замешательство.— Обещала рассказать про мандрагору, помнишь? — добавила я, пытаясь вывести её из этой петли. Я явно начала разговор не с того. Мама смотрит на меня затуманенным взглядом, словно не понимает, о чём я. Ну конечно. Малкольн легче поверил, потому что монстр помог ему осознать, что всё это сон. А мама всё ещё в шоке из-за аварии. Пока я размышляла, она вдруг вскочила на ноги. Без лишних слов оттолкнув меня, она подбежала к задней двери. Увидев иллюзию моего тела, мама впала в истерику. Её лицо исказилось от ужаса. Она упала на колени, слёзы потоком хлынули из её глаз. — Нет... нет, только не это... — её голос дрожал, а дыхание стало прерывистым. Я стояла рядом, но не могла её коснуться, не могла заставить поверить, что всё это — лишь сон. И вот, на фоне её рыданий, я поняла: мандрагора — единственный ключ к нашей правде. Я устало выдохнула, наблюдая, как мама в отчаянии рвётся к задней двери, крича и дергая замок. В этом крике слышалась боль, паника, но и что-то ещё — упрямое неверие. Она так отчаянно хотела спасти меня, что даже не замечала — я стою совсем рядом. Хорошо, что я не показала ей тело, распростёртое на заднем сиденье. Я поднялась, ощущая лёгкость, которая пришла лишь в этом состоянии. Подойдя ближе, схватила её за плечи и осторожно, но настойчиво оттолкнула от машины. — Нет, мама! Это не я! —Мой голос дрожит, но нужно, чтобы она услышала.Она застыла, глядя то на меня, то на окно двери, за которым истекает кровью тело- иллюзия. — Послушай меня! Ты сама меня звала, помнишь? Сегодня днём, когда ты приходила ко мне. Ты говорила, что расскажешь про мандрагору, если я к тебе приду. А потом... ты плакала.. Очень, помнишь? То всего лишь иллюзия, слышишь? Я настоящая! -Её взгляд метается, как у запертого зверя, который чувствует близость ловшки.Мама дёрнулась, словно собираясь вновь рвануть к машине, но моислова остановили её. Она застыла, напряженная, словно ещё миг, и её сломает. — То, что Малкольн говорил про чудовище, — это не просто сон, — повторяю ей, на что мама окончательно фокусирует свой взгляд на мне. Её взгляд медленно сфокусировался на мне. — Эмма? Это...правда ты? — Она сомневается, не верит. Я кивнула, не успев даже открыть рот, чтобы ответить. В следующую секунду мама бросилась ко мне, обнимая так крепко, что, казалось, мои кости сейчас треснут. — Эмма...Доченька... Неужели это правда ты?... Я... я так скучала по тебе... Её голос дрогнул, и я почувствовала, как её плечи сотрясаются от сдерживаемых рыданий. Сердце словно кровью обливается, разбиваясь на тысячи осколков каждый раз, когда я вижу её слёзы. — Нет-нет, пожалуйста, не плачь, —Прошептала я, чувствуя, как в уголках глаз зашипали слёзы. Но я быстро смахиваю их, отстраняюсь, чтобы видеть лицо мамы. Она в крови, но я совсем не беспокоюсь, ведь это сон, и она даже не чувствует всех этих ран. С последних сдерживаюсь, ведь я не могу себе позволить сейчас расплакаться.— Я в полном порядке. Мне больше не больно. Я здесь и всегда ,буду защищать вас от всяких ночных кошмаров! Стараясь подбодрить её, я приподнимаю руки, сгибая их в локтях, якобы показывая силу. Но её это совсем не расмешило. Мама смотрит на меня с таким растеряным, опустошенным, выражением,что я поняла: она не видит во мне никакой силы. Только трагедию. А потом она упала на колени. Она закрыла лицо ладонямии разрыдалась, громко, в залёб, будто слёзы наконец нашли путь наружу после долгих лет запертого горя. Я растерялась, слова застряли в горле. Опуская руки, я растерянно смотрю на маму, которая не переставая всхлипывает и подрагивает всем телом. Не знаю, что могу сказать, чтобы её утешить, ведь кажется, что все мои слова сейчас будут лишними. Я лишь тихо опускаюсь рядом с ней на колени, пытаясь её обнять. Всё,что я могу сделать, – быть рядом, дать ей почувствовать моё тепло. Она обвила меня руками, крепко-крепко, словно боится, что я снова исчезну. — Прости... прости меня.. Это я должна была вас защищать.... И только я. - Сквозь рыдания выдала она, едва не ломая мне ребра, всё крепче сжимая в обьятьях. –Единственное, что должно было тебя делать сильной, — молоко и огурцы. Я ...Я виновата ...Прости меня, прости, — едва разбирая её слова через слёзы, я замираю. Она всё так же продолжает слёзно раскаиваться передо мной, заставляя чувствовать себя монстром, ведь у меня в груди даже ничего не ёкает. Она даже так не раскаивалась в нашу первую встречу. Выходит, тогда она просто говорила, что понимает всё и принимает вину? Её слова разлетелись на осколки, бессвязные и наполненные отчаянием. Но я чувствую только холод на эти извинения. Всю жизнь я только и слышу это бессмысленые извинения, после которых ничего не меняется. Всё остается по прежнему. Я не чего не чувствую, на эти слёзные мольбы о прощении, только сплошной холод. Ничего больше. Даже жалости нет. Сплошная тишина внутри. Да, не я выбирала, кем мне быть, и я уж точно не хотела бы стать тем, кем я есть. Может, я тоже хочу, чтобы единственной моей проблемой в жизни были истории в Instagram! А не то, что на полусмерти я выгляжу сейчас как грёбанный призрак, который только и может, что наблюдать за своей семьёй, без возможности к ним даже прикоснуться, почувствовать их тепло и просто обнять. Это самая настоящая мука. Я всегда стараюсь гордиться мамой настолько, насколько это только возможно, но делать это становится всё сложнее. Она права, единственное, что должно было делать меня сильнее, — молоко и огурцы, а не все эти жизненные трудности, которые караются мучительной смертью под мостом, если я не справлюсь. Нет, нельзя маму во всём винить, ей тоже было непросто. Собирая все свои эмоции в небольшую коробочку и пряча её в самый дальний угол своей комнаты, я стараюсь больше не поддаваться им. В любом случае ситуация — полный сюр. Единственный, кто здесь должен плакать, — это я. Это меня должны утешать, что всё будет хорошо. Это я должна выплёскивать все свои эмоции, а не прятать их в самый дальний уголок комнаты. Это я — жертва этого театра полного абсурда! Я и только я! Но вместо того чтобы высказать всё, что накопилось у меня на душе, я лишь удручённо вздыхаю и, под горький плач мамы, опускаю голову. Глубокий вдох-выдох, и я снова готова быть любящей дочерью. Тёплая улыбка на устах и полный взгляд безмятежности, чтобы скрыть бушующую внутри бурю. Я всегда знала, что мама неидеальна, но этот момент даётся мене особенно горько. — Мамочка, не плачь, пожалуйста, — Тихо сказала я, стараясь, чтобы голос звучал мягче, чем холод внутри. Услышав мой голос, мама неуверенно поднимает на меня свой заплаканный взгляд. Я подняла её ладони, тёплые и дрожащие, и взглянула в глаза.— Это не твоя вина, что всё так случилось. Ты всегда нас защищаешь с Малкольном. Ты лучшая мама на свете. Те, кто судят нас, на самом деле не знают, через что мы прошли.Мама, не переставая лить слёзы, всхлипывает, смотря на меня с немой надеждой на прощение в глазах. Кажется, что она делает всё, чтобы я чувствовала себя ещё более виноватой. Нет, не хочу тратить время на эти бесполезные утешения, нужно брать быка за рога.— Мамочка, ты ведь спасла меня... — Мандрагора... откуда она у тебя? Из-за моего неожиданного вопроса мама впадает в смятение. Её глаза расширяются от страха, словно я вот-вот узнаю её маленькую, страшную, тайну. На мгновение она затаила дыхание, но быстро возвращает себе самообладание. — Мандрагора? — Переспрашивает она, пряча за этим простым вопросом тысячу мыслей. Я лишь спокойно кивнула. Ну конечно. Всё это на контрасте — сначала я её утешала, говорила, какая она великолепная мама, а теперь спрашиваю, не убила ли она человека ради того, чтобы вырастить этого монстра. —Ты знаешь о чём я. То существо, которое ты кормишь молоком. – Специально уточняю, чтобы она не пыталась от вертеться. – Их выращивают... из человеческих сердец. Мама, скажи мне, ты...кого-то убила? Её глаза расширились, и я почувствовала, как напряжение стало почти осязаемым. Мама задержала дыхание, словно обдумывала, что сказать. В ее глазахлегко читается ответ, но она отчего-то не торопится говорить. Моё сердце начинает биться учащённо, будто боится, что она соврёт. Я наблюдаю за её растерянностью. Её губы дрогнули, и вот она выпрямилась, вернув былую уверенность. — Нет, — твёрдо отвечает она, глядя мне прямо в глаза. — Мне отдал её мистер Голд. Этот голос, этот взгляд-они слишком спокойны. В этот момент, в ушах раздаётся звук разбитого стекла. Это разбиваются мои розовые очки, через которые я всегда старалась видеть маму. Она солгала. Просто так, глядя мне в глаза, от чего чувствую, что меня это надломило.Эта ложь только то, о чём я знаю. Возможно, я сумасшедшая, но моё отвращение к маме вызвано не тем, что она, возможно, убийца, а тем, что она может легко солгать, глядя мне прямо в глаза. Теперь я не могу ли ей доверять. Она сможет предать меня ровно так же, прикрываясь заботой. Даже с ней мне нужно быть осторожной. — Конечно... Я верю тебе мамочка... — произношу так же легко, как и она. Ложь вышла из моих уст гладко, без зазора. — Неважно. Это даже не обида. Это что-то больше. Смотрю на нее, и понимаю, что больше не могу ей доверять. Ее ложь как пропасть между нами. Но внутри я уже знаю, что буду следить за каждым ее шагом.

╼⊳⊰𖤍⊱⊲╾

Смех ребёнка — что может быть слаще для матери? Но после странного сна этот звук режет слух, как стекло по сердцу. Анника разлепила тяжёлые веки и долго смотрела в потолок, будто пыталась найти там ответы. Лишь спустя мгновения её взгляд упал на пустующее место рядом — отсутствие возлюбленного вдруг стало невыносимо ощутимым. Её взгляд, пустой, как старое зеркало, прикован к потолку. Мысли несутся вихрем, оставляя за собой острый след сомнений. Сон... Только ли сон? Эмма, словно была живой, словно улыбалась ей, но тело на заднем сиденье никак не исчезает из памяти. Как могла дочь знать о монстре? Может, это лишь игра подсознания, но... что, если нет? Эти вопросы были как занозы, глубокие и едва заметные, но каждое движение души делало их больнее. "Агр!" — голова раскалывается от внутреннего конфликта. Женщина хотела бы справиться со всем сама, но она привыкла доверять только фактам и документам, а не каким-то сказкам, где нужно верить в неизвестное. Чувствуя, как терпение иссякает, Анника больше не смогла бороться с сомнениями. Она схватила телефон с тумбочки, игнорируя несколько непрочитанных сообщений, и нашла контакт Реджины. Быстро напечатала: «Нужно срочно встретиться. Это касается Эммы.» Реджина довольно быстро прочитала сообщение, но оставила его без ответа. Для Анники это было даже лучше: молчание злой королевы чаще всего означало согласие. Будучи на пределе терпения от ожидания, когда же злая королева расставит все точки над "и", Анника приняла вертикальное положение и заметила в углу комнаты собранный чемодан. Она не могла вспомнить, чтобы Нэд объявлял о какой-то внезапной поездке всей семьей. Одним легким движением руки женщина откинула часть покрывала в сторону. Схватив халат, валяющийся на стуле, и накинув его на себя, Анника поспешила на кухню. Завязывая пояс на ходу, еще полусонная, мисс Кингсли, ожидая увидеть милый семейный завтрак отца и сына, застыла на пороге, с лицом, на котором застыл легкий ужас. Переступив порог кухни, Анника замерла, словно оказавшись на поле боя. Сырой блин уныло свисает с верхнего кухонного ящика, готовый упасть, как вымпел, провозглашающий поражение. Пол был усеян рваными остатками теста, а на столешнице мука лежит снегом, укрывшим хаос. Малкольн с серьёзным видом ест хлопья, его щёка в муке, словно он сам стал частью этого кулинарного бедствия. За плитой, измазанной тестом, стоит Нэд собственной персоной. Не ожидая, что его благоверная так внезапно появится на кухне, он замер в кухонном переднике и со сковородкой в руках, готовый вот-вот снова попытаться подбросить блин в воздух. Изначально планировалось приготовить панкейки на завтрак, но после нескольких неудачных попыток было решено накормить ребёнка мюсли, чтобы он хотя бы не ушёл голодным в школу. Весёлая атмосфера на кухне довольно быстро сменилась затяжным молчанием и неловкостью. Нэд только сейчас осознал, насколько нелепо он выглядит в переднике, и оценил масштаб беспорядка, который развёл на кухне. — Ой, мамочка... — протянул Малкольн, глядя на мать с ложкой хлопьев в руке. — Это уж точно «мамочки», — добавил Нэд, не решаясь опустить сковородку. — Я всё уберу! Мы сейчас... Договорить он не успел: Анника разразилась смехом. Сперва Нэд испугался, что довёл жену до нервного срыва, но, взглянув на ситуацию с другой стороны, Нэд неожиданно начал посмеиваться, быстро подхватив этот заразительный, неповторимый смех. Малкольн, не понимая, что на них нашло, хмуро смотрел то на папу, то на маму, явно озадаченный происходящим. Подумать только: они так перепугались, словно нашкодившие котята, которые натворили дел с хозяйскими ботинками. Что-то внутри неприятно сжалось, как будто за весь этот бардак их действительно будут ругать. — Вы что тут устроили, бармалеи? — наконец спросила Анника, обняв сына со спины и поцеловав его в волосы, растрепав. — Это новый способ прогулять школу? Так я вас разочарую: даже если вы превратитесь в пряничных человечков, всё равно пойдёте учиться! — Нет, мы блинчики готовим! — возразил Малкольн, указывая на тарелку с сомнительными кусками теста, возле плиты. Видимо, это были самые удачные экземпляры. Анника лишь хмыкнула, невольно задумавшись, с какого часа они начали попытки приготовить хотя бы один приличный блин. Тяжело вздохнув, она покачала головой и направилась к заляпанным столешницам. Потянувшись к верхней полке, женщина достала упаковку с готовой смесью для блинов. — Всё, за стол. - Прогоняя возлюбленного от плиты, женщина достав одну небольшую тарелочку, приступила к готовке теста для блинов. - Сейчас я вам приготовлю настоящие панкейки, не хватало, чтобы ты ещё в обморок упал от голода. - Обращаясь к сыну, пробурчала женщина, быстро замесив тесто. — Я и сам мог бы, просто не хотел, чтобы ты вдруг подумала, что я готовлю лучше тебя, — По-доброму пробурчал Нэд, снимая заляпанный фартук. Наблюдая за действиями возлюбленной, мужчина сел рядом с названным сыном. Тяжело вздыхает, будучи расстроенным, что не удалось удивить жену причтным завтраком. — У тебя это прекрасно получилось, — поддразнила его Анника, показав язык, вызывая легкий смешок у мужчины. Выкидывая сразогретой сковородки неудачную бета-версию блина, Анника на ней приступила жарить свои блины. Тесто возлюбленного тоже пришлось выбросить, ведь оно не внушало никакого доверия, особенно с плавающими в нём нескольким скорлупками яиц. Вот так вот, пока Анника всячески пыталась разобрать небольшую часть армагеддона, устроенного своими мужчинами, эти двое совсем не скучая сразу же приступили к обсуждению Панды Кунг-фу и о том, что на самом деле Тай Лунг это сын мастера Шифу. По крайней мере именно так и утверждает Малкольн, пока Нэд с довольно серьёзным выражением лица пытается доказать обратное, основываясь на недавно просмотренном мультфильме. Тёплый уют семейного утра заставил её невольно улыбнуться. Но вместе с этим в сердце защемило: за столом пустовало одно место, его не могла заполнить даже эта радость. Сознание невольно рисовало образы: как Эмма могла бы сейчас находиться за барной стойкой вместе с отчимом и младшим братом, участвуя в их оживленной беседе. Она бы хихикала над необычными рассуждениями младшего брата, иногда вставляя свои колкие, но всегда точные комментарии. Эмма... Внутри всё сжалось. Анника даже не могла вспомнить, когда в последний раз они вдвоём сидели за столом, деля теплую, семейную атмосферу. Воспоминания поднимали из глубин сознания острые образы: Эмма избегала компании, садилась за стол, лишь чтобы не нарушить правила приличия. Ела быстро, почти без слов, и тут же исчезала в своей комнате, отгораживаясь от всех. Теперь, вспоминая это, Анника чувствовала, как старые раны вновь раскрываются и начинают кровоточить. Эти вопросы не давали покоя: «Что чувствовала Эмма?», «Может, что-то случилось?», «Были ли у неё проблемы?» Только теперь, когда время было упущено, эти мысли начали мучить её. Не передать словами, какую боль причиняло осознание того, что она могла помочь своей дочери, но не сделала этого. «Ещё не поздно всё исправить», — твердила она себе, пытаясь сохранить надежду. Она верила, что её драгоценная девочка откроет глаза, и они вместе найдут путь к примирению. Но холод пробирал до костей при одной мысли о том, что Эмма могла бы не выжить. Что тогда? Тогда ничего уже нельзя было бы исправить. Задумавшись о возможных последствиях, Анника не заметила, как по её щеке скатилась одинокая слеза. «Пожалуйста, поправляйся скорее», — эта мысль звучала, как молитва. Но Бог, казалось, был неумолимо глух. — Всё в порядке? — Нэд подошёл сзади, обняв её за плечи. Онротянул руку и осторожно вытер слезу с её щеки кончиком пальца. Анника почувствовала себя словно школьницей, смутившись, отвернулась к сковороде и перевернула блин. Ей хотелось рассказать, что творилось у неё в голове, но слова застревали в горле, превращаясь в тяжёлый ком. — Задумалась о чемодане, который у нас в комнате, — наконец пробормотала она, стараясь выглядеть непринуждённо. — Не припомню, чтобы ты устраивал нам неожиданный отпуск. Это была полуправда. Анника знала, что Нэд — надёжный человек, которому можно доверять. Но в глубине души она боялась показаться слабой, считая, что жалобы будут только раздражать окружающих. — Разве забыла? — удивился Нэд, нахмурившись. — Я же говорил, что мне нужно вернуться в Манхэттен, чтобы закончить дела в больнице. Пара дней — и всё, переведусь в больницу Сторибрука. «Чёрт», — мысленно ругнула себя Анника, вспоминая, как Нэд действительно упоминал об этом за ужином. Тогда она была слишком поглощена своими мыслями, чтобы слушать. Покачав головой, женщина принялась перекладывать готовые блинчики в тарелку. — Пап! Папа! Давай сделаем пельмени, как у панды! — раздался голос Малкольна, который уже устроился за столом, подпирая его руками. — А ещё купим палочки, я обещаю ими пользоваться! — Сначала умойтесь, оба, — Анника сложила руки на боках и строго посмотрела на «грязнуль». — Быстро умываться и переодеваться! А я пока приготовлю кофе и какао. Вперёд, вперёд! — она захлопала в ладоши, выпроваживая мужчин с кухни. Как только комната опустела, Анника принялась убирать беспорядок. В её голове прокручивались проблемы, которые мог вызвать отъезд Нэда: машина в ремонте, ужин с мистером Голдом, который и так уже переносили слишком много раз. Казалось, эти хлопоты накатывали лавиной. Поставив тарелку с блинчиками на стол, она заварила себе чашку крепкого кофе, надеясь, что горячий напиток приведёт мысли в порядок. Тем временем «мужчины» вернулись, и Малкольн с жадностью набросился на блины, что невольно вызвало у Анники улыбку. Слушая в полуха разговоры за столом, она продолжала мучительно раздумывать, что делать с ужином. Но внезапное обращение сына выдернуло её из размышлений. — М? Я что-то пропустила? — спросила она, обнимая ладонями тёплую чашку. — Я говорю, не бойся! — повторил малыш, расправляя плечи. — Не бояться чего? — удивлённо нахмурилась она. — Пока папы не будет, я вас с Эммой защищу! — заявил он с уверенностью, от которой у Анники сжалось сердце от нежности. Она улыбнулась, чувствуя, как тёплая волна гордости накрывает её с головой. — Я никогда в этом и не сомневалась, — сказала она, подперев щёку ладонью. — Просто задумалась, что делать с ужином для мистера Голда. Если снова его отменим, это будет уже похоже на издевательство. На его месте я бы давно обиделась. Анника смотрела на сына с нежностью. Ещё совсем недавно он был беспомощным малышом, а теперь с серьёзным видом обещает защищать семью. Она тихо вздохнула, чувствуя, как в её сердце смешались тревога и гордость. Казалось бы, что может быть сложного в том, чтобы провести совместный ужин? Как оказалось, очень много разных сложностей. То Белль неважно себя чувствует, то в школе извечные собрания из-за родительского комитета, то решение вопроса Нэда с переводом работы в Сторибрукскую больницу. А порой бывают дни, когда не хочется совсем ничего, кроме как прийти домой и, рухнув без сил на кровать, уснуть. Не сосчитать, сколько раз обе стороны переносили ужин, но так и не отменили его. — Я думаю, мистер Голд поймёт. Я думал, вы уже обо всём договорились. — Если бы я только заранее знала, то, возможно, что-нибудь можно было бы предпринять. — Я говорил заранее, — поправляет мужчина. Вилкой забирая блин к себе на тарелку, Нэд опасливо наблюдает за женщиной из-под лба. Если её заденут его слова, он, как минимум, успеет вскочить из-за стола и убежать, спрятаться. Ребячество, но именно поэтому гнев возлюбленной быстро сменится на звонкий смех. — А я не помню, значит, ничего не было, — зная, что виновата только её дырявая память, женщина, задрав подбородок, отводит взгляд в сторону. — Лучше надейся, что успеешь выдраить кухню. Если только я увижу хоть одно пятно, продам тебя в рабство. — Мама, а что такое рабство? — с набитым ртом спрашивает мальчишка. — Ну... Эм... Сынок, это... — поднимая глаза к потолку, Анника всячески пытается правильно сформулировать мысль, чтобы и малыш понял, и было кратко. — Когда один или несколько человек во всём слушаются другого человека и делают всё, что он скажет. — Так значит, мы с папой у тебя в рабстве? От неожиданного вопроса мисс Кингсли выплюнула кофе обратно в чашку, осознав, что не так уж хорошо продумала свой ответ. В это время Нэд, подавившийся кусочком блина, со всех сил старается сдержать дикий смех, который рвётся наружу. Он стучит себя кулаком по груди, пытаясь откашляться, не выплюнув еду. Повисло необъяснимое для ребёнка молчание. Он, нахмурив брови, вопросительно смотрит то на слегка нахмуренную маму, которая торопливо воспользовалась салфеткой, то на Нэда, нарочно глядящего в противоположную сторону, чтобы скрыть свою реакцию. — Нет, Малкольн, ты ни в каком рабстве, — тяжело вздыхая, отвечает женщина. Неохотно смотрит на чашку недопитого кофе, с огорчением признавая, что «это» больше пить нежелательно. — А вот твой папа в моём рабстве. Всё, хватит пустых разговоров! — Мисс Кингсли быстро посмотрела на часы на духовке и, не поверив, что уже так поздно, удивлённо вскинула брови. — У-у-у, уже кто-то опаздывает в школу, — подметила женщина. Встав из-за стола, она вылила кофе в раковину и быстро промыла чашку, повторяя приготовление напитка. — Но ещё рано! — возразил малыш. — Мы же всегда выходим в десять минут! — Только если едем на машине. А сегодня тебя в школу отводит папа, пешкариусом. Так что давайте-давайте, быстро доедайте и одевайтесь! Быстро проводив своих мужчин, Анника осталась одна в квартире. И только теперь, в тишине, она начала остро ощущать, что в доме она не одна. Нет ведь никаких призраков? Но по коже пробежали мурашки, заставляя волосы встать дыбом. Стараясь игнорировать это навязчивое чувство, женщина быстро приняла душ, переодевшись из ночнушки в деловой кремовый костюм, а под низ — красную атласную рубашку. Уже перед зеркалом, надевая серьги и тонкую золотистую цепочку, она, глядя на своё отражение и делая глоток кофе, вдруг осознала: она не узнаёт человека, на которого сейчас смотрит. Как она докатилась до такой жизни? Как могла допустить, что один её ребёнок оказался при смерти? «Но ведь мне удалось всё исправить. Нужно ещё немного подождать, и Эмма вот-вот откроет глаза». Но какой ценой это всё исправлено? Ценой чужой жизни и вечно преследующих кошмаров? Разве это то, о чём она мечтала? Эмма догадается. Как она будет смотреть на тебя? Малкольн? Ты отчаянно врёшь себе, что это не ты убила Робина, но именно ты организатор. Это всё по твоей вине. — Нет... Всё не так... Всё совсем не так... — мысли пошли не в ту сторону. Голова, казалось, вот-вот расколется. Зажав голову руками, женщина, опираясь локтями о край туалетного столика, делает глубокие вдохи, стараясь успокоиться. — Это всё стресс... Нужно просто успокоительное. Быстро переместившись из спальни на кухню, она гремела шкафчиками, нашла бокал, налила в него вина, небрежно наполнив почти до краёв. Осушила залпом. И только тогда наступило чувство лёгкости. Она знала: всё будет иначе. Но легче от этого не становилось. Ещё раз наполнив бокал, женщина, вспоминая, что в этом доме ещё не все позавтракали, достала блюдце. Небольшими глотками попивая алкоголь, она быстро наполнила миску прохладным молоком. Оглядываясь на тёмный коридор, женщина всё больше чувствовала, как он манил её к себе, побуждая зайти в комнату Эммы. Теперь уж не было никакого смысла противостоять этому необъяснимому чувству, и если Эмма действительно всё слышит — то пусть слушает всё, как есть. Прихватив блюдце, Анника в первую очередь накормила едва живое существо, заметив пустую миску, теперь наполненную молоком. Отставив её на пол, женщина лишь безмолвно смотрела на бледное лицо дочери, садясь рядом и своей ладонью накрывая её холодную руку. Как в первый раз, видя, что случилось с её малышкой, сердце снова и снова сжималось от боли. Казалось, совсем недавно Анника утешала и успокаивала русоволосую девочку, похожую на светлый лучик солнца, когда та, упав, разодрала себе колено. Как нагло она врала, что дезинфекция — это совсем не больно, и клеила пластырь, говоря, что это целебный лейкопластырь, после которого всё быстро заживёт. В прошлом есть приятные воспоминания, но зла было гораздо больше. «Я стараюсь сделать вид, что меня здесь нет, чтобы вы не ссорились», — однажды сказала Эмма, вся в слезах, прячась под кухонным столом во время очередной ссоры родителей. Только сейчас, оглядываясь назад, Анника каждый раз корила себя за то, что не ушла от этого ублюдка, которого называла своим мужем, раньше. Надо было прикончить его ещё тогда, до конца бороться за своё благополучие и благополучие дочери, а не создавать ещё больше травмирующих воспоминаний. Если оглянуться назад, не проходило и пары дней, чтобы Эмма не пряталась в слезах под своим одеялом, скрываясь от криков родителей. «Поэтому она и ушла в Нетландию», — пронеслась в голове мысль, холодя сознание, словно лёд. — «В Нетландии только те, кто брошен. Кого не любят. Кто никому не нужен», — всплыли отвратительные слова мистера Голда. Огонёк негодования разгорелся внутри всё сильнее. Ведь это было совсем не так. — Ты никогда не была брошенной, — словно утешая саму себя, сказала женщина, обращаясь к дочери. — Ты желанный ребёнок. Может, в прошлом я плохо это показывала, но я всегда любила тебя и до сих пор люблю. Ты и Малкольн — самое дорогое, что у меня есть в этой жизни. Если с вами что-то случится, я этого не переживу... Сегодня во сне ты пришла ко мне и спросила, убивала ли я кого. Мой ответ неизменен, — твёрдо сказала женщина, ни капли не соврав. — Но будь уверена: если у меня будет выбор, я обязательно это сделаю. Мне часто говорят, что я ужасная мать, и, возможно, они правы...-Незаметно на глазах выступила влага. Нет уж, не плакать, когда ресницы уже накрашены! Женщина быстро смахнула слезинки, делая глубокий вдох-выдох.— Но, несмотря на это, я знаю, что вырастила двоих прекрасных детей — светлого, доброго мальчика, как настоящий рыцарь, и великолепную девочку, с собственными принципами и внутренним стержнем, готовую преодолеть любые трудности... — Слова застряли в горле, говорить становилось всё сложнее. Шмыгнув носом, женщина гордо запрокинула голову к потолку, пытаясь справиться с бессилием. — Если бы я была такой же, как ты, то, возможно, нашла бы тебе отца получше, — грустно усмехнулась она. — Прости меня. Я подвела тебя и была к тебе несправедливой. Но прошу, выздоравливай, открывай глаза. Мы все тебя ждём. Ну же, Эмма, просыпайся, а то так всю жизнь проспишь!-Не сдержавшись, женщина улыбнулась отчаянной улыбкой, не замечая, как с глаз хлынули слёзы.— Ты обязана проснуться, другого варианта у тебя нет, слышишь? Даже не думай нас всех оставлять. Я из могилы тебя достану, но не позволю уйти, слышишь? Скатившись на пол, женщина, всё время держа дочь за холодную руку, отказывалась её отпускать. Даже когда пришла медсестра, Анника едва вспомнила, что ей нужно на работу. Плевать на опоздание. Голд, конечно, сделает выговор, но разве это имеет хоть какое-то значение? Всё давно потеряло смысл. Грань морали и принципов стёрлась. Теперь главное — семья. «Скоро всё закончится. Скоро мы покинем этот проклятый город. Скоро всё будет хорошо», — утешала себя женщина, зная, что как раньше уже никогда не будет. Многих, возможно, восхитило бы, что они дети сказочных героев, но никто даже не подозревает, какое это проклятие. Это только разрушения и боль. «Лучше бы мы никогда не встретились», — думала она, понимая, что если бы только раньше ушла с детьми из города, всё у них было бы хорошо. — Мы все тебя ждём, Эмма, — сказала Анника напоследок, прежде чем оставить дочь и отправиться на работу. Люди лгут, что время лечит. На самом деле оно ничем не лечит. Всё дело в нас. Мы лишь привыкаем к боли, считая пустоту внутри нормой, но на самом деле никто не исцелён. Мы просто привыкаем жить сломанными. Так и Анника, смирившись с пустотой внутри, направилась в лавку мистера Голда, желая быстрее закончить работу и приступить к организации ужина с начальством. Прибыв на работу, женщина, поздоровавшись со своим начальником, сразу же приступила к подготовке внутренних документов. В голове была только одна мысль: скорее бы наступило время обеда. Правду говорят, что, чтобы отвлечься от дурных мыслей, нужно найти себе другое занятие. Вот и Анника находит спасение в работе. — Сегодня вы на удивление продуктивны, — с кружкой ещё не остывшего кофе мистер Голд подошёл к рабочему столу женщины. Пока аромат горького напитка разрастался по всей комнате, мужчина сел на край стола, наблюдая, как женщина, не обращая внимания на его слова, усердно перебирает документы, сравнивая их с текстом на экране ноутбука. — Вы уже подготовили отчётность для Центрального банка? Ответом ему стало небрежно брошенное: — Угу. — Как насчёт налоговой инспекции? — Я для всех подготовила и вам выслала на почту, — сурово ответила женщина, окончательно заводя разговор в тупик. Повисла неприятная тишина, которую разбавил мистер Голд, задумчиво поднеся кружку с кофе к губам и шумно сербнув. Мисс Кингсли поняла, что начальнику что-то нужно, ещё когда он направлялся к её столу. Единственное, что оставалось неясным, — что именно. — Вы уже начали оформлять документы для взыскания задолженности с заёмщиков? И снова ответом стало безразличное: — Угу. Мужчина, сжав губы в тонкую линию, недовольно их скривил. — Как насчёт досудебного урегулирования споров с клиентами? Мистер Голд имел в виду, что Анника давно не покидала пределы Сторибрука, чтобы провести рабочие встречи с заёмщиками. Вместо безразличного «угу» женщина лишь устало вздохнула, едва удержавшись, чтобы не закатить глаза. Из-за недавних событий у неё не было возможности снова покинуть город на выходные. К тому же Нэд уезжал, а детей оставлять было не с кем. Можно было бы, как раньше, надеяться на Реджину, но Эмму... Её Анника ни за что не позволила бы снова перемещать с одного дома в другой. А переезжать в скромную комнатушку семейство Миллс вряд ли согласилось бы. Обратиться к так называемым родственникам? Даже думать об этом не хотелось. Белоснежка — настоящая Белоснежка — нравилась ей гораздо больше, чем монстр, притворяющийся ею. Но в их семье и без того хватает забот, чтобы подбрасывать им ещё и свои проблемы. — Мистер Голд, давайте начистоту: чего вы хотите? — подняв усталый взгляд на мужчину, женщина прикрыла крышку ноутбука и отложила бумаги в сторону. — Не будьте так суровы ко мне, — расплываясь в своей хитрой улыбке, ответил мужчина. Женщина лишь скептически подняла бровь. — Я всего-то хотел завязать разговор и спросить: ужин в силе? — Да, конечно. Будет ли вам удобно послезавтра к восьми? — Вполне. Вот только моя жена, боюсь, не сможет присутствовать. В последнее время малыш слишком активный, врачи говорят, что вот-вот начнутся схватки. Мы решили, что лучше остаться в роддоме под наблюдением. — Примите мои поздравления. Уже знаете, кто будет? Вопрос был задан из приличия, хотя голова Анники была занята совсем другими мыслями. — Сын будет. Наследник. Что можно было на это ответить? Женщина лишь кратко кивнула, снова вернувшись глазами к бумажкам. Рождение ребёнка — это неповторимое чувство. Нельзя описать словами, какое счастье испытываешь, когда тебе вручают маленькое чудо, только что пришедшее в этот мир. Это словно долгожданная весна после суровой зимы. — Желаю ему расти счастливым ребёнком и не знать горя... «...Как это познали мои дети», — хотелось добавить, но женщина вовремя взяла себя в руки и снова погрузилась в документы. Конечно же, сын такого влиятельного человека с доброй матерью будет расти счастливым. Никто даже не посмеет взглянуть на него свысока или безосновательно в чём-то обвинить. Отвратительные чувства нахлынули снова, словно волна, накрыв с головой. Нет, нельзя этому поддаваться. Нужно быть сильнее, нужно быть крепче, чтобы не рухнул карточный домик, который Анника так долго собирала. — По правде говоря, я хотел поговорить с вами немного о другом, — заговорил мистер Голд, ставя свою кружку на одну из бумажек рядом. Увидев это, женщина зло зыркнула на него, потянулась к кружке и, забрав из-под неё бумажки с показательным звуком, поставила чашку именно на стол. Круглого пятна не осталось — и на том спасибо. — За последние несколько дней сложно не заметить, как вы... хм, изменились, что ли? Женщина лишь молча смотрела на мужчину снизу вверх, не выражая никакой заинтересованности в его словах. Хотелось только, чтобы он поскорее договорил и ушёл прочь, оставив её наедине с работой. — Скажите честно, мисс Кингсли, что-то случилось? Эмма... надеюсь, нет никаких ухудшений с её здоровьем? Если вам только нужна помощь — вы только скажите. "Да, ещё как нужна помощь," — кусая щёки, женщина с опаской осматривала своего босса, не имея уверенности, что она может с ним поделиться такой тайной. Да и разве ему есть разница? У мистера Голда и без того хватает забот: наследник вот-вот родится, а он от чего-то пристал именно к её дочери. "Ну конечно, она ведь особенная," — хмыкнув своим мыслям, женщина лишь ещё больше погружалась в раздумья. Он ведь рассказал о таком волшебном существе, как Мандрагора, не просто так. Мистер Голд неоднократно выражал, что ему будет очень досадно, если такая особенная девочка умрёт. Вот только какая ему выгода от того, что Эмма выживет — до сих пор неясно. — А взамен? — сразу переходя к делу, уточнила она. — Ну что вы! Я ведь не настолько жадный. Будем считать, меня очень обрадовало появление сына, от чего во мне нежданно проснулась добродетель. — Его доброжелательная улыбка не внушала никакого доверия. Анника лично составляла его договоры с каверзными подпунктами, пока мужчина с такой же ангельской улыбкой уверял оппонентов, что помогает. — Как-никак, я не могу даже в денежном капитале измерить вашу юридическую помощь в моём деле. Потому единственное, с чем я могу вам помочь, — поддерживать здоровье вашей старшей дочери. Его слащавые слова дурманили голову. Но, несмотря на это, он так и не назвал свою цену. В голову неожиданно закралась одна единственная мысль: спросить у мистера Голда давно тревожащий вопрос. Он ведь не возьмёт никакой платы за это, верно? Несмотря на столь отличительный характер между матерью и дочерью, у них есть одна схожесть — любопытство. До встречи с Реджиной ещё несколько часов, а мистер Голд тоже специалист в магии. Разве плохо узнать мнение двух сторон? Как раз будет небольшая проверка: можно ли в будущем положиться на своего начальника. — Вы правы, в последнее время все мои мысли заняты только Эммой, — наблюдая за неизменным выражением мистера Голда, продолжала говорить женщина, испытывая сомнения, можно ли раскрывать ему всю ситуацию. — Совсем недавно младшему сыну приснился монстр, и он утверждает, что к нему пришла Эмма и спасла его. А потом она пришла ко мне и вновь повторила эту историю с некоторыми неизвестными мне фактами. Я на мгновение даже поверила, что это правда моя Эмма. Разве подобное возможно? Наблюдая за слегка нахмуренными бровями мистера Голда, женщина понимала, что её вопрос поставил его в затруднительное положение. Пристально глядя на своего босса и слыша стук собственного сердца, она сжимала ладони в кулаки, пытаясь совладать с распирающим её любопытством. Нечего так молчать! Хватит томить! Он сразу не дал отказ — хороший знак. Значит ли это, что подозрения Анники оправдаются и она на самом деле общалась со своей дочерью? — Знаете, — начал мистер Голд после минутного молчания, — это довольно интересный случай. Но я вынужден вас расстроить: это невозможно. Всего лишь пара слов, но сердце словно разбилось на мелкие частицы, отдаваясь странным звоном в ушах. — Может, есть какое-нибудь другое объяснение этому? — с последней надеждой в голосе спросила женщина. — Для призыва кого-либо в свои сны необходимо зелье, для приготовления которого потребуется не меньше месяца. Вынужден вас разочаровать, но это всё результат накопившегося стресса. — С сочувствующей улыбкой заверил мистер Голд, в знак поддержки положив ладонь на плечо женщины, которая, казалось, словно статуя замерла. Прикрывая глаза, мисс Кингсли сделала тяжёлый вдох-выдох, пытаясь не поддаться бушующим эмоциям. В конце концов, это не окончательный вердикт. Последнее слово будет за Реджиной. — Возьмите пять минут перерыва, чтобы прийти в себя. Пожалуй, больше не буду вам мешать. Не спеша поднявшись со своего места, мужчина, прихватив кружку с остывшим кофе, неспешно покинул комнату, выходя в главный зал. Его взгляд помрачнел. Сделав несколько глотков остывшего напитка, он словно погрузился в собственные мысли, размышляя о своём. Правда — бесспорно горькая штука. Сердце всё никак не может успокоить ритм, едва не ломая рёбра. Если мистер Голд отрицает подобное, значит ли это, что Реджина скажет то же самое? Страх, словно поджидая своего момента, подкрался неожиданно, сковывая в свои цепкие, холодные объятья. Такое чувство, словно оступилась назад и падаешь в бездонную бездну. И падаешь всё ниже и ниже, в бессильном ожидании, когда твоё тело разобьётся вдребезги, раз и до конца завершив все эти мучения. Готова ли услышать такой же вердикт от Реджины? Ответ очевиден — нет. Только появилась надежда, а теперь её так грубо забирают, разбивая все возможные розовые очки, возвращая в реальность, разбив вдребезги все надежды. Теперь уже женщина не с таким детским трепетом ждёт момента встречи с подругой. Одновременно овладевает желание наконец узнать правду — сказал ли Румпельштильцхен правду, но страшно, что босс окажется прав. В попытках отвлечься за работой мисс Кингсли даже не заметила, как стрелки часов перевалили за полдень. Только когда мистер Голд объявил, что покидает лавку, женщина посмотрела на время в нижнем углу экрана. И только тогда заметила сообщения от Реджины о месте их встречи, которые были отправлены ещё час назад. В результате, через короткий промежуток времени, Анника оказалась за одним столом, попивая для начала чашку эспрессо. Трапеза проходит в мёртвой тишине, только и слушая лёгкую, ненавязчивую музыку здешнего заведения и тихий шум посетителей. Реджина даже не пытается смягчить своё недовольное выражение лица, сверлящим взглядом наблюдая, как подруга с кислой физиономией, так и не притронувшись к своему кофе, грустно смотрит в своё отражение. Совсем кусок в горло не лезет, Анника и так знает, что так она может промолчать до самого конца обеда, но боится услышать ответ на свой вопрос. — Ну, Кингсли? Хоть глаза подними, чтобы я уже выиграла тебя в гляделки, — как только терпению пришёл конец, рявкнула Миллс, на что Анника даже не шелохнулась. Ответом стал тяжёлый вздох с надеждой, что ещё можно оттянуть разговор. — ...Наверное, зря я тебя потревожила из-за такого пустяка... Нэд, он сильно храпит. Думала, может, ты знаешь, что можно с этим сделать. — Шею поверни до щелчка, и больше храпеть не будет, — резко отвечает мэр, совершенно не веря, что её могли позвать из-за такого нелепого вопроса. Лишь зло хмурит брови. — Давай на чистоту, Кингсли, что случилось? С характерным цокотом поставив чашку на блюдце, Реджина чётко дала понять, что с ней сейчас нечего играть в недотрогу, как-никак не на свидание пришла. Мысленно женщина придумала для себя ещё несколько вариантов, как бы можно было попытаться уйти от разговора. Ну нет уж! Нечего бегать и так долго тянуть кота за яйца! Нужно раз и навсегда уже разобраться с этим и не бояться услышать правду! — ...Реджина, — всё так же понуро держала голову Анника. В горле стоит тяжёлый ком, сквозь который мисс Кингсли проталкивает слова. — Эмма... Мне кажется, что она рядом. Всё началось с монстра, который приснился... Это впервые, когда он так сильно испугался сна. Он всё время говорил об Эмме, что это она его спасла. И потом, как невзначай, он сказал, что Эмма спросила про мандрагору... Я тогда попросила Эмму прийти и ко мне во сне, если она правда спасла Малкольма. И она пришла... Рассказывая в подробностях события последних дней, Анника ни разу не подняла взгляда. Только сейчас, понимая, как это всё нелепо звучит, женщина чувствует себя крайне глупой. Даже если и были какие-то подозрения, нужно было сразу обратиться с этим к Реджине или, на худой конец, записаться к психологу, чтобы с ним делиться своими догадками. — Стоп-стоп-стоп, что там про пугающий дым? — подняв ладонь в знак того, чтобы женщина приостановила свой рассказ, уточняет Реджина, вынуждая подругу вновь повторить этот обрывок. Как раз принесли еду, но мэр даже не взглянула на тарелку, всё больше хмуря брови. Её лицо становится всё мрачнее. Поставив локти на край стола, она переплела пальцы в замок, подперев ими губы. — Помоги, Реджина, я уже совсем ничего не понимаю... — чувствуя, как уже задыхается от всей этой безысходности, женщина хватается руками за голову, словно пытаясь от всех спрятаться. — Я так не могу. Я сегодня спросила у Голда, но он ответил, что это всего лишь стресс... Реджина, помоги, — взмолила женщина, протянувшись ладонями через весь стол и беря ладонями тёплые руки подруги. Она смотрит на неё так, что без лишних слов можно в намокших глазах прочитать всё отчаяние женщины. — Анника, Голд соврал. Чудовище, о котором ты мне рассказала, — не просто сон... Простое предложение, от которого внутри всё похолодело. Двоякое чувство овладевает женщиной — кажется, что нужно прыгать от радости, ведь её сын и видения об Эмме — не просто сны. Но одновременно в душе растёт недоумение: зачем мистеру Голду обманывать? И только затем — леденящий душу страх, вспоминая все слова Малкольма про монстра. — ...Зачем? — спустя минуту молчания, находит в себе силы спросить мисс Кингсли. После стольких непрерывных дней переживаний она больше не понимает, что к чему. Только складывается впечатление о том, что весь мир против тебя, и ты один должен крепко стоять на ногах, чтобы дать ему отпор. Выражение лица мисс Миллс переменилось с хмурого и недовольного, что её вытащили сюда за просто так, на задумчивое. Зная этого проходимца, он мог бы с лёгкостью сыграть на материнских чувствах, чтобы получить больше, чем может из этой ситуации. — Должно быть, он что-то понял, — задумчиво произнесла женщина, теперь уж точно потеряв всякий интерес к еде. — Повтори мне всё, что говорила Голду. Женщина так и поступила, но от всего этого ситуация яснее не стала. Можно только предполагать, что мог задумать Румпельштильцхен, но от этого на черствеющем сердце леди Миллс спокойнее не становится. Информации, которую Анника дала, явно мало, чтобы сделать хоть какие-то выводы. Лицо мэра становится всё задумчивее, не понимая, что именно Тёмный маг мог понять в поверхностных вопросах Кингсли. Точно. Что, если главное — не вопрос, а диагноз? Что только Миллс знает о состоянии Кингсли, кроме того, что она чудом выжила после магического всплеска? Нет уж, так просто здесь не разобраться. Подозвав официанта, Реджина, попросив всё сложить с собой, поставила Аннику перед фактом: пока есть время, им нужно ехать к Эмме. Анника возражать не стала, лишь спросив, есть ли у Реджины хоть какое-то объяснение происходящему, на что получила отрицательный кивок головы. Не совсем уверенная в своих догадках, Реджина дала понять, что ничего не может ответить, пока не увидит Эмму, ведь Голд знает что-то, чего не знают они.

╼⊳⊰𖤍⊱⊲╾

Только закончив мыть тело девушки, Амалия, вылив грязную воду в раковину, тщательно вымыла её и принялась приводить в порядок себя. В мыслях она прокручивала выполненный план работы на сегодня, вспоминая, ничего ли не упустила. От мыслей её отвлёк неожиданный звонок в дверь. Нахмурив брови в непонимании, кто это мог быть, женщина осторожно перекрыла кран, стараясь не издавать ни звука. Колеблясь, следует ли открыть дверь или притвориться, что дома никого нет, Амалия, стряхнув воду с рук, на цыпочках, словно мышка, подкралась к входной двери. Прислушиваясь к звукам по ту сторону, она осторожно заглянула в глазок и увидела мистера Голда. Инстинктивный страх мгновенно охватил её, и, едва не вскрикнув, она отшатнулась от двери. По телу пробежали мурашки, вызванные необъяснимым ужасом. В голове лихорадочно мелькали мысли: стоит ли открывать дверь пугающему мужчине или сделать вид, что дома никого нет? Чувствуя, как внутри всё переворачивается, Амалия попятилась назад, решив не выдавать своего присутствия. Разве мистер Голд знает, когда она приходит и уходит? Да и то, что мисс Кингсли сейчас нет дома, он наверняка понимает. Попытка успокоить себя не прогнала дурного предчувствия. Амалия отступала к другой комнате, но, обернувшись, едва не закричала: перед ней стоял тот самый мужчина, который только что был за дверью. — Нехорошо, дорогуша, игнорировать гостей, — произнёс он. С широко раскрытыми глазами, дрожа от страха, женщина смотрит на ростовщика, словно мышонок на удава. Единственное, что могло бы её спасти, — крик, но мистер Голд не вчера родился. Стоило Амалии раскрыть рот, как он закрыл её лицо ладонью. От этого женщина мгновенно потеряла сознание и упала на пол с глухим стуком. Не обращая внимания на её тело, мистер Голд обвёл взглядом скромное жилище Кингсли. Тесно, но уютно. Одной рукой опираясь на трость, он достал из кармана пиджака небольшой камень, напоминающий бриллиант, и, крепко сжав его в руке, направился в комнату, где отдыхала подруга его старшего брата. Тростью он толкнул дверь, и раздался скрип, разрезающий тишину. Перед ним предстало обездвиженное тело светловолосой девушки. Она действительно выглядела лучше, чем при их последней встрече, но, несмотря на воздействие мандрагоры, оставалась мертвой. Мужчина нахмурился: девушка давно должна была очнуться. В этом и был весь смысл мандрагоры. Её неподвижность лишь подтверждала догадки тёмного мага. Подойдя к телу, он положил камень в её ладонь. Секунда, другая — и камень наполнился золотистым светом. Не сразу мужчина заметил, что в углу комнаты в золотистом сиянии появилось очертание человеческой фигуры. Оно сидело, поджав колени. Мистер Голд многое повидал на своём веку, но сейчас даже он удивился. На его лице появилась безумная улыбка. Если он сможет завладеть этой душой, их план пройдёт идеально. Силуэт, понимая, что его заметили, вскочил и быстро исчез, оставляя за собой золотистую пыль, как тонкий след по которому его можно найти. Мужчина лишь ухмыльнулся: он знал, что далеко тот не уйдёт. Вспоминая руны, мистер Голд убрал камень в карман, вытянул руку, и она окуталась тёмным туманом. Когда он рассеялся, в ладони появился серебристый кинжал с инициалами "Румпельштильцхен" на искривлённом лезвии. Направляясь к выходу, он внезапно замер, уловив звук открывающейся двери. Вошли две женщины, щебеча о чём-то, но, заметив обездвиженное тело Амалии, замолкли. Недавняя ликующая ухмылка быстро исчезла, сменившись раздражением. Мужчина метался между двумя решениями: завершить начатое, избавившись от нежданных гостей, или бесшумно уйти. Первый вариант казался ему более заманчивым, но, услышав голос Реджины, он понял, что единственным правильным выбором остаётся второй. — Голд, — зло прошипела мэр, осматривая лежащее тело. Мужчина скривился от раздражения, понимая, что терпит очередную неудачу. С этой стервой «по-тихому» точно ничего не выйдет. Едва сдерживая злость, мужчина сжал кулаки. Но ничего, Румпельштильцхен умеет ждать. Не сейчас, так позже он обязательно добьётся своего. Тёмный дым окутал мага с головы до ног, растворяя его в воздухе. Как только дым развеялся, в комнату со скрипом открылась дверь. Вошла Злая Королева, внимательно осматривая помещение, её взгляд цепко отмечал каждую деталь. На первый взгляд всё выглядело в порядке: ничего не пропало, ничего не было сломано. Однако, нахмурив брови, Реджина уловила след магии. Что-то здесь явно происходило. Прислушиваясь к своим ощущениям, она медленно, шаг за шагом, приблизилась к телу Эммы. Этот магический отпечаток она не могла спутать ни с чем другим — здесь был Голд. Но всё ещё оставался вопрос: зачем он здесь появился? — С ней всё будет в порядке? — В комнату вошла Анника, держась одной рукой за поясницу. Она слегка нахмурилась, очевидно устав после того, как сама перенесла сиделку Эммы с пола на диван. — Эмма... Как она? — спросила женщина, обеспокоенно глядя на свою дочь. — Амалия очнётся через час-другой. А вот с Эммой... — Реджина нахмурилась. — Голд точно был здесь, но Эмму он не тронул. Понимая, что не замечает чего-то очевидного, Реджина потребовала: — Покажи мне мандрагору. Анника открыла ящик, в котором лежала мандрагора. Существо, обожжённое и израненное, больше не кричало. Реджина заметила недопитое молоко — мандрагора выполнила своё дело. Но почему же Эмма не очнулась? Засомневавшись, Реджина коснулась ладони девушки, пытаясь ощутить поток магии. Но не получила отклика. Это означало одно — смерть. Если в теле пусто, стоит опасаться, что Эмма уже у Аида. Но эта теория мгновенно разбивается о реальность: её сердце всё ещё бьётся. Всё происходящее кажется таким несвязным, таким странным, что даже Злая Королева впервые не знает, что ответить. Перестав замечать всё вокруг, Реджина мысленно просит прощения у дочери своей подруги. Дрожащей рукой, зная, как больно это будет, она склоняется вперёд и осторожно кладёт ладонь на лоб Эммы. Вспышка белого, захватывающе яркого света мгновенно наполняет комнату. Анника, инстинктивно отведя голову, зажмуривается и прикрывает глаза ладонями. Но для Реджины всё выглядит иначе. Закрыв глаза, она полностью погружается в непроницаемую тьму, полагаясь лишь на свои обострённые чувства. Она ментально проникает в сознание Эммы, отчаянно пытаясь найти хотя бы крохотный лучик надежды. Однако вместо ответа комнату пронзает пронзительный женский крик, словно ножом режущий слух. Не ожидая такого, Реджина застывает, прислушиваясь. Кто кричал? Это была Анника? Или ей просто показалось? Она пытается вслушаться в гнетущую тишину, но внезапная острая боль в руке заставляет её прервать процесс. Её живот охватывает жар, боль разрастается внутри, словно бушующее пламя. Реджина хватается за живот, и в этот момент её крик, резкий и раздирающий, наполняет комнату. Белое сияние гаснет. Открыв глаза, Анника с ужасом видит, как Реджина падает на пол, прижимая окровавленную ладонь к животу. Сквозь слёзы мэр прикусывает губу, пытаясь удержать крик, но боль всё же вырывается наружу. Первая мысль Анники: пострадал ребёнок. Охваченная паникой, она, забыв обо всём, хватает телефон, дрожащими пальцами набирает номер скорой помощи. Бросившись на колени рядом с подругой, она отчаянно пытается выяснить, что случилось, чем можно помочь. Но Реджина молчит. Она из последних сил сдерживает боль, ощущая, как рука, обожжённая магией, пульсирует, напоминая о том, что произошло. Это Эмма. Она ранила её. Защищалась. Чуть не убила. Но как теперь объяснить Аннике, что Эмма не просыпается вовсе не потому, что больна, а потому, что её душа отделена от тела? Её тело — лишь пустой сосуд, бесполезный, пока душа блуждает где-то рядом, неприкаянная и недосягаемая. Реджина никогда не думала, что столкнётся с таким. Она не знает, как помочь. Единственное, что ей известно об этом состоянии, — когда-то подобным образом наказали женщину, замышлявшую восстание против Мэрилина. Попытки сказать хоть что-то оканчиваются лишь резкими вдохами, больше похожими на удушье.

╼⊳⊰𖤍⊱⊲╾

Когда-то давно жила могущественная чародейка по имени Селена. Её магические знания и умения поражали настолько, что сам великий Мерлин не только признал её талант, но и с гордостью называл своей ученицей. Однако с великой силой нередко приходит и жадность. Селена не желала оставаться в тени своего наставника. Вместе со своим мужем, Шамилем, она вынашивала дерзкий план восстания против Мерлина и его армии. Битва, которую они развязали, была жестокой. Земля пропиталась кровью, а под натиском магии рушились целые крепости. Немало рыцарей сложили головы в этом сражении. Когда Мерлин, наконец, добрался до Селены и Шамиля, он увидел их стоящими бок о бок, не пытающимися сопротивляться. Селена и Шамиль стояли спокойно, их взгляды были устремлены вдаль, пусты. Пользуясь этим, Мерлин наложил на них заклятие, страшное и нерушимое. Он превратил их тела в холодный камень, а души навсегда отделил от тел, спрятав их в укромных уголках мира. Это было наказание, которого никто прежде не осмеливался применять. Но едва заклятие свершилось, как Мерлин понял, что Селена и Шамиль даже не пытались остановить его по определённой причине. Пока бой бушевал вокруг, они успели спрятать своих детей — двух сыновей, столь надёжно, что о них с тех пор не слышал никто. Беды на этом не закончились. Перед своей последней схваткой Селена успела наложить проклятие на их семейное поместье, которое исчезло вместе с армией Мерлина. Говорят, поместье рода Бидгрейн растворилось во времени и пространстве, и никто больше не мог его найти. Даже последняя ученица Мерлина, юная и тихая Хлоя, пыталась отыскать своего пропавшего учителя. Но поиски не увенчались успехом. Вместе с Мерлином и армией исчезли и без вести пропавшие сыновья Селены и Шамиля. С тех пор история рода Бидгрейн стала легендой. Тайна семьи и исчезнувшего поместья оставалась нерешённой, а каменные тела чародейки и её мужа навечно остались напоминанием о том, как жадность и амбиции могут обернуться против своих хозяев.