ꜱɪxᴛᴇᴇɴ

В доме царит настоящая суматоха. Мама, торопливо наводя порядок в нашем и без того скромном жилище, нервно посматривает на часы, словно опасаясь, что стрелки вот-вот оживут и укусят её. Ожидание мистера Голда наполняет воздух напряжением. Сегодня мама выглядит особенно нарядно: её атласное платье до колен, тщательно уложенная причёска и аккуратный макияж подчёркивают её волнение. Даже Малкольн надел не свои привычные майку и спортивки, а тёмные шорты до колен и белоснежную рубашку с красной бабочкой. Казалось, каждый из них старается быть идеально готовым. Мама мотается по дому, нервно ожидая мистера Голда, а Малкольн, лёжа на полу перед телевизором, рисует масляными мелками. Никто из них даже не замечает тёмных пятен крови на полу или моего бестелесного тела, сидящего в углу. Я болезненно сжимала рану на предплечье, стараясь подавить боль. Сколько времени я провела в этой позе, я уже не могла сказать. В тот день... Тогда, совершенно неожиданно, в наш дом явился мистер Голд. Я и представить себе не могла, зачем он пришёл. Просто из любопытства последовала за ним, стараясь не попадаться на глаза, но когда он достал тот странный артефакт, внутри всё похолодело. Моё сердце замерло, и кровь застыла в жилах: он меня увидел. Впервые за долгое время я ощутила страх. Он холодными цепями опутал моё тело, парализовал мысли. Я почувствовала себя беспомощной, отчаянно беспомощной, и сделала единственное, что пришло в голову, сорвалась с места и бросилась бежать. Но самым жутким было то, что мистер Голд даже не пытался меня догнать. Он знал, что мне некуда деться. Знал, что поймать меня для него – не труд, а лишь вопрос желания. В голову не пришло никакой другой идеи спасения, кроме как пересечь «черту». Исчезнуть, чтобы хотя бы на время спрятаться от него, уснув на несколько дней. И, кажется, судьба была на моей стороне. В дом вернулись мама и Реджина, их внезапное появление спугнуло мистера Голда. В тот момент я едва не заплакала от облегчения. Впервые за долгое время я почувствовала счастье. Мама и Реджина сразу поняли, что это всё его рук дело. Но радость оказалась недолгой. Реджина... Она внимательно осмотрела мандрагору и, похоже, сразу всё поняла. Поняла, почему я до сих пор не могу проснуться. Но она не сказала ни слова. Вместо этого она осторожно приложила свою ладонь к моему лбу. И тут... пронизывающая боль, словно удар молнии, сбила меня с ног. Я закричала. Громко, отчаянно, до хрипоты. И тут же рухнула на пол, обессиленная. Мне казалось, что Реджина услышала мой крик, но она не остановилась. Она продолжала – безжалостно выворачивала мою душу наизнанку, причиняя невыносимую боль. Слёзы градом текли из моих глаз. Я пыталась закричать, но звуки застревали в горле. Тянулась к ней рукой, моля безмолвно остановиться. Но Реджина не слышала. Она продолжала. Её прикосновение будто острым скальпелем вспаривало каждый нерв, медленно, хладнокровно разрывая меня на части. Я уже не знала, что со мной происходит, когда внутри что-то сломалось. Просто сломалось. Боль пробудила зверя, и я, не понимая себя, набросилась на Реджину. Помню только одно: внутри меня кипела жажда разорвать её на части. Чтобы она почувствовала ту же боль, которую чувствую я. Но я не успела ничего сделать - лишь схватила её за запястье. А потом... Всё оборвалось. В следующее мгновение кто-то грубо отбросил меня за предплечье. Удар был резким, словно лезвие ножа. И вот я расплывчатая, мерцающая, как перегоревшая лампочка, оказалась припечатанная к стене. Я больше не могла исчезнуть. У меня совсем не осталось сил. Кровь медленно проступала из раны на предплечье – фантомного и настоящего тела. Боль отдавалась тупой, пульсирующей волной. Постепенно ко мне вернулось осознание, и, лежа обессиленной у стены, я поняла с ужасом: я чуть не убила мамину подругу. Самое горькое в этой ситуации – осознание, что я не знаю, выживу ли или умру, а потому мне ничего не оставалось, кроме как смотреть затуманенными глазами, как мама первым делом бросилась утешать Реджину. Никто даже не обратил внимания на рану, моего физического тела, пока к нам не пришли врачи. Они перевязали тело, но это касалось лишь физической боли. А я осталась один на один со своей внутренней раной, зияющей куда глубже. Оставшись в одиночестве, невозможно было не предаваться размышлениям. Разве это была сама Реджина? Нет, не она. Это была другая душа, живущая внутри неё. Реджина беременна. Девочкой. Если бы мне не было так больно, я, наверное, хрипло рассмеялась бы над этим. Может, я должна была разозлиться на то, что эта маленькая жизнь чуть не убила меня. Но нет. Она защищала свою мать. Она защищала себя. Глаз за глаз. Только к ночи, когда все легли спать, я смогла хоть немного прийти в себя. На дрожащих ногах, цепляясь рукой за стену, я попыталась выйти из комнаты. Каждые пять шагов я падала, истощённая и ослабленная. Это было мучительно тяжело. В какой-то момент я просто сдалась и осталась лежать на полу в гостиной. Так и уснула. Сон... Я даже не могу вспомнить, когда последний раз спала. Наверное, в тот день, когда произошла авария. И вот теперь я, не меньше чем мама, с нетерпением жду прихода мистера Голда. После того случая он больше не пытался проникнуть в наш дом, но, несмотря на это, маму тревожило одно: почему я не пришла ни в чей сон. Вчера, после всего, что произошло с Реджиной, мама вернулась домой поздно ночью вместе с Малкольмом. О подготовке к сегодняшнему дню не могло быть и речи, поэтому она суетливо взялась за всё лишь с утра. К тому же, как я поняла, Нэд так и не дал знать о своём прибытии в город, что добавило маме ещё одну причину быть сегодня на взводе. Если не углубляться в события вчерашнего дня, картина сейчас выглядела так: мама ждёт Голда для серьёзного разговора, Нэд исчез, а я, словно бесплотный призрак, борюсь с сумасшедшей болью в предплечье, готовая полезть на стены. Казалось бы, что ещё может пойти не так? И всё же ответ не заставил себя ждать. По всей квартире раздался пронзительный звонок в дверь. Ничего не подозревая, мама, оставив телефон на барной стойке, машинально направилась к двери. Малкольм, отложив свои мелки, поднялся со стула и подошёл к накрытому столу, как будто предчувствуя, что происходит что-то странное. Мама только повернула замок, как с той стороны резким рывком схватились за дверную ручку и толкнули её. От неожиданности она только и успела отшатнуться на пару шагов назад, издав приглушённый вздох. Неожиданно, с дерзкой уверенностью в нашу квартиру ворвались несколько людей в странных балахонах. Их резкость и непрошеное появление моментально заставили меня напрячься. Я застыла, наблюдая, как они входят внутрь, держа в руках длинные деревянные палки, больше похожие на факелы. Пламя на них вспыхивало зловещим светом, будто предвещая беду. Мама тут же отпрянула от них, молниеносно выхватив из подставки для ножей тяжёлый кухонный нож. Её движения были быстрыми, почти инстинктивными, и теперь она направляла оружие на незваных гостей. Малкольн, наш маленький утёнок, с испугом бросился к ней, обняв за ногу, будто прячась от происходящего. – Какого чёрта?! – крикнула мама, её голос звучал твёрдо, но взгляд выдавал панический страх. Глаза метнулись к телефону, оставленному на барной стойке, словно к единственному шансу на спасение. Она судорожно сжала рукоять ножа, дрожащей рукой притягивая к себе Малкольна за плечи, словно стараясь убедить и его, и себя, что она сможет защитить нас. – Убирайтесь вон! – закричала она, но её слова, казалось, не достигли странных людей. Они словно даже не услышали её угроз. – Я вызываю полицию! Мама продолжала кричать, надеясь запугать этих... Как их назвать? Людей? Или нечто большее? Я боялась не меньше её. Сердце бешено колотилось, дыхание сбивалось. Я видела, как глаза Малкольна округлились от ужаса. Он прижался к маме, дрожа, с трудом удерживаясь от слёз. Я судорожно пыталась найти хоть какой-то выход. Мысль мелькнула, будто я могла бы увидеть мистера Голда у окна. Может, он заметил бы нас и помог? Но голова не слушалась, мысли спутались, как старые узлы, которые не развязать. В гостиной царит хаос. Люди в балахонах нашёптывали что-то на незнакомом, пугающем языке, их шёпот казался тяжёлым, будто воздух вокруг них становился плотнее. Мама, размахивая ножом, пыталась прогнать их, хотя я видела: она едва держится на грани. Малкольн цеплялся за её ногу, его коленки дрожали, готовые подломиться. А я? Я, будто тень, бесплотное существо, едва способное стоять на ногах, чувствовала, как всё внутри переворачивается. И тут раздалось нечто, что сломало эту тонкую грань реальности: – Разберитесь с девчонкой, – спокойно произнёс женский голос. Эти слова, произнесённые с холодной решимостью, будто включили механизм ужаса. Факелы в руках людей вспыхнули ярче, пламя стало ослепительным, пугающим. Люди в балахонах сделали шаг вперёд, и мама, мгновенно поняв, что они хотят, бросилась вперёд, преграждая им путь. Она размахивала ножом, её лицо было искажено страхом и яростью. – Беги через пожарную лестницу! – закричала она Малкольну, и в следующий момент я услышала быстрый топот детских ножек. Он, не раздумывая, побежал вглубь квартиры, подчиняясь маминым словам. Я стояла, растерянная, охваченная ужасом. Даже в своём странном полубесплотном состоянии я чувствовала, как холодный страх сковывает меня, проникая в каждый нерв. На мгновение моё внимание привлекла женская фигура в дверном проёме. Я успела увидеть только её профиль – миловидные черты лица, глаза, горящие странным светом. Но её образ тут же исчез, когда я услышала топот маленьких ножек. Это был Малкольн. Он, как приказала мама, побежал, исчезая вглубь квартиры, спасаясь от того кошмара, что теперь был в нашем доме. Как в далёком детстве, с горечью и ужасом я снова услышала звон разбитой посуды и истошный крик мамы. Незваные гости яростно крушили всё вокруг, раздавался грохот, ломались стены привычного мира. Мои собственные страдания мгновенно потеряли всякое значение — всё, что теперь имело значение, это безопасность моего младшего брата. Игнорируя боль, терзающую тело, я бросилась за ним, сжимая раненую руку так крепко, что почти не осознавала своих действий. Братик, словно ведомый инстинктом, бросился в мою комнату и захлопнул за собой дверь. Сзади раздался новый крик мамы — пронзительный, леденящий кровь, заставивший меня остановиться и обернуться. Но вместо неё я увидела тень. Она в балахоне, ее присутствие кажется воплощением самого ужаса. Сердце замерло. Холодный страх разлился по венам. Стараясь держаться, я, опираясь на стену, последовала за братом, надеясь, что он сможет спрятаться или сбежать. Но, добравшись до комнаты, я увидела, что малыш отчаянно трясёт меня за руку, пытаясь разбудить. — Эммочка, пожалуйста, проснись! — всхлипывал он, в его глазах блестели слёзы. — Спаси нас, как тогда на ферме! Прошу, Эмма! Чудовище вернулось! Спаси как во сне! Эмма! Вместе с ним я увидела тёмный дым, просачивающийся сквозь щели в двери. К несчастью, по запаху гари понимаю, что это дым от огня. Страх захлестнул меня. Я слишком хорошо понимала, что делать, — но не могла. Слёзы градом катятся по щекам, сжимая горло удушающей безысходностью. Моё сердце — это так называемое "избранное" сердце — казалось ненужной, бесполезной вещью, которое ни разу толком мне и не пригодилось. Хватаясь за голову, я пыталась не думать о гуле, который всё громче окружал нас, не замечать запах гари и треск пламени. Но ничего не получается. Дверь с грохотом распахнулась, и в комнате появилась она. Женщина. Фея. Я уже видела её. Её лицо было жестоким, равнодушным, её глаза не видят в нас людей. В руке она держит факел, коптя потолок чёрным дымом. Я рухнула на колени, сжимая раненую руку и, сжав зубы, молила всевозможные силы дать мне хоть каплю могущества, хоть тень надежды, но в ответ — лишь пустота. Никаких чудес. Только ужасное осознание: наши жизни для неё — ничто. Малкольн не сдался. — Убирайся! — закричал он, срывая голос, и сквозь слезы бросился на неё. Его отбросили, но он снова вскочил. — Уходи! Вон! Вон! — кричал малыш, цепляясь за ногу феи. Я всё слышала, но оставалась беспомощной. Бесполезной. Я словно онемела, не в силах пошевелиться. Крик, дым, отчаяние, крики брата, стонущие звуки мамы — всё это смешивалось в хаос. И я не могла ничего сделать. Сквозь слёзы я подняла взгляд на фею. Она пошатнулась, наткнувшись на комод, и всё с него с грохотом свалилось на пол. Среди упавших вещей оказалась книга, которая открылась у моих ног. Сначала это была просто книга. Но затем, чтото вдруг в воздухе поменялось, словно прошлась невидимая волна всколыхнувшая воздух. Страницы вдруг наполнились золотистым сиянием, которое становилось всё ярче. Они переворачивались сами собой, пока не остановились на изображении массивной деревянной двери. Замочная скважина засияла светом, почти ослепив меня. А потом произошло что-то невероятное. Я почувствовала, как меня поглощает это сияние, утягивая прочь из кошмара. Всё остальное исчезло, растворившись в этом золотом вихре.

╼⊳⊰𖤍⊱⊲╾

Сквозь плотную пелену мрака до ушей Анники едва доносится обеспокоенный голос сына. «Мама! Мама! Проснись, пожалуйста!» голос Малкольна становится всё отчётливее, громче, пока не становится якорем, тянущим её из бездны. Именно он прорвал вязкую темноту. Постепенно возвращаются звуки, запахи. Первым в нос ударяет приторный запах гари, от которого мгновенно подкатывает тошнота. Но всё это — лишь слабое эхо того, что настигло её дальше. Боль. Жуткая, всепоглощающая боль вырывает женщину из безразличного забытья в жестокую реальность. Тыльная сторона ладоней и шея — словно кто-то живьём содрал с них кожу. Эти участки пульсируют настолько адской болью, что кажется, вся кожа готова лопнуть. Жгучая волна разливается по телу, пронзая каждую клеточку. Из глаз хлынули слёзы. До слуха доносится странный звук — резкое, тяжёлое, учащённое дыхание, переходящее в еле различимое поскуливание. Лишь спустя мгновение, долгий, будто вечность, до затуманенного сознания мисс Кингсли доходит: эти жалкие, болезненные звуки издаёт она сама, словно подстреленная собака. С трудом разлепив свинцовые веки, сквозь спутанные пряди волос Анника замечает, как пол, вымазанный в копоти, осколках стекла и остатках еды, блестит в тусклом свете. Это все стекла. Леденящий холод под кожей разливается от соприкосновения с грязным, испещрённым трещинами покрытием. — Мамочка? Ты слышишь меня? Мама! — захлёбываясь от рыданий, Малкольн продолжает звать. Его голос становится надрывным, полным отчаяния. Он пытается докричаться до матери, которая сейчас выглядит как сломанная кукла с выбитыми шарнирами. Тяжёлое, рваное дыхание — единственное, что остаётся для малыша признаком жизни матери. Единственная надежда, что она вот-вот откроет глаза, крепко обнимет и скажет, что всё это — просто дурной сон. «Я в порядке. Не плачь, сынок, всё хорошо», — хочется сказать, но слова застревают в горле комом, не желая выходить наружу. Слёзы, горячие и обжигающие, неспешно скатываются по её лицу, пока она, превозмогая рвущую изнутри боль, пытается пошевелиться. Попытка согнуть руку приносит странное ощущение, будто конечности больше ей не принадлежат. Всё тело не слушается. Едва подвинувшись, она с трудом подтягивает к себе дрожащие, безжизненные руки и делает ещё одну попытку — подняться. Руки дрожат так, что почти ничего не держат, но, превозмогая всё, Анника, опустив голову, с усилием поднимается. В тот же миг Малкольн срывается на неё, обвивает её руками, прижимается к груди. Он плачет крупными, крокодильими слезами, задыхаясь между словами: — Мамочка... я так боялся! Я думал... ты больше не проснёшься! — Сыночек... — выдыхает она хрипло, едва дыша. Собрав последние силы, она тянет дрожащую руку к его щеке, осторожно, словно боясь, что он растворится в воздухе, касается ладонью его лица. Пальцы, ледяные и изнывающие от боли, ощущают тепло, живое тепло её ребёнка. Её взгляд всё ещё мутный, расплывчатый, но даже в этой тьме она различает черты его лица. — Эмма... Что случилось?.. — слова даются с трудом, каждое — словно удар молота по её телу. Мысли путаются, их приходится вытаскивать из глубин сознания по кусочкам. Но одна мысль выжигает всё вокруг: «Что с Эммой?» Глаза постепенно фокусируются, и в тусклом свете фонаря с улицы Анника видит, во что превратилась её квартира. Всё перевёрнуто, изуродовано. На полу — груды мусора, битое стекло, остатки посуды. Разбитые окна зияют в темноту. Она переводит взгляд на сына. И только сейчас, когда страх постепенно сменяется ясностью, замечает небольшие ссадины на его теле. — Та тётя пошла за мной! К Эмме! — шмыгая носом и жестикулируя, мальчик торопливо и сбивчиво рассказывает. — Я её защищал, а она меня вот так! А я её вот так! А потом она — вжух! — вылетела в окно. И книга кааак засветилась! — Говоришь, книга засияла? Малкольн резко замирает, взгляд его становится испуганным. Он только успевает пискнуть, прежде чем спрятаться за спину матери. От этого внезапного движения Анника едва не до крови прикусывает губу, чтобы сдержать крик. По её щекам скатываются новые слёзы, но не от боли, а от накатившего страха и непонимания. Анника думала медленно, словно её разум продирался сквозь вязкий туман. Не сразу она поняла, что слышит голос мистера Голда, лишь сейчас замечая, как он выходит из тёмного коридора, уверенно и по-хозяйски оглядывая разрушенную гостиную. Его взгляд скользил по обугленным стенам, разбитым стеклам и валявшимся на полу обломкам, будто он прикидывал стоимость ущерба. Мистер Голд остановился напротив матери и сына. Даже в полумраке Анника может различить тень раздражения на его лице. Малкольн всё ещё плачет, прижимаясь к ней всё сильнее, как к спасательному кругу, в то время как сама женщина едва держалась, чтобы не потерять сознание. Мужчина вздохнул, стараясь подавить раздражение. Всё пошло не так, как он планировал этим вечером. Его тщательно продуманные планы разрушили незваные гости, и теперь любые попытки понять, что произошло, осложняются рыданиями ребёнка, который никак не может унять слёзы. Стараясь сохранить хладнокровие, мистер Голд сложил ладони лодочкой, закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться. В памяти он оживлял добрые воспоминания, связанные с Бэйфаэром, чтобы призвать заклинание. На миг между его ладонями мелькнул золотистый свет, а затем из них вылетели удивительные золотые бабочки. Эти магические существа, будто сотканные из чистого золота, разгоняли мрак вокруг себя, мягко мерцая. Они завораживали, словно гипнотизируя своим светом, и медленно приближались к Аннике и Малкольну. Едва касаясь их ран, бабочки садились на обожжённые участки кожи, испуская тепло. Женщина почувствовала, как адская боль в миг утихает, словно исчезает вместе с этими эфемерными созданиями. Бабочки растворялись в воздухе, забирая страдания с собой. Анника судорожно вдохнула, когда боль наконец стихла. Сознание, ранее затуманенное мучением, вновь прояснилось. Однако для её сына это оказалось слишком — малыш внезапно потерял сознание. Он осел на её коленях, мирно сопя, будто погрузился в глубокий, исцеляющий сон. Анника ошеломлённо смотрела на своего сына, не в силах вымолвить ни слова. Она подняла взгляд на мистера Голда, который, казалось, вообще не обратил внимания на происходящее. Он стоит, всё так же нахмурив брови, ожидая ответа на свой вопрос. — Эмма... Она в порядке? — наконец выдавила женщина дрожащим голосом, не сводя глаз с мальчика и машинально поглаживая его светлые волосы. Мистер Голд ответил коротко, сухо, без намёка на сочувствие: — В полном. Анника выдохнула с таким облегчением, словно гора упала с её плеч. Её тело ослабло, а мысли, наконец, вернулись к реальности. Однако осознание того, через что они только что прошли, ударило сильнее боли. «Нас хотели убить», — пронеслось у неё в голове. Женщина опустила голову, не в силах сдержать слёзы. Они крупными каплями стекают с её лица, падая на израненные ладони, оставляя солёные следы на повреждённой коже. — Спасибо... вам... — едва слышно произнесла она, стараясь спрятать своё лицо. Мистер Голд приподнял бровь, слегка насмешливо улыбаясь. — За что именно? — За то, что спасли нас, — выдохнула она, не поднимая глаз. На этот раз он позволил себе рассмеяться — коротко и сухо, словно этот момент доставлял ему едва уловимое удовольствие. — С чего вы решили, что это я? — его голос звучал с насмешкой. Голд присел на одно колено, приблизившись к женщине. Его улыбка стала шире, когда он протянул руку и кончиками пальцев приподнял её голову, заставляя встретиться взглядом. — Это сделали вы, мисс Кингсли. Я же просто пришёл в назначенное время. - Эти слова ударили сильнее, чем она могла ожидать. — Я ведь предупреждал вас о надвигающейся буре, — продолжает он, наслаждаясь её ошеломлённым видом. — Если бы вы только приняли моё предложение обучить вас магии... Его слова пробудили в ней воспоминания: тот момент, когда по её воле ножи взлетели в воздух, чтобы защитить её семью. Она вспомнила, как её руки обожгло в попытке отбиться, как факел обжёг её шею... и как странная волна зелёного света вырвалась из неё в самый отчаянный момент. Он прав. Голд был прав с самого начала. Если бы она не упрямилась и согласилась обучаться магии, она бы смогла защитить своих детей. А теперь — её семья едва не погибла из-за её страха. Анника крепче прижала сына к себе, чувствуя, как боль, не физическая, а душевная, разрывает её изнутри. — Мистер Голд... — начала она, но голос звучал безжизненно, словно она утратила способность выражать эмоции. — Если вы сделали что-то с Эммой... убейте меня сразу. Иначе я заставлю вас пожалеть, о том что не сделали это сразу... Мужчина лишь качнул головой, отмахиваясь от её слов: — Не несите бред. Я бы не успел. Ваш сын, между прочим, до последнего защищал сестру и не позволял мне к ней приблизиться.- Её сердце сжалось, когда он произнёс эти слова. Она не знала, верить ему или нет, но теперь было ясно одно: у неё нет выбора. Мистер Голд протянул ей руку. — Решайте, мисс Кингсли: либо вы идёте под моё крыло, либо остаётесь в этих руинах в ожидании, когда они снова за вами придут. В следующий раз ваши дети могут остаться сиротами. Анника посмотрела на его ладонь. Её решение было очевидным. — Я принимаю ваши условия, мистер Голд, — твёрдо сказала она. Хотелось бы мистеру Голду порадоваться тому, что женщина, хоть и с запозданием, приняла его условия. Но мысли его упорно кружили вокруг одного: когда книга вновь появится. Мужчина был уверен, что вчерашний визит не остался незамеченным — Реджина наверняка уже обо всём догадалась. А это означало, что вскоре исчезновение младшей Кингсли станет очевидным для всех. Тогда неизбежен новый скандал, ведь все подозрения падут на Тёмного мага. Но сейчас главное — помочь семье Кингсли. Голд предложил Аннике временно воспользоваться его домом, а затем сам отвёз Эмму и Малкольма в свое логово. Анника должна была последовать за ними, собрав всё необходимое. Отель «Бабушки» сейчас точно закрыт — в её кафе идет большое торжество в честь выписки Филиппа Симонса из больницы. Семейство Симонс устроило праздник, и все, половина города точно, там. Было не время беспокоиться о том, что дети останутся наедине с боссом, ведь сейчас только мистер Голд мог их защитить. Боль от ожогов постепенно возвращалась, но в сравнении с тем, что творилось в душе Анники, это было ничем. Голд, несмотря на свою неизменную трость, без особого труда поднял Эмму на руки и донёс до машины, затем вернулся за Малкольмом. Невозможно передать, как сжималось материнское сердце, наблюдая за тем, как автомобиль босса постепенно исчезает из виду, словно растворяясь в вечерней мгле. Это расставание всего на пару часов, но почему-то на душе скребли кошки. Пока машина не скрылась за поворотом, Анника стояла неподвижно, сжав плечи, словно каменная статуя. Лишь собравшись с силами, смогла заставить себя двинуться с места. Чувствуя тяжесть в груди, она нехотя поднималась по ступеням к чужой теперь квартире. Ещё недавно этот дом был таким родным. Казалось, ничто не нарушит семейную идиллию, наполненную детским смехом. А теперь это лишь руины. Почти вся квартира выгорела, превратившись в жалкое подобие свалки. Остался последний лестничный пролёт, когда взгляд женщины зацепился за слабый блеск у обгоревшего порога. Подумав, что это мог быть нож, случайно отлетевший в сторону, Анника подошла ближе и поняла, что ошиблась. Это была не просто безделушка, а серебряная брошь с тёмно-розовой розой в центре. Она не могла вспомнить, откуда ей знакома эта вещь. Подняв брошь, принялась разглядывать её. Первая мысль — принадлежит Голду. Может, подарок для Белль? Но тогда почему без упаковки? Переступая порог опустевшего дома, Анника почти машинально отложила украшение на стол в едва уцелевшей кухне. Затем, собравшись с мыслями, медленно направилась в ванную. Она надеялась, что туда огонь не добрался и аптечка осталась цела. Не чувствуя себя в безопасности, подняла с пола грязный нож и крепко сжала его в ладони. Щёлкая выключателями, женщина пыталась развеять тьму хотя бы светом, но электричество не работало. Она шла, ориентируясь на ощупь, стараясь двигаться как можно тише — вдруг злоумышленники ещё вернутся? Нащупав в шкафчике пластиковую корзинку с лекарствами, Анника вернулась в гостиную и села у окна, чтобы случайно не перепутать мазь от ожогов с согревающим средством для мышц. Её платье давно пришло в негодность, но сейчас это волновало меньше всего. Без задней мысли она ногой сдвинула в сторону осколки стекла и уселась прямо на грязный пол. В открытое окно врывается холодный ветер, пробирая до дрожи, словно напоминание о том, что произошло. Небрежно нанеся мазь, женщина перебинтовала обожжённые руки, разрезая повязки тем самым ножом. Но даже установив владельца броши, она не могла избавиться от чувства, что что-то упускает. И всё же один вопрос не давал покоя — кто же так жестоко решил уничтожить её семью? Это было запланировано? Ждали, когда Нэда не будет дома? Но за что? Да, она не пользовалась особой популярностью в городе, но ведь не до такой же степени, чтобы их убивать. Пытаясь разобраться, кто мог так с ними поступить, Анника лихорадочно искала в памяти хоть какие-то предпосылки. Им не угрожали. Не было серьёзных конфликтов. Никто не желал им смерти... Но ведь подобное уже случалось. С Малефисентой. Её дом тоже сожгли. Лилит чудом выжила, а её мать — нет. Но Малефисента была сильной ведьмой, в её уничтожении был смысл. А что насчёт семьи Анники? Они даже не вмешивались в эти бесконечные героические распри. Хотелось бы сказать, что жили тихо и мирно... но, конечно, враги у неё были. И на первом месте этого списка — Аврора Симонс. Как только мысль об этом пронеслась в голове, её рука дрогнула. Симонс. Эта брошь не принадлежит Голду. Она поспешила с выводами, решив, что роза — это символ Красавицы и Чудовища. Но когда Аврора погрузилась в столетний сон, ее замок был окутан шипами роз. Эта брошь принадлежит Авроре Симонс. Пролистывая в памяти все их встречи, Анника вспомнила, как видела этот аксессуар, когда Аврора явилась в участок Дэвида, чтобы оправдать свою нерадивую крёстную-фею. — Тварь, — невольно вырвалось, чувствуя как внутри все закипает от такой дерзости. Нож в её руках резко опустился, со звоном ударившись о пол. Но уже в следующую секунду, сжав губы, женщина снова натянула бинт, стягивая его потуже. Растерянность Анники незаметно переросла в гнев, разжигая в ней жажду мести. Если Аврора позволила себе вершить чужие судьбы, то почему бы Аннике не поступить также? Как она могла решиться на такое? Ведь сама мать троих детей, и с чистой совестью обрекла Кингсли и её детей на мучительную смерть, пока сама празднует выздоровление мужа с половиной города! Невольно сквозь слёзы вырвался смешок. Теперь всё встает на свои места. Они специально устроили торжество, чтобы обеспечить себе алиби. Даже если Анника предьявит брошь как доказательство, все лишь покачают головами, не поверив. Слёзы, обжигающие щеки, казались способными прожечь пол, настолько в них сосредоточен весь гнев на мир и его обитателей. Как только они могли допустить подобное? РУки дрожат от желания схватить Аврору Симонс и раз за разом ударить её головой о стену, прежде чем бросить на пол и избить до получсмерти, пока гнев не утихнет. Разум подсказывает, что это противозаконно и последствия будут соответсвиющими, но молчать было невыносимо. "У тебя ведь юридическое образование!" - Словно змей исскуситель,в голове звучит соблазнительнный голос желаний. - "Кому как не тебе знать, что можно делать, там где нельзя" упорно стараясь игнорировать соблазнительнные мысли. В этом всё радует лишь то, что огонь не добрался до кладовой. Нащупав дорожную сумку, мисс Кингсли начала бросать в неё вещи без разбора. Движения резкие и агрессивные. Хочется ворваться на торжество и рассказать всем о случившемся, но это кажется безумным. Противореча собственным желаниям, Анника пытается отговорить себя от дерзких мыслей, убеждая себя воздержаться и постепенно собирать доказательства против Симонс. "Будешь молчать? Это твоя извечная позиция - закрыть рот и глаза, притворяясь, что всё в порядке" - подтачивает внутрений головс, который женщина упорно пытается игнорировать. Теперь же у внетреннего голоса совсем друга тактика, вместо соблазнительнных идей, начинает давить. Сложив вещи в две сумки, Анника, прихватив разбитый телефон и брошь, поспешила вниз. Быстро погрузив всё в машину, она села за руль и нажала на газ, пытаясь игнорировать внутренний голос. "НУжно вызвать Дэвида" - Словно мантру повторяет женщина, пытаясь всё сделать в рамках закона. Не сводя взгляда с дороги, параллельно дрожащей рукой пытается дозвониться до горе-отца. Пусть шерифф сам осмотрит место преступления и начнёт официальнное раследование. Но сколько бы женщина не набирала отца, он всё время вне зоны доступа. С каждым новым ответом от оператора, который опеващает, что абонент не может ответить, сердце всё сильнее сжимается от чувства беспомощности. Слёзы градом скатываются с глаз, от злости, что в такой ответсвенный момент названный отец не может даже просто поднять чёртову трубку. Руки всё чешутся, чтобы повернуть руль и поехать к находившемуся наподалёку кафе "у бабушки", но погляжывая на находящуюся на торпеде брошь, она до последнего пытается отогать злостные мысли, которые, казалось, нашёптывает сам дьявол. "Ну же, давай! Промолчи, как ты обычно это делаешь! Дай им зелёный свет снова вытирать ноги об тебя и твоб семью!" Хотелось утешить себя тем, что она не проглатывает это зверское нападение, а тихо готовит месть на потом, но мысли неотступно мельтешат в голове. "Нет уж, хватит. И без того всю жизнь молчала!" - быстро, через зеркало заднего вида убедившись, что сзади нет машин, Анника со скрипом шин, резко повернула руль, увеличивая скорость. Руки дрожат, не в силах отойти от шока. С глаз горячими каплями скатываются слёзы, пока внутри всё переворачивается от неверия, что наконец она может дать отпор обидчикам и заявить о себе всем этим больным ублюдкам. Да, вид сейчас не самый презентабельный: на лице ожог, платье грязное, местами порванное, руки перебинтованы, волосы растрёпанны, макияж размазан, глаза красные и опухшие от слёз, а пятна крови словно изюминка на всём этом. Нет уж! прямо сейчас, без всяких сожалений, она заявится на это чёртово событие и омрачит прздник! Пусть все знают правду о том, кто на самом деле стоит за этим всем! Быстро добравшись до уютного кафе, освещённого мягким светом гирлянд в виде лампочек, Анника ощутила едва уловимое, но почти осязаемое тепло уюта, окутавшее заведение. Сквозь большие окна она увидела множество радостных лиц, среди которых были и те, кто просят называть себя родителями. Официально, это мероприятие устроено для всех тех, кто пострадал от проклятья Евра, но все и без того знают, что на самом деле, весь праздник только в честь одного Филиппа. Кровь вскипела от злости. Все эти люди беззаботно веселятся, пока она отчаянно пыталась дозвониться до названного отца! Если бы не мистер Голд, Анника даже не уверена, что смогла бы встать на ноги, не говоря уже о том, чтобы перевязать ожоги. С грохотом распахнув дверь, намного громче, чем планировала, она мгновенно привлекла к себе внимание всех присутствующих. Весёлые разговоры резко стихли, сменившись шёпотом и шокированными взглядами. В воздухе повисли приглушённые вздохи, кто-то даже выронил бокал — звон разбившегося стекла прозвучал особенно резко в наступившей тишине. Не обращая внимания на ошарашенные лица, Анника, проигнорировав колкие взгляды, впилась своим в женщину, находившуюся напротив, — Аврору Симонс. Та нахмурилась, не понимая, в чём дело, и с лёгким беспокойством положила ладонь на плечо мужа. Филипп выглядел не до конца оправившимся, он по-прежнему сидит в инвалидной коляске, ещё недавно принимая поздравления, но теперь его лицо исказилось в недоумении. — Извините, я немного опоздала, — обратилась к гостям женщина, не отводя взгляда от Авроры. Её голос звучит ровно, но в нём сквозит холодная ярость. — Так уж вышло, что сегодня в моём доме тоже должен был состояться ужин... но неожиданно нас с детьми попытались убить. Она тихо рассмеялась, но смех этот прозвучал неестественно, натянуто, словно скрип ржавого лезвия по стеклу. Губы исказила кривая усмешка, больше похожая на болезненную гримасу, а в глазах вспыхнуло что-то тревожное, зловещее. — Она с ума сошла. Чокнутая! — краем уха уловила Анника чей-то испуганный шёпот, но ей плевать. После этой адской ночи ничего уже не имело значения. Пусть даже снова натравят на неё органы опеки или что-то похуже — в этот раз она будет куда жёстче в своих действиях. — Вы только посмотрите на её внешний вид! Она кого-то убила? — Совсем сбрендила! Вот что бывает с теми, кто водится с тёмным магом... Гул голосов усиливался, пронизывая зал сотнями испуганных, возмущённых и осуждающих взглядов. — Анника, всё в порядке? — обеспокоенно спросил мужчина Симонс, искренне не понимая, что происходит. Кингсли даже не шелохнулась. Её взгляд по-прежнему прикован к Авроре. Симонс заметно напряглась, не зная, чего ожидать от такой взбалмошной, потерявшей контроль над собой женщины. — Не припомню, чтобы мы отправляли тебе приглашение, — хмуро произнесла она, глядя на израненное лицо Анники. В голосе звучит жёсткость, но в глазах вспыхнула тень сомнения. — Зачем пришла? Она держится уверенно. Ведь она-то точно знала, что не прикасалась к семье Кингсли. Не станет же она вестись на эти дешёвые провокации? Вполне вероятно, что Анника сама себе нанесла все эти увечья, чтобы изобразить жертву... Но нет. Сегодня Аврора на это не купится. — Всего-то... в твои бесстыжие глаза посмотреть хотела, — криво усмехнулась Анника. Аврора почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она встретилась с её взглядом — и сердце болезненно сжалось. Эти суженные зрачки... эти едва заметно подрагивающие губы... Кингсли явно была не в себе. Аврора украдкой посмотрела в сторону детей. Сестры испуганно жмутся к старшему брату, не сводя глаз с Анники. — Прими мои поздравления, Аврора. Ты на славу постаралась устроить праздник, — в голосе Анники прозвучала ядовитая насмешка. — Главное теперь — цени каждую минуту, проведённую со своей семьёй... Потому что я клянусь тебе... - Она сделала угрожающий шаг вперёд. Аврора выпрямилась, гордо расправив плечи, готовая ко всему.— Я заставлю тебя пожалеть о случившемся, — прошипела Кингсли, и её голос прозвучал почти змеиной угрозой. — Каждую ночь ты будешь сожалеть о том, что я выжила. Я отниму у тебя все чем ты так дорожишь, семью, власть, репутацию, с удовольствием наблюдая как ты будешь мучится, понимая, что не в силах что либо исправить. Руки сводит от дрожи. Так и хочется схватить эту муку прямо сейчас, сомкнуть пальцы на ее горле и сжать до хруста. Одно простое движение - и больше никаких проблем. Но, несмотря на эту жгучую жажду мести, Анника из последних сил сдерживается. Для такой твари смерть - слишком легкий выход. Она должна страдать. Должна жить и видеть, как один за другим покидают ее дети, пока не поймет, что осталась совершенно одна. — Анника, давай успокоимся, — вступил в разговор Филипп, но Кингсли даже не удостоила его взглядом. Её глаза, полные холодной ярости, неотрывно смотрели на Аврору. — Я более чем уверен, что это какое-то недоразумение... Внезапно что-то блеснуло в руках Анники, прежде чем она швырнула этот предмет и со звоном ударилось о кафель. В зале раздался вздох удивления, за ним — взволнованный гул перешёптываний, наполненных ахами и охами. -Недоразумения не оставляют свои семейные броши на месте преступления,- сухо чеканит Анника, наблюдая, как лицо Авроры стремительно теряет краску. Симонс смотрит на знакомую вещь с ужасом, ее глаза округляются, а губы слегка дрожат. Кажется, еще немного - и она лишится чувств. - Помни мои слова, Аврора,- голос Анники звучит низко, угрожающе. - От меня тебе не скрыться. Даже в могиле я тебя достану. - Прошипев последние слова, она резко разворачивается и направляется к выходу. Всё кончено. Но... Она останавливается. Внутренне решение приходит мгновенно. Разворот - и ее кулак со всей силой врезается в щеку Авроры. Глухой удар, вскрик - и та, охнув, валится на пол, прижимая ладонь к вспыхнувшей болью щеке. - Это за Эмму и Малкольна.- Бросает Анника, выпрямляясь. - Теперь всё. Радует только одно — праздничная атмосфера нарушена. Своим скромным "подарком" Анника посеяла сомнения в окружении Авроры. Сплетники есть всегда и везде, и они явно не упустят такой шанс. Уже завтра начнут копать, выискивать подробности, а слухи разлетятся по городу, обрастая новыми подробностями, преувеличениями и домыслами. Когда Анника выходит на улицу, ей навстречу ударяет ледяной воздух, обжигая кожу, заставляя мелкую дрожь пробежать по телу. Внутри, наоборот, становится легче — будто с плеч упал огромный камень. Она захлопывает за собой дверь так, что звук разносится по улице, как знак — война объявлена. Теперь главное — добраться до дома мистера Голда. К детям. Малкольн... Как он теперь? После всего, что произошло? Магия не всегда может решить проблемы, но Анника отчаянно надеется, что Голд найдет способ помочь. Он должен. Позади раздается звук открывающейся двери, а следом — голос, зовущий её по имени. Анника напрягается, но не останавливается. Ей не нужно больше ни с кем говорить, она не собирается слушать. Еще чуть-чуть — и она действительно свернет шею кому-нибудь из этих лицемерных тварей. Ведь каждый из них мог прийти в её дом, каждый мог поднять руку на её детей. Они все убийцы. Никому нельзя верить! — Анника, стой же! Рывок — и её хватает за руку. Разряд гнева пробегает по телу, и она с силой выдергивает ладонь, резко разворачиваясь. — Чего вам?! — её голос срывается на рычание, взгляд пылает бешенством загнанного в ловушку зверя. — Анника... — мягко позвала Мэри-Маргарет, стараясь привлечь внимание дочери. Анника отчетливо видит: они боятся. Названные родители смотрят на неё с той же тревогой, что и остальные в кафе, с тем же неприкрытым ужасом. Они тоже считали её опасной. В груди нехотя вспыхнуло глухое, мучительное разочарование, но лицо лишь исказила горькая усмешка.— Объясни нам, что происходит, — голос Мэри был полон беспокойства. — Мы очень переживаем. С того самого дня, как Мэри пришла в себя и начала пытаться сблизиться с дочерью, она все сильнее осознавала: Анника ей не доверяет. Эта правда жгла хуже любого огня. В глазах дочери нет ни капли тепла — только темнеющая ненависть, только ледяное отчуждение. И самое страшное, что сердце матери подсказывает: дело этим не ограничится. Анника не обойдется лишь предупреждением. — Да что вы... — сорвалось с губ Кингсли. Ещё одно предательство. Очередное разочарование. Её тело сотрясала дрожь, а слёзы, скатываясь с ресниц, обжигали кожу. Она не хотела плакать. Не перед ними. На лице мелькнула усмешка, полная боли и насмешки одновременно. — Спасибо. Вы уже достаточно помогли, — в её голосе не осталось ни единой теплой нотки. — И тогда, когда я подыхала в больнице, и сейчас. Даже трубку не подняли! - Последние слова срываются в крик, голос рвётся от ярости и отчаяния. Анника чувствует, как гнев накрывает её с головой, затмевая голос разума. Тот слабо твердит, что нельзя срываться на них, нельзя тратить на них силы. Но эмоции... Эмоции бурлят, рвутся наружу, выжигая всё на своём пути. — Надеюсь, ваше веселье стоило жизни ваших внуков! Она видит, как лица Белоснежки и Дэвида бледнеют, как в их глазах мелькает боль, но ей уже плевать. Они ничего не понимают. Они не знают, через что ей пришлось пройти. Их сердца разрываются на куски — ну и пусть. Анника стискивает кулаки так, что ногти впиваются в кожу, с новой силой разгорается боль от ожогов. Губы искусаны до крови, но ей все равно. — Анника... — голос Дэвида звучит тихо, почти шёпотом, но она слышит в нём отчаяние. Оно обрушивается на неё, как пощечина. Во рту становится горько. Анника чувствует, как дыхание сбивается, как с губ срывается тихий всхлип. Она запоздало осознаёт, что кричит на семью. Она должна уйти. Нужно вернуться к детям. — Просто... — голос дрожит, но она заставляет себя говорить. — Оставьте меня. - Слёзы душат, ком в горле не даёт дышать, но она выдерживает их взгляд. — Мы в безопасности... теперь. Сказав это, она отворачивается. Разговор окончен.

╼⊳⊰𖤍⊱⊲╾

В комнате, утопающей во мраке, единственный источник света — прикроватные ночники, отбрасывающие тусклые, зыбкие блики на стены. На стуле из чёрного дуба, словно часть этой тени, застыл мужской силуэт. Свет выхватывает резкие черты лица, но даже в полумраке кажется, что его взгляд способен пронзить насквозь, словно ледяные стрелы. Челюсть сжимается всё сильнее, почти до скрежета зубов. Перед ним — объект ненависти, русоволосая девушка, чья улыбка когда-то заставляла его сердце биться быстрее. Предательница. Мысль, как заевшая пластинка, вновь и вновь проносится в голове. Всё, что от неё требовалось, — оставить себе пыльцу цветка, чтобы феи смогли её спасти. Пока она приходила бы в себя после всплеска магии, Анника должна была присоединиться к Голду. Теперь-то Кингсли никуда не денется, прочно запутавшись в сетях Румпельштильцхена, и всё вроде бы идёт по плану... Вот только Эмма слишком долго не просыпается. Её душа. Она отделилась от тела. Если бы не защита, наложенная ещё в Нетландии, даже фейская пыльца не смогла бы её спасти. Столько дней и ночей она рыдала в подушку, умоляя тень вернуть её обратно, мечтая вернуться в Нетландию. И ради чего? В итоге её душа исчезла, словно её никогда и не было. Этот чертов выскочка Евр... Вечно путается под ногами. Если бы не он, если бы не спутал все карты, сейчас и книга, и душа Эммы принадлежали бы им. Но вместо этого они пропали. Когда Анника, неосознанно выплеснув магию, едва не лишилась жизни раньше дочери, это открыло дверь в библиотеку Мерлина. Анника спасая детей приоткрыла щель. Туда, где прячется оно. Зло из пророчества. Злость разгорается с новой силой. Желание найти этого гадёныша Евра, разорвать в клочья за его бесконечную игру в злодея, едва не берёт верх. И всё же приходится признать — его попытка одним махом убить семью Кингсли только ускорила неизбежное. Анника теперь по уши нуждается в Голде. Но даже осознание победы не приносит удовлетворения. Горечь расползается по венам, а в голове всплывает её взгляд — сосредоточенный, упорный, ненавидящий. Она читала книги одну за другой, отчаянно пытаясь найти ответы. Она хотела убить Малкольма. Её ненависть будоражила кровь, заставляла сердце биться быстрее. Он наблюдал. Он прятался в тени, сдерживал азарт, желая узнать, каким именно образом она попытается его прикончить. Но теперь... Теперь в ней нет даже этого. Теперь он хочет встряхнуть её, заставить снова смотреть на него так же, как раньше. Спрашивать раз за разом, почему. Почему она больше не ищет его? Почему не хочет найти, убить? Почему забыла? Но слова... Какой в них толк, если они будут обращены в пустоту? Он молчит. Руки скрещены на груди, пальцы неосознанно впиваются в ткань черной водолазки. Виснущая в комнате тишина красноречивее любых фраз. Рядом с сестрой лежит её младший брат. Со стороны может показаться, что их тела принесены сюда, словно на алтарь. Как жертвы, ожидающие своей очереди. Отделение души от тела — явление столь редкое, что, по сути, не встречающееся вовсе. Справедливости ради, сам факт, что Эмма выжила после всплеска магии, — уже невозможность, нарушающая все законы. Никто не мог предсказать исход, никто не мог предположить, что всё случится таким образом. Но, несмотря на это чудо, одно остаётся неизменным. Душа не покидает тело просто так. Только если её ничто больше не удерживает в этом мире. Лгунья. Она так отчаянно делала вид, что хочет вернуться в Нетландию. Но на самом деле ей уже давно было наплевать. Эта мысль засела в голове, как заноза, пульсируя глухим раздражением. И всё же... в какой-то мере он даже рад, что Эмма сейчас без сознания. После столь долгой разлуки он не уверен, что смог бы долго на неё злиться. Достаточно было бы ее одного слова — и он бы поверил. Одного взгляда — и он бы сдался. Отпустил бы злость. Непредвиденные обстоятельства, конечно, играют ему на руку. Но отчего-то легче от этого не становится. Если Эмма действительно вошла в библиотеку, значит, вся эта затея была не напрасной. Вопрос в том, сможет ли она выбраться... или же останется пленницей? От этих мыслей внутри что-то сжимается. Разрывает на части. Хочется разом и придушить её, и прижать к себе так крепко, чтобы никогда больше не отпускать. Дни, недели, месяцы — он не мог даже прикоснуться к ней. Только наблюдать. Смотреть, как она улыбается другим. Как смеётся в чьём-то обществе. Как дарит не ему каждую секунду своего внимания. В гробовой тишине раздаётся скрип пола. Малкольм неспешно поднимается со стула, делает шаг вперёд — и оказывается вплотную к её лицу. Как и прежде. Даже когда требовалось всего лишь не вмешиваться, она находила способ угодить в самую гущу событий. Рука непроизвольно тянется к её волосам. Тёмно-золотистые пряди приятно переливаются в свете ночника. Малкольм проводит пальцами по мягким шелковым локонам, позволяя им ускользнуть, словно песок между пальцев. «Красивая» — мелькает в голове с досадой. Но разве красота имеет значение? Что она стоит по сравнению с тем, как её глаза вспыхивают, словно рубины, когда эта чертовка что-то замышляет? Или как она привычно прикусывает нижнюю губу, пытаясь найти ответ на сложную задачу? «Не такая, как все.» Банально. Глупо. До зубовного скрежета избито. Но чёрт возьми, каждое её слово, каждый поступок доказывают, что это правда. Причём тут сердце? Она и вправду особенная. Её смекалка, её извечное любопытство, её невыносимая удачливость... На своём веку Пэн не встречал никого живучее. С его-то картой приключений на заднице. Нужно всего лишь набраться терпения. Нельзя поддаваться нелепым эмоциям. Будто опомнившись, Малкольм резко отдёргивает руку, словно обжёгшись на собственных воспоминаниях. Это всего лишь тело. Пустая оболочка. Но как бы он ни пытался себя убедить, разум всё равно терзают мысли о том, что он чувствовал, когда она была рядом. Ключевое слово — «была». Он сам оттолкнул её. Не трудно догадаться, что её девичий ум рисовал предательство, но всё не так. Как только они достигнут своей цели — всё вернётся. Всё будет как прежде. Это всего лишь временная мера. Так нужно. А сейчас остаётся одно: переждать. Запастись терпением. Выдержать эти временные трудности. И вернуть её обратно.

╼⊳⊰𖤍⊱⊲╾

Добравшись до дома мистера Голда, Анника Кингсли даже не раздумывая, едва услышав от него, где находятся её дети, бросилась к указанной комнате. Дверь распахивается с глухим стуком о стену, нарушая вязкую тишину дома. Сердце на миг замирает. Они здесь. Мирно спят, утонув в мягких подушках. Руки пронзает лёгкая дрожь — ужасающая мысль молнией пронеслась в голове: а вдруг... Обходя стул у кровати, Анника опускается на колени перед младшим сыном. Осторожно, с затаённым страхом прижимает ухо к его маленькой груди. Тук-тук... Глухой ритмичный стук, тёплый и живой, сминает её страх в горстку пепла. Камень с души падает с глухим эхом. Этот день навсегда отпечатается в её сердце, как самый страшный. И только сейчас, когда всё наконец закончилось, слёзы облегчения хлынули из глаз, размывая горькие воспоминания последних часов. Дрожащими ладонями она обхватывает крохотную ручку сына, подносит её к губам, а затем прижимает к своему лбу, склоняя голову. Тихий, сдавленный всхлип. Она так боялась. Боялась так, как не боялась никогда в жизни. Последний раз подобное отчаяние сковывало её тогда, когда она увидела Эмму в больничной палате. Тогда, когда её девочка лежала неподвижно, словно кукла, а рядом монотонно пищали приборы. Ничего страшнее для матери, чем увидеть смерть своих детей. «Нэд... где же ты? Как же ты мне сейчас нужен...» Горькая, жгучая мысль вонзается в сознание, заставляя сильнее сжать крошечную ладошку сына. Будь он здесь... Всё было бы иначе. Он бы защитил их. Разогнал бы всех, кто посмел причинить им вред. Он бы просто был рядом. А сейчас... сейчас ей до боли хочется ощутить его тёплые руки, услышать тихий, успокаивающий голос, как когда-то. Но правда ли это? Правда ли, что он всегда будет рядом? Пусть она и мечтает хотя бы о мгновении покоя, но уйти даже на секунду не может. Мысль о том, чтобы оставить детей одних, выворачивает её изнутри, заполняя нутро леденящим страхом. Она должна быть здесь. Должна видеть их. Должна знать, что они в безопасности. Тихие шаги. Почти неслышные. А затем быстрый, осторожный стук в приоткрытую дверь. Анника медленно поднимает заплаканные глаза и встречается взглядом с мистером Голдом. — Не желаете составить мне компанию за чашечкой чая? Она моргает, словно не сразу понимая сказанное. Голд предстаёт перед ней не в привычном костюме, а в тёмных домашних штанах и хлопковой спальной рубашке. Поверх — длинный, тёмно-синий халат. Без трости. Без своего вечного оружия. Мужчина прячет ладони в карманах халата и смотрит на неё с мягкой, нехарактерной для него улыбкой. Но Анника лишь отрицательно мотает головой, даже не раздумывая. — Извините... я... пожалуй, останусь здесь, — голос звучит глухо, тихо, словно боится потревожить детский сон. Голд ничего не говорит. Лишь кивает и, не теряя времени, уходит. Анника даже не провожает его взглядом. Сейчас всё её внимание приковано лишь к детям... и к мыслям о Нэде, об Эмме, о Малкольне. В груди вдруг зарождается тревожное чувство. Пальцы привычно тянутся к телефону, но она осознаёт — во всей этой суматохе забыла его в машине. Мелочь, но именно из-за неё слёзы только сильнее застилают глаза. Сердце разрывается на тысячи осколков, сжимаясь в тревоге: а вдруг Нэд тоже не порадует новостями? Анника крепче сжимает маленькую ладошку сына, ловя тепло детской кожи. Глядя на своих мирно спящих детей, она пытается не поддаваться страху, который снова и снова пробирается в голову, нашёптывая самое страшное. Нет! Конечно, они живы! Голд сказал, что Эмма в порядке. А Малкольн... Это ведь именно он разбудил её. Значит, они точно живы. И Нэд в полном порядке. Наверное, просто потерял телефон на заправке, поэтому не выходит на связь. Всё хорошо. Нужно немного подождать — и тогда всё обязательно наладится. Реджина уже точно чувствует себя лучше. Как только пройдёт угроза выкидыша, Анника расскажет ей обо всём... если только к тому времени сама окончательно не потеряет рассудок и не подожжёт дом Симосов. Её мысли прерывает внезапное появление мистера Голда. Он входит в комнату бесшумно, держа в руках серебряный поднос. Анника удивлённо вскидывает брови, наблюдая, как он, не говоря ни слова, проходит вглубь комнаты и, опустившись на деревянный пол, расставляет две чашки, готовясь к чаепитию. — Вам один кубик сахара или два? — буднично спрашивает он, будто ничего странного не происходит. Анника не отвечает, всё ещё переваривая происходящее. — Не смотрите на меня так. Дырку прожжёте, — комментирует Голд, разливая ароматный чай в фарфоровые чашки. Умиляться его настойчивости у неё нет сил. Анника не вчера родилась и прекрасно понимает, что он делает это не из доброты. Он хочет обсудить условия предстоящего договора. Смахнув последние слёзы, она нехотя отпускает тёплую ладошку сына, поднимается с колен и садится напротив Голда. Он, похоже, вовсе не чувствует неловкости от столь неформальной обстановки. Сделав небольшой глоток тёмного чая, он расслабленно откидывается назад, опираясь локтем на согнутое колено, а вторую ногу слегка подтягивает к себе. Анника слышала о нём немало. Слухи называли его трусливым монстром. Но чем дольше она находится рядом с этим человеком, тем отчётливее понимает: Голд не чудовище. Он хладнокровный и расчётливый мужчина, который преследует только свою выгоду. Хотелось бы верить, что хотя бы часть его поступков продиктована сочувствием... но Анника уже давно усвоила: мистер Голд не человек. По крайней мере, для всех, кроме своей возлюбленной. — Из-за вашей обманчивой доброты я иногда забываю, кем вы являетесь на самом деле, — без сожалений бросает она, притягивая к себе чашку. Её перебинтованные руки выглядят ужасно. Любой, кто взглянет, подумает, что перед ним не адвокат, а беглая пациентка психиатрической лечебницы, предварительно спалившая её дотла. Но Голд никак не реагирует на её слова — лишь вскидывает брови и хмыкает. — Могу поинтересоваться, как вы пришли к такому выводу? — Может, я и не так тесно знакома с вашим сказочным миром, но я точно не вчера родилась. С нашей первой встречи вам нужен был только повод. Вы воспользовались моим отчаянием ради жизни Эммы — и намеренно не указали в договоре, что вернёте её живой. Вы бы выполнили обещание: отдали мне её целой и невредимой... но мёртвой. -Слёз больше нет. Анника столько раз пыталась оградить Эмму от этого старого лиса, но в итоге её дочь всё равно оказалась в его логове. Теперь им снова нужна его помощь.— Я знаю, что вы проникли в мой дом. Будьте хоть сейчас со мной честны, мистер Голд. Зачем вам всё это? Она потерялась во всех этих интригах. Теперь не осталось сил разгадывать их самой — только ждать, выжимая из босса правду. Кингсли цепляется взглядом за его лицо, словно оно её единственный спасательный круг. Но Голд, похоже, и вовсе не придаёт этому значения. Он расслаблен, спокойно наслаждается пряным чаем, будто не слышит её слов. — И правду говорят, что ум первенцу передаётся от матери, — усмехается он, глядя на неё с мягкой улыбкой, совсем не замечая её критического состояния. Потом протягивает ладонь. Анника хмурится, переводя взгляд с его лица на протянутую руку.— Позвольте мне позаботиться о вас и вылечить, — тихо говорит Голд. — Не хочу, чтобы вас отвлекала такая мелочь во время моего рассказа. Без задней мысли она вкладывает свою перебинтованную ладонь в его холодную руку. Мгновенно по коже пробегают неприятные мурашки. Холод — он навевает не самые лучшие ассоциации. — Вы по-прежнему хотите забрать сердце Эммы? В ответ Голд расплывается в широкой улыбке. А затем смеётся. Низко, глухо, с хрипотцой, как будто её вопрос искренне его позабавил. Аннику передёргивает. Она начинает сомневаться в своих подозрениях. Но, несмотря на его смех, её взгляд остаётся твёрдым. — Что ж, — мистер Голд, всё ещё улыбаясь, лениво помешивает чай ложечкой, будто у них светская беседа о погоде, а не о жизни её дочери. — Забрать сердце Эммы... звучит чертовски драматично, не находите? Каюсь, вы меня раскусили, — усмехнулся мистер Голд, унимая смех и осторожно разматывая бинты на её ладони. — Изначально я действительно собирался забрать сердце, не нарушая наш контракт. Но, к моему разочарованию, ваша дочь слишком сблизилась с Питером Пэном, и мне пришлось отступить. Но сейчас, мой интерес направлен только на вас, Анника Он отбросил бинты в сторону и приложил ладонь к ожогу. В следующую секунду зелёное сияние охватило рану, и Анника ощутила, как боль, о которой она даже не думала до этого момента, начала растворяться, уступая место лёгкости. Её брови нахмурились от замешательства. Слова Голда вызывали больше вопросов, чем ответов. Желание посоветовать ему не говорить ничего подобного при его жене едва не сорвалось с губ. — И что вам нужно от меня? — голос её звучал ровно, но в нём таилась настороженность. — У меня нет ничего, что могло бы вас заинтересовать. Мужчина лишь хмыкнул. Когда зелёное сияние угасло, он поднял её руку, демонстрируя теперь гладкую, белоснежную кожу без единого следа ожога. Анника невольно поднесла ладонь к лицу, рассматривая её с изумлением. Мистер Голд, продолжая держать руку протянутой, едва заметно сжал пальцы, призывая её дать ему вторую. Без лишних вопросов она повиновалась. — Вам стоит попробовать чай, — спокойно сказал он, снова развязывая бинты. — Жаль, что вы видите во мне только того, кто берёт. На самом деле я хочу предложить вам нечто большее. Я бы хотел взять вас под своё крыло и обучить магии. Знаете ли, я большой ценитель талантов, и мне было бы грустно, если бы ни одна из Кингсли так и не раскрыла свой дар. Анника лишь сильнее нахмурила брови. Всё, что говорил Голд, казалось странным, двусмысленным, словно он намеренно недоговаривал что-то важное. Просто взять её в ученицы? С какой целью? — Вы понимаете, что если у меня появится магия, я устрою Симонсам настоящий армагеддон? — честно призналась она, даже не пытаясь скрыть своих намерений. Голд лишь поднял на неё колючий взгляд из-под лба, а его ладонь снова озарилась зелёным сиянием.Словно холодная пощёчина, этот взгляд вернул её с небес на землю. Она отпустила мысль о том, чтобы добавить магии в свою месть. Голд говорил, что хочет взять её в ученицы, но это вовсе не означало, что он позволит ей учиться чему-то, что могло бы навредить другим. Анника невольно хмыкнула, прижимая к себе уже обе исцелённые руки. — Значит, вы собираетесь обучить меня только тому, что выгодно вам? — усмехнулась она, поднося фарфоровую чашку к губам и делая медленный глоток. Чай оказался удивительно вкусным. — И что же вы хотите взамен, чтобы обучить меня, выгодным заклятьям для меня? — Ничего важного, — невинно пожал плечами Голд, выглядя так, словно сами ангелы у него брали уроки смирения. — Всего лишь... книгу вашей дочери. Со сказками. — Решили предаться ностальгии? — Можно и так сказать. В последнее время она накатывает на меня всё чаще. Хотел бы освежить память, перечитав старые истории. — Он говорил это с такой лёгкостью, что Анника не верила ни единому слову. Но перебивать его не торопилась. — Знаю, как Эмма привязана к этой книге, но подумайте о возможностях, которые откроются перед вами, если вы примете моё предложение. — О, конечно, ваша защита и бла-бла... Голд, с каких пор вы держите меня за идиотку? — прозвучало это резко, даже бестактно, но терпеть, когда ей пудрят мозги, Анника не могла. А сейчас Голд именно этим и занимался. — Спасибо, что помогли, но всё, что вы мне предлагаете, бесплатно предоставит мне Реджина. А теперь ответьте: зачем вы проникли в мой дом? Чего вам на самом деле нужно от Эммы? — Разве ваша подруга не успела рассказать вам, как обстоят дела? — с намёком спросил Румпельштильцхен, но, заметив отрицательный кивок, лишь удовлетворённо усмехнулся. — Тогда хорошо, что вы сидите. Ваша дочь... сейчас в книге. Фарфоровая чашка дрогнула в её руках. Абсурд. Абсолютный, нелепый абсурд. Но мистер Голд, всё так же безмятежно попивая чай, даже не думал отводить взгляда. Всё внутри неё кричало, что нужно цепляться за него как за спасательную соломинку и немедленно спасать Эмму, но Анника из последних сил заставила себя думать трезво. Он сначала сказал, что хочет книгу. И только после её вопроса упомянул, что в ней находится её дочь. Если бы она не спросила, он бы вообще ничего не сказал? — Голд, — её голос звучал угрожающе спокойно, — как вы правильно заметили, я немного в шоке. -Она поставила чашку на поднос с таким звуком, словно фарфор вот-вот треснет.— И больше всего на свете я ненавижу, когда меня держат за дуру. Вы сами должны понимать, что глупо заключать сделки с человеком, который утаивает правду. Я оставлю вам чек за эту ночь, и завтра же мы уйдём. Кровь бурлила от раздражения. Всё нутро пылало — от злости, от разочарования, от безысходности. Голд снова и снова пытался одурачить её, пользуясь ситуацией. Хотелось сорваться, закричать, потребовать, чтобы он сразу сказал всю правду. Но вместо этого оставалось только яростно вдыхать и выдыхать, стиснув зубы. — Думаю, вы меня неправильно поняли, — раздался спокойный голос Румпельштильцхена, но теперь в нём звучала сталь. — Вы видели дочь во снах, верно? Анника резко подняла взгляд.— Это не просто сны. Это её отделённая душа. Когда я нашёл мандрагору, мне стало любопытно, почему Эмма с таким здоровым телом так и не проснулась. Поэтому я и наведался к вам — проверить свою теорию. И оказался прав.Её брови сдвинулись в злую гримасу.— Не буду лукавить, — продолжил он, отставляя чашку и в знак «сдаюсь» прижимая ладони к груди. — Я бы не отказался иметь одну душу в своём арсенале для экспериментов... -Анника сжала кулаки.— Но с вашим напором сомневаюсь, что это будет душа Эммы, — добавил он беззаботно. — Однако это не отменяет факта, что сейчас её душа в книге. Проблема в том, что пока у меня нет ответа, как её оттуда достать. Анника прикрыла глаза, стискивая виски. Книга. Серьёзно? С какой стати её дочь могла оказаться там? — Поэтому вам понадобилась эта книга? — устало спросила она, пытаясь разобраться в замысловатых ходах этого человека. — Эмма... она в одной из сказок? С ней всё в порядке? Теперь её голос звучал иначе.Почти умоляюще. — Что вы, всё гораздо проще. Вы никогда не задумывались, что это за книга? — Голос Румпельштильцхена звучал спокойно, даже снисходительно, но по уставшему и недоумённому взгляду Анники он уже понял, что ответ ей неведом. — Раньше, когда верховные феи ещё правили этим миром, с ними бок о бок всегда был сильнейший волшебник — Мерлин. О нём, полагаю, вы осведомлены. Он сделал короткую паузу, выжидая. — Но задумывались ли вы, откуда в книге сказок Эммы так точно записаны судьбы всех персонажей? Кто их пишет? - Анника не ответила, лишь крепче сжала фарфоровую чашку. — Согласно записям, библиотека Мерлина была столь велика, что он позволил феям-хранительницам использовать её для записи судеб всех живых существ. Но однажды в эту библиотеку проникла чародейка. Она убила хранительницу, чтобы изменить судьбу. После этого библиотеку запечатали и спрятали, а Автор стал узником своего ремесла. Анника пыталась осмыслить услышанное. Библиотека... внутри этой книги? Но если это место столь важно, какого чёрта книга сама выбирает себе хозяина? В детстве дочери Анника не придала значения тому, что книга появилась словно из воздуха, тогда она думала что книгу подарила свекровь. Но позже, по приезду в сторибрук, услышав историю о том, как Генри благодаря волшебной книге смог сквозь проклятие узнать правду, она вспомнила. Такая же книга была с Эммой всегда. Даже во сне. — Если библиотека такая секретная, то почему книга так просто досталась Генри? — спросила она, не скрывая скепсиса. — Чем они с Эммой так особенны, что книга выбрала их? Это был главный вопрос. Ведь книга была у Генри, верно? Тогда как объяснить всю эту историю с библиотекой, если любому случайному ребёнку может достаться столь могущественная вещь? Голд лишь невинно пожал плечами. — У книг всегда есть свои хранители. Раньше ими были Мерлин и его последователи. Но они... — он кашлянул, словно подбирая слово, — исчезли. Эмма — маг, верующий сердцем. В её жилах течёт кровь героев, а это делает её особенной. Генри... плод любви добра и зла. Он Автор. Вы многое упустили, Анника. И я понимаю, что это звучит странно. Но так уж вышло, что наши цели совпадают. Мне нужна библиотека. А в ней — ваша дочь. Почему бы нам не объединить усилия? - Анника ничего не ответила, сжав губы в тонкую линию.— Конечно, вы можете дождаться, пока Реджина оправится, и начать собственное расследование. Но... — он наклонился чуть ближе, заглядывая ей в глаза, — предупреждаю: вы только потеряете время. — А что насчёт вас? — настороженно спросила Кингсли, делая глоток чая, надеясь хоть немного унять бурю мыслей. — О, дорогуша, — усмехнулся Голд, — эта книга не единственная в своём роде. Я всё равно добьюсь своего. Вопрос лишь в том, не опоздаете ли вы, мисс Кингсли. -Тишина в комнате стала почти осязаемой. — У каждой книги свои истории.— продолжил он. — Они разные, но неизменно одно — вход в библиотеку. Мерлин, будучи уверенным, что сможет навсегда запереть её, создал вход в каждую из книг. Но он не предвидел одного: что проиграет битву. Анника подняла взгляд. В голове звучало лишь одно: что делать? Реджине нужно хотя бы неделя, чтобы полноценно оправиться. Даже с информацией, которую только что выдал Румпельштильцхен, всё равно придётся проверять каждую деталь. Но кто знает, что может случиться с душой Эммы, пока они собирают факты? Она нервно прикусила уголок губы. Вариант с Голдом выглядел разумным. Ему ведь нужна только книга. Что может пойти не так? — Я не смогу отдать вам книгу навсегда. Эмма заметит. В ответ Голд лишь ухмыльнулся. — Поверьте, сейчас Эмме будет проще с ней расстаться. Он слегка взмахнул рукой, и в воздухе закружился фиолетовый дым. Когда он рассеялся, в его ладони лежала старая книга. Толстый, потёртый переплёт. Желтоватые, местами волнистые страницы. — Как вы знаете, мой сын вот-вот появится на свет. Я должен быть рядом с женой в этот важный момент, а потому не могу лично заняться вашим обучением. Но вы можете изучить основы самостоятельно, пока меня не будет.- Он протянул книгу Аннике. — Взамен я бы хотел внимательно изучить книгу вашей дочери. Вы можете оставаться в моём доме столько, сколько потребуется. А когда я вернусь, мы приступим к обучению магии. Если конечно, это еще будет актуально для вас. Слишком выгодное предложение. Анника нахмурилась. Голд всегда играет в свою игру. И если он предлагает сделку, где на первый взгляд она получает больше, значит, есть что-то, чего она пока не видит. — Как ваша жена отнесётся к тому, что мы остановимся у вас? — осторожно спросила она. — Мы не будем вам мешать? — В доме места хватит на всех, — уверенно ответил Голд. — А Белль... вы ведь знаете её характер. Она не станет вас выгонять, узнав о вашей беде. Анника невольно кивнула. Белль всегда казалась ей доброй, разумной женщиной. Она не была той, кто пойдёт на конфликт из-за мелочей. — Сейчас я не знаю, где книга Эммы, — сразу заявила мисс Кингсли, понимая, что это единственное препятствие. — Не уверена, что смогу найти её в ближайшие дни. В уголке губ Голда мелькнула странная улыбка. Она ещё не знает... Он уже видел следы на полу в комнате Эммы. Прожжённое пятно, оставшееся от огня. Кто-то испугался, когда дверь в библиотеку открылась, и факел упал прямо на книгу. Эта книга уже сгорела. Но совсем скоро, она снова найдет свою хозяйку. — Не беспокойтесь, — Голд уверенно протянул ей свою книгу. — У меня есть предчувствие, что вопрос с этим решится очень скоро. Словно не веря, что мужчина так легко готов положиться на своё чутьё, Анника неуверенно протянула руку и приняла столь важный дар. Она всё ещё сомневалась, что это происходит наяву. Хмурясь, с недоверием, она осторожно приоткрыла книгу и начала перелистывать страницы, словно опасаясь, что они рассыплются у неё в руках.

╼⊳⊰𖤍⊱⊲╾

Лилит беспокойно шагала из стороны в сторону, то и дело бросая тревожный взгляд в распахнутое окно. Ночное небо рассыпало перед ней бесчисленные звёзды, словно кто-то случайно уронил гирлянду на тёмный бархат. Но красота ночи не приносила утешения. Она докуривает уже вторую сигарету, а её взгляд то и дело метался между пустым небосводом и телефоном, в котором была открыта переписка. Томас: «Вы знаете, что произошло?» Марсель: «СРОЧНО ПРОВЕДАЙТЕ КИНГСЛИ» Томас: «Вы что-нибудь слышали об этом?» Томас: «Проверьте, дома ли мисс Кингсли. Спросите у неё, что случилось, скажите, что слышали про суматоху.» Лилит недовольно поморщилась. Эти «герои» говорили так, словно она с Хансом у них на побегушках. Но стоило ей открыть прикреплённое к сообщениям видео, как раздражение моментально сменилось тревогой. На экране Анника Кингсли в ярости бросала угрозы Авроре Симонс. Женщина выглядела так, будто стояла на грани нервного срыва. Лилит тут же набрала Ханса, требуя немедленно зайти в чат. Теперь оставалось только ждать, когда на фоне ночного неба появится этот крикливый сокол. Всё это казалось странным, запутанным. Что вообще случилось с мисс Кингсли? Уцелела ли книга? Лилит то и дело проверяла переписку, но новых сообщений не поступало. Она снова включила видео, замедлила момент, где Анника швыряла нечто тяжёлое, и только тогда разглядела в этом предмете брошь — ту самую, что Аврора носила на официальных мероприятиях. Но что это означало? Ответа не было. Единственное, что оставалось — ждать новостей от Ханса. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем за окном раздался резкий птичий крик и хлопанье крыльев. Лилит поспешно закрыла окно за залетевшим внутрь ястребом, затем дёрнула шторы, не давая посторонним увидеть, как птица мгновенно превратилась в юношу. — Ну, что? — девушка нервно потушила сигарету о мраморный подоконник. — Книга цела? Что, чёрт возьми, произошло? Ханс медлил с ответом. Он выглядит озадаченным, даже потрясённым. Опустив взгляд, быстро завязал волосы в самурайский пучок. Лилит только сильнее занервничала. Сердце билось так быстро, что, казалось, готово выпрыгнуть из груди. — Там полный пиздец, — наконец выдал Ханс. Он нахмурился, вспоминая тот хаос, что застал. — Будто огненный ураган пронёсся. Всё сожжено. А на полу... кровь. — А книга? Ты её видел? — резко перебила Лилит. Ханс пожал плечами. Ответ повис в воздухе, тяжёлый и холодный, как стальной клинок. Лилит почувствовала, как в груди что-то сжалось. Она не сказать чтобы дорожила книгой... но её потеря приносила разочарование. Ведь с ней было так просто залезть в чужое прошлое, узнать тайны, увидеть гниль, что скрывалась за масками. Но пока она погружалась в мысли о книге, Ханса тревожило другое. Что с Эммой и её семьёй? Они живы? В безопасности? Руки невольно пробрала дрожь, когда он представил, что могло там произойти. — Я не знаю, жива ли Эмма с братом, — хрипло сказал он, сглотнув ком в горле. Лилит в ответ лишь чиркнула зажигалкой, прикуривая новую сигарету. Ханс тем временем достал телефон и начал писать в группу. Томас и Марсель явно ждали отчёта. Тишина окутала комнату. Лилит скатилась вниз по стене, не заботясь о том, что пепел осыпается на пол. Она медленно втягивала никотиновый дым, чувствуя, как внутри всё выворачивает от нахлынувших эмоций. Она хотела бы сказать, что её беспокоит судьба Кингсли... но на самом деле всё её внимание было приковано к другому. Этот сценарий. Он был ей до боли знаком. Именно так пытались сжечь её и маму. По телу прошлась судорога. В горле встал ком. Глаза жгло. Как она могла забыть об этих ублюдках? Они не исчезли. Они были рядом всё это время. Наблюдали. Ждали. Столько лет, не зная, кто лишил её матери... но теперь, глядя на видео, Лилит вдруг поняла. Аврора Симонс. Она всегда подозревала её, но боялась сказать это вслух. Никто бы не поверил. Пейдж бы тут же закидали камнями. Но Анника сделала это. Она сорвала маску этой змеи. Лилит почувствовала, как сигарета обожгла пальцы. Вздрагивая, она вынырнула из воспоминаний. — М? — рассеянно отозвалась она, заметив, что Ханс зовёт её. Он сидел на диване, напряжённо наблюдая за ней. — Не печалься раньше времени. Может, с Эммой всё в порядке. Я могу полететь к больнице, заглянуть в окна. Лилит нахмурилась. Только сейчас до неё дошло: он подумал, что она расстроена из-за Кингсли. — Не неси бред, — резко бросила она. Ханс замер. Она тоже притихла, размышляя, как объяснить ему, что знает, что случилось. Наконец, тяжело вздохнув, заговорила: — Просто... всё это кажется знакомым. Как в день, когда убили маму. Симонсов с половиной города праздновали, но к нам ворвались незнакомцы и пытались сжечь нас. Это странно... Ханс тут же подхватил мысль: — Ты уверена? Глаза его вспыхнули. Лилит почувствовала, как её начинает раздражать сама мысль о том, что кто-то мог поставить её мать в один ряд с Анникой Кингсли. — Нет! — рявкнула она. — На кой хрен им она? Моя мама была сильной колдуньей! А мисс Кингсли? Что с неё взять, кроме родства с героями и родословной Белоснежки?! Ответа не было. Но вдруг... — А что если их цель не мисс Кингсли? Лилит замерла. Вопрос прозвучал как удар под дых. Эмма. Лилит не знала, как могла забыть. Эмма была верующей сердцем. И это многое объясняло. — Монстр... — шёпотом сказала Лилит, внезапно вспомнив слова младшего Кингсли. "Эмма пришла ко мне во сне и спасла!" Эмма убила существо, тем самым привлекая к себе внимание. Лилит почувствовала, как холод пробежал по спине. Она и Ханс встретились взглядами. Если Эмма ещё жива... это ненадолго. Анника лишь отсрочили её смерть. Тьма уже шла за ней. Бррр, от последней мысли по коже побежали ледяные мурашки, едва не заставляющие её вздрогнуть. — Мисс Кингсли прилюдно обвинила Аврору, швырнув какую-то вещь. Думаешь, её подозрения беспочвенны? Все знали, насколько натянуты отношения между этими двумя, но чтобы Симонс так явно подставила себя — это даже трудно поверить. Это казалось настолько глупо, нелепо и абсурдно, что в это не верилось. — Она не глупая женщина, чтобы бросаться такими беспочвенными обвинениями, — машинально кивнув, ответила девушка, не менее чем друг терзаясь в сомнениях. — Она швырнула брошь, которая принадлежит Авроре. Лаверна ещё хвасталась, будто бы это их семейная реликвия, помнишь, в тот день, когда нужно было рассказать, кто наши родители? В ответ Лилит получила лишь краткий и задумчивый кивок. Друзьям не стоило озвучивать вслух то, что крутилось в их головах. По их нахмуренным бровям и взглядам было легко понять, кто становится у них подозреваемым после Авроры — Марсель. Парень втерся в доверие, чтобы затем слить всю информацию мамочке. Если это так, то они должны были давно знать об особенностях Эммы, но не могли быть в этом уверены. И вот, как только Эмма убила чудовище, она дала о себе знать, подставив всю семью под угрозу. Но, как бы там ни было, друзья понимали, что гадать — бессмысленно. Нужно было лично вызвать Марселя и прижать его. Они без лишних слов пришли к решению: пора действовать. Неважно, где он находится — на семейном вечере или нет, но явиться он обязан! Лилит написала парню в личные сообщения, и тот моментально ответил категоричным отказом. Что ж, Марсель сам выбрал этот путь. Ханс, не теряя времени, набрал его номер и, своим наилучшим угрожающим тоном, четко дал понять, что если Марсель не явится в течение получаса, то они с Лилит сами придут на их семейное мероприятие и устроят настоящее шоу для всех гостей. Неохотно, но Симонс всё-таки буркнул нечто похожее на согласие. Теперь оставалось только подготовиться к встрече с потенциальным предателем. Кто знает, чем закончится эта встреча? Может быть, он приведёт с собой тёмных фей? Желудок сжался от лёгкого спазма, а дрожь прошла по рукам, когда Лилит осознала, что догадки могут оказаться правдой. Предчувствие нехорошего исхода нарастало. С Хансом они захватили ножи с кухни, спрятав их в гостиной — чтобы Марсель не заподозрил, но в случае чего они были готовы использовать их. Теперь оставалось только ждать, пока секунды растягиваются в минуты, а минуты превращаются в целую вечность.

╼⊳⊰𖤍⊱⊲╾

Сбросив не самый приятный разговор, Марсель, сдерживая рвущийся наружу гнев, спрятал телефон в задний карман джинсов. Подойдя к умывальнику, он включил холодную воду, пытаясь успокоиться. Быстро умыл лицо, но после встречи с мисс Кингсли, казалось, всё пошло не так. А тут ещё Лилит с Хансом, вызывающие его, как какую-то дешевую шлюху. Прислонившись ладонями к холодному мрамору раковины, он сжал края ладонями, пытаясь собраться с мыслями. Вода шумела, смешиваясь с его мыслями. Он так и не смог поговорить с мамой после того инцидента, ведь она сразу же устремилась устроить спектакль перед гостями, утверждая, что Кингсли сошла с ума и опасна для общества. Гости, услышав её бред, успокоились, и праздник, казалось, вернулся к своему прежнему течению. Но Марсель уже не был так уверен в словах своей матери. Каждый раз, когда он думал о том, как она развлекалась на празднике, зная, что где-то убивают целую семью, у него подступала тошнота. Мерзость. С каждым днём всё сложнее доверять кому-либо, а главное — находиться в этой семье. После того, как он умыл лицо холодной водой, парень выключил кран, схватил несколько бумажных полотенец и быстро вытер лицо. Вскоре, скомкав салфетки, он швырнул их на пол, резко толкнул дверь и вернулся в шумный зал, полный гостей. Внезапно все забыли о появлении мисс Кингсли. Теперь только и слышны поздравления с тем, как мать, несмотря на все трудности, остаётся сильной и прекрасной. Единственные, кто не в настроении — Томас и Марсель. Отец сразу же возмутился словами Анники, особенно когда мама проигнорировала его попытки обсудить это. Это была одна из причин, почему в день исчезновения он ушел из дома — постоянные ссоры с матерью, разбитые вазы в порыве гнева. Сейчас же, под предлогом того, что Агнес сильно испугалась, отец уехал домой. Лаверне, похоже, вовсе не волнует происходящее, она лишь думает о своём бывшем женихе, продолжая тереться вокруг Томаса. Марсель же лишь мечтал бы быть таким же уверенным в будущем, как Лаверна уверена, что Томас по-прежнему в неё влюблён. Мама, с широкой искренней улыбкой, общалась с мисс Миллер, держа в руках стакан с пуншем. В любой другой день Марсель подошёл бы, чтобы поговорить с мамой наедине, но учитывая, как настойчиво она игнорировала последние события, он уже не был настроен быть «хорошим мальчиком». Наплевав на все приличия, он подошёл к ней, схватил за локоть руки, держащей бокал. Мама сначала попыталась осторожно отдернуть руку, но он не отпустил. — Извините, но мне срочно нужно поговорить с моей распрекраснейшей мамой, — произнёс он сквозь натянутую улыбку, пытаясь выглядеть дружелюбно. Не дождавшись, пока мисс Миллер что-то скажет, парень резко потащил мать за собой, уверенно направляясь к двойным дверям кухни. — Что ты себе позволяешь, Марсель?! — через улыбку прошипела Аврора, оглядываясь на гостей, надеясь, что они не заметили. — Отпусти мою руку, или я лишу тебя карманных денег на год! В её голосе звучали злобные нотки, вкрапления угрозы. Да, мама всегда била по финансам, но сейчас ставки были слишком высоки, и реагировать на это было бессмысленно. — Откуда такая враждебность, матушка? Я всего лишь хочу поговорить с вами, — произнёс он, и от всей этой излишней любезности у женщины чуть ли не свело челюсть. Она заметила в его глазах нечто тёмное. — Разве у вас не найдётся минутки для вашего сына? — добавил он, и в ответ получил раздражённое молчание. Свободной рукой он толкнул двери кухни, и, пройдя в служебное помещение, отпустил её руку. Мать, наконец освободившись от хватки сына, злится, ставя бокал на кухонный гарнитур. Она начала разминать свою руку, внезапно осознавая, насколько крепким стал её сын. — Ну и что это ты сейчас вытворяешь? — её улыбка исчезла, сменившись зловещим оскалом. — Тебе мало позора, который нам устроила эта дура Кингсли? Хочешь окончательно испортить праздник отцу?! С досадой промелькнула мысль: "Она даже не заметила, что её собственный муж с Агнес покинули торжество." -Ответьте мне честно на один вопрос. То, что говорила мисс Кингсли, — правда... Мать, в порыве сильных эмоций, резко дает сыну пощёчину. Он не успевает договорить — слова обрываются, когда её ладонь с хлёстким звуком обжигает его щеку. Сын потрясённо отворачивает голову в сторону, как будто пытаясь убежать не только от физической боли, но и от той, что пронзает его изнутри. На кухне, кроме них, никого нет. Слышен тихий гул гостей из зала и его собственное сердцебиение. Она снова сделала это. — Как ты смеешь только меня в чём-либо обвинять! — её крик режет уши. Молча, с красным следом ладони на щеке, парень остаётся стоять с опущенной головой, покорно слушая всё, что говорит мать.— Это я вырастила тебя! Это я просыпалась ночью, когда ты своим криком будил Лаверну! Я, а не какая-то там мисс Кингсли дала тебе образование! И всё, что у тебя сейчас есть, — тоже я тебе дала! — Словно, чтобы парень почувствовал каждое слово матери, Аврора пихает сына в плечо, отчего тот пошатнулся и сделал шаг назад. — Я столько всего для тебя сделала, а ты смеешь верить какой-то дурочке с улицы, а не своей матери? Каждый второй сейчас будет поджигать себя, чтобы подорвать авторитет нашей семьи, а ты, как послушный козлёнок, будешь идти у них на поводу? — едва не плюясь ядом, шипит женщина.— Я думала, что вырастила умного мальчика, достойного носить фамилию Симонс, но ты вновь меня разочаруешь, Марсель. — У этой женщины была брошь... И вновь, заведя ладонь, она ударяет его по той же щеке, заставляя его замолчать. — Единственное, что у этой женщины есть, — венерические заболевания, как и у её дочери-хабалки! После всего, что я для тебя сделала, ты сейчас действительно будешь мне выдвигать эти абсурдные обвинения? — Не рискуя ответить, парень молча кивает головой, отрицая её слова. Это была главная ошибка — позволить эмоциям взять верх и требовать объяснений от матери. — Запомни, Марсель, — злобно прошипела женщина, взяв сына за подбородок и заставив его посмотреть на разгневанное лицо. — Я и твои сестры — твоя семья. Разве я мало для тебя сделала, чтобы ты мог мне верить? -Ответом был очередной слабый отрицательный кивок. — То-то же, Марсель. — Гнев матери начал стихать, уступая место милости. Наблюдая за тем, как сын усмиряет свой пыл, она слегка похлопала его по щеке.— Брошь может подделать любой, это не семейная тайна, чтобы о ней знали только мы. Слушай маму, чтобы всё было хорошо, и постарайся меня больше не разочаровывать, как твой отец. Хорошо? — Отступив от сына, женщина, как ни в чём не бывало, принялась поправлять свою причёску и разглаживать лёгкое голубое платье. Марсель снова кивнул в ответ. Женщина оглянулась через плечо и, увидев его молчание, требовательно добавила: — Я не слышу, Марсель. Взяв стакан, она быстро допила его остатки и, расправив плечи, сделала короткий вдох, готовясь снова выйти в зал, наполненный гостями. — Хорошо, мама. Подойдя к большому металлическому холодильнику, Аврора открывает морозильную камеру. Увидев пакетик льда, она берёт его и швыряет к ногам сына. — Приложи к щеке лёд и выходи к гостям, сверкая зубами от счастья, что твой папочка спасён. Хоть раз сделай всё правильно с первого раза, как твоя сестра. Вышли из одного лона, а такие разные. — Думая, что последнее предложение сын не услышал, она гордо расправила плечи и, с широкой улыбкой, вышла обратно в зал, якобы от радости, что так много людей не остались равнодушными к беде её семьи. Как только мать закрыла за собой дверь, оставив сына одного на кухне, Марсель не смог сдержать взрывающегося внутри гнева. Он рявкнул и ударил кулаком по металлическому шкафу, оставив вмятину. Кулак гудел, как будто кость треснула, но эта боль заглушала все мысли, позволяя ему переключиться. Схватив лёд с пола, парень, не думая, прошёл через темную кухню и вышел через черный ход. Ощущая прохладу ночного воздуха, он вдруг осознал, насколько душно было внутри. Похлопав по карманам светлых брюк, он нащупал ключи от своего Ford Focus. Прикладывая лёд к кулаку, он, усевшись в авто, открыл чат и быстро написал Томасу, что уезжает. Убьёт ли его мать, узнав, что Марсель ослушался? Однозначно. Он был уверен, что его лишат всего: финансов, машины, и назначат домашний арест, если только он первым не уйдёт из дома. Он знал, что Кингсли не могла подделать брошь. По крайней мере, потому что она её ни разу не видела. Он понимал, что его мать затеяла опасную игру. Хотел бы он оправдать её как-то, но вместо этого он был просто невольным участником этого безумия. Как бы ему хотелось забрать своих сестёр и сбежать из этого проклятого города, где всё душит, и начать новую жизнь, свободную от ярлыков. Но куда ему пойти? Он на плотном поводке у матери, все финансы контролирует она. В этой семье ничего не происходит без её разрешения. Побег из дома — это сладкая мечта, но такая, которая кажется невозможной. Как бы он ни хотел стать независимым, сделать это резко — значит, обречь себя на голодную жизнь и мучительную смерть в коробке из-под холодильника, которая станет его гробом. Вбив в навигатор указанный адрес, он сразу же надавил на газ и поехал. Да, если мама заметит, что он ослушался, наказание не избежать. Но пока отец рядом, можно не бояться.

╼⊳⊰𖤍⊱⊲╾

В тишине квартиры раздался оглушительный звонок. Ханс и Лилит, хотя и видели, как у подъезда остановилась машина гостя, всё же невольно вздрогнули и обернулись к двери — в их взглядах на мгновение промелькнул страх. Они старались не выдавать своего присутствия, затаившись в полумраке, где единственным источником света оставалась тусклая кухонная подсветка под навесными шкафами. Боясь, что Марсель пришёл не один, а с подмогой, дверь решился открыть именно Ханс. К их облегчению, за порогом оказался лишь он, но тревога от этого никуда не исчезла. Марсель нахмурился, недоумевая, почему Ханс открыл дверь так небрежно, без приветствия, а затем сразу отошёл, став позади Лилит, которая застыла у окна. Окинув мрачную атмосферу комнаты беглым взглядом, Марсель сунул руки в карманы и вошёл внутрь. Однако не успел он переступить порог, как Лилит, даже не дав ему времени осмотреться, резко спросила: — Ты знаешь, кто такой Евра? Его сердце замерло, а ноги словно вросли в пол. Он застыл, ошарашенно глядя на девушку. Эта фраза, как стрела, пронзила его разум, рождая пугающую мысль: они всё знают. Но, собравшись с мыслями, он тут же исказил лицо возмущённой гримасой. — Вы совсем, что ли, биленнов объелись?! — рявкнул он, раздражённо. - Лилит напряглась, но мысленно напомнила себе, что рядом с ней Ханс, а за батареей спрятан один из кухонных ножей. — С приходом ПМС у тебя, похоже, критическое мышление совсем в обратную сторону заработало, — бросил он с насмешкой.- К его удивлению, не последовало ни резкого возражения, ни возмущённых слов о том, что такие шутки низки. Даже Ханс стоит молча, не выказывая ни раздражения, ни удивления. По их застывшим лицам Марсель быстро понял: этим двоим сейчас не до шуток. — Ты тоже ей веришь? — раздражённо спросил он, глядя на Ханса. Что злило его больше — то, с какой настороженностью они на него смотрели, или то, что действительно видели в нём угрозу, — он сам не мог понять. — Ты так и не ответил, — с тем же суровым выражением напомнил Ханс. У Симонса лицо чуть не перекосилось.— Твой дружок Бойд тоже обо всём в курсе? Сказано было нарочито невзначай, но для Симонса этот вопрос ударил, словно кулак в живот. Чёрт. Даже если он скажет правду, они всё равно не поверят. Наоборот, накрутят себя ещё больше, додумывая несуществующие заговоры, и окончательно всё испортят. Нет уж, этим двоим доверять нельзя! Они не поймут. Осудят. Ещё и Томаса приплели, мерзкие отродья злодеев. — Какого хрена вы нас подозреваете?! — рявкнул он, с трудом сдерживая раздражение. — Если бы мы были заодно с Евром, у нас было бы более чем достаточно шансов от вас избавиться! В той же пещере, например! Достаточно было каждому по голове дать — и гнили бы себе там на здоровье! Едва успевая на ходу придумывать хоть какие-то убедительные аргументы, Марсель пытался доказать свою невиновность. Чёрт. За всё то время, что он провёл среди злодеев, у него ни разу даже в мыслях не возникало предать этих двоих. Он никогда и никому, кроме Томаса, не говорил о них ничего. Но стоило ему взглянуть на их безэмоциональные лица, как стало ясно: его слова для них — пустой звук. — Крысам невыгодно убивать информацию, которую они должны доносить своему королю, — холодно произнесла Лилит. Марсель готов был поклясться, что в этот момент внутри него что-то взорвалось. — Более тупого бреда придумать не успела? — огрызнулся он, едва сдерживая ярость. — Мисс Кингсли пришла именно к твоей семье, — твёрдо ответила Лилит, стараясь сохранять спокойствие. — Она никогда не казалась дурой, чтобы просто так разбрасываться обвинениями. Разве тебе не кажется странным, что у нападавших оказалась брошь твоей матери? Не находишь подозрительным, что слишком много совпадений крутится вокруг твоей семьи? Ответом Лилит стал звонкий, наглый смех. Симонс едва не схватился за живот, согнувшись пополам, пока по коже девушки пробежала дрожь. В её голове мелькнула тревожная мысль: дурной знак. Будто бы этот смех предвещал беду, будто сейчас, как той ночью, снова явятся тёмные феи, и на этот раз ей не удастся так легко спастись. Грудь сжало, дыхание стало тяжёлым. В ногах появилась странная ватность, и Лилит вдруг поняла — если потребуется бежать, она не сможет. Ханс заметил её состояние. Молча, но твёрдо сжал её руку — он здесь. Он защитит. — И что с того? — Симонс, уняв смех, самодовольно улыбнулся и сунул руки в карманы. — Это косвенные улики, они ничего не значат! Моя мать носила эту брошь сотню раз — кто угодно мог её подделать, чтобы подставить мою семью! Ни для кого не секрет, что у неё с Кингсли свои счёты, любой мог этим воспользоваться! Вы только задумайтесь, насколько это абсурдно! Зачем наёмнику брать на место преступления настолько компрометирующую вещь?! Это не имеет никакого смысла! Его слова звучат логично, но злодеи по-прежнему молчат, пропуская их мимо ушей. Хмурят брови, будто Симонс говорит на другом языке. Лилит почти верит ему. В его словах есть здравый смысл. Но стоит ей допустить хоть на мгновение возможность довериться ему — как её прошибает холодный пот. Воспоминания той ночи вспыхивают в голове, и девушка тут же отбрасывает эту мысль. Правда это или нет — плевать. Рисковать она не собирается. Её собственный покой важнее. — Может, тогда уже дашь ответ на вопрос? — стараясь сохранять внешнее спокойствие, но не в силах скрыть внутреннего напряжения, произнесла Лилит, напоминая, с чего, собственно, начался этот бессмысленный разговор. — Ты знаешь, кто скрывается за личностью Евра? Марсель замер, словно загнанный в угол зверь. Соврать? Нет, слишком рискованно. Сказать правду? Ещё хуже. Он чувствовал, как неотвратимо приближается поражение, и лишь вымученно выдохнул: — У меня нет ответа на этот вопрос, — пробурчал он, нарочито чопорно. В квартире воцарилась гнетущая тишина, густая, ощутимая, будто осязаемая тьма. Казалось, протяни руку — и наткнёшься на неё. У каждого из троих в голове роилась своя череда мыслей: Марсель пытался понять, что за следующий шаг готовят эти двое, а Лилит и Ханс, даже не глядя друг на друга, почти синхронно приходили к выводу, что не верят ни единому его слову. Лилит мельком обернулась на Ханса, словно нуждаясь в подтверждении своих подозрений. Тот молча качнул головой — он тоже не доверял Марселю. — Тогда как ты смотришь на заключение клятвы на крови? — спокойно, но твёрдо предложила она. Марсель дёрнулся, будто его ударили. Его лицо исказилось от возмущения, а в глазах вспыхнул едва сдерживаемый гнев. Эта реакция была слишком резкой, слишком инстинктивной — и заставляла задуматься: не кроется ли за ней ложь? — Да какого чёрта?! — вспыхнул он, широко разведя руки в раздражённом жесте. — Я тут перед вами, как провинившийся школьник, оправдываюсь, а вы мне ещё проверки устраиваете?! Да идите вы к чёрту! Я тут, как цирковой пудель, перед вами кручу хвостом, а вам только повод нужен, чтобы на меня бред какой-то навесить! Вот она, ваша мелочная сущность! Да чтоб я ещё хоть раз связался со злодеями! В последний момент, перед самым уходом, он резко наклонил голову и скривил губы в презрительном жесте, будто хотел плюнуть на пол, но так и не сделал этого. Демонстрация пренебрежения была закончена. А затем он развернулся и вышел, с такой силой хлопнув дверью, что стены задрожали, а с потолка осыпалась мелкая штукатурка. Словно не веря, что Марсель мог так просто взять и уйти, без угроз, без попыток ввязаться в драку, без привычного злобного оскала и фраз вроде «Вы ещё пожалеете», друзья застыли. Но главное — за ним не последовали тёмные феи. По крайней мере, пока. Ханс и Лилит стояли, застыв, прислушиваясь к каждому шороху, не сводя взглядов с двери. Всё было слишком... просто. Слишком спокойно. Только когда с улицы донёсся рёв мотора, стало ясно — Марсель действительно ушёл. Прошла минута, затем другая. Тёмные феи так и не появились. Лилит, пытаясь скрыть растерянность, первой нарушила тишину: — Думаешь, он... — Ложь, — не колеблясь, отрезал Ханс. В его голосе не было сомнений. — Нужно быстрее собрать твои вещи. Здесь оставаться опасно. Мысля более трезво, чем она, Ханс сдвинулся с места и направился в спальню, начав рыться в ящиках. Лилит же осталась стоять, словно приросла к полу, пытаясь осознать всю серьёзность происходящего. Марсель опасен. Он что-то скрывает. Это место нужно срочно покинуть. Если тёмные феи не пришли сейчас, то нет никакой гарантии, что они не явятся через пару дней. Её накрыло мерзкое чувство. К горлу подступила тошнота. В груди поселился липкий, всепоглощающий страх, от которого захотелось обнять себя за плечи, сжаться, стать меньше, незаметнее. Она вновь ощущала себя той девочкой в день трагедии, когда убили её мать. Всё такая же беспомощная. Всё такая же напуганная. Всё такая же незащищённая. Мысли хаотично разбегались, сознание путалось. Что мог знать Марсель? Что мог знать Томас? Что из этого когда-нибудь может обернуться против неё? Ноги подкосились сами собой. Она медленно опустилась на колени, не в силах пошевелиться. Ханс в спальне что-то раздражённо ронял, хлопал ящиками, выкрикивал ругательства, но Лилит уже не слышала этого. Темнота поглощала её, словно воронка. Всё исчезало. Всё переставало существовать. — Лилит? Лилит! — чей-то голос донёсся, будто сквозь воду. А затем наступила окончательная, безвозвратная тьма.

╼⊳⊰𖤍⊱⊲╾

Где я? Сквозь неприступную темноту пробивается слабый свет, мягко касаясь моих век. Я с усилием приоткрываю глаза — словно веки налиты свинцом, каждая попытка поднять их даётся через силу. Мир вокруг ещё расплывчат, но первое, что я замечаю, — гладкий, лакированный деревянный пол. А затем — массивные книжные шкафы, возвышающиеся над мной, забитые книгами до отказа. Голова гудит, мысли путаются, а боль тупо пульсирует в черепе, будто меня ударили чем-то тяжёлым. Я тихо стону и машинально хватаюсь за плечо, пытаясь вспомнить, что случилось. Как я здесь оказалась? Взгляд падает вниз, и меня охватывает странное оцепенение — подо мной растекается тёмная лужа. Кровь? Только сейчас замечаю рану на плече, но боли почти нет. Как будто... я уже мертва. Машинально отдергиваю ладонь, только сейчас на ней почувствовав липкую кровь. Мысли скачут от одного к другому, но среди них нет ничего, что могло бы объяснить, как я попала в библиотеку. В памяти вспыхивает образ огня, но прежде чем я успеваю ухватиться за эту ниточку, меня отвлекает тихий звук шагов. Всё внутри сжимается. Опасность. Я готовлюсь к худшему. В голове проносятся самые страшные варианты: Меня поймали? Евр? Румпельштильцхен? Но когда фигура выходит из тени, моя челюсть невольно падает. Передо мной стоит прекрасная женщина в длинном атласном халате цвета ночи, его рукава и подол отделаны тёмно-синими перьями. Чёрные волосы мягко ниспадают на плечи, а на лице — ни следа косметики. Она выглядит одновременно утончённо и... по-домашнему. На мгновение мне кажется, что я — нежданный гость в чужом доме. Незнакомка явно тоже не ожидала меня увидеть. Её изящные тёмные брови слегка поднимаются в удивлении, а затем, словно проверяя мою реакцию, она медленно поднимает руку и нерешительно машет мне. Я не отвечаю, лишь настороженно наблюдаю за ней, нахмурившись. И тут женщина буквально вспыхивает радостью, её лицо озаряет ослепительная улыбка. — О, милая моя! Как же я рада, что ты наконец меня видишь! - Я и глазом моргнуть не успеваю, как она оказывается рядом, берёт мои руки в свои. Её ладони — тёплые, нежные. — О, как же давно у меня не было гостей! Пойдём скорее, выпьем чаю! Любишь чай? Чай из хризантем тебе обязательно понравится! Ну же, скорее! Она не даёт мне ни секунды, чтобы что-то сказать, просто берёт меня за руку и тянет за собой. Я покорно иду, краем уха улавливая её возбуждённую болтовню, но куда больше меня занимает окружающая обстановка. Я внимательно осматриваю библиотеку, и чем дольше смотрю, тем сильнее меня пробирает дрожь. Она пугающе знакома. Где я? Как сюда попала? Я оборачиваюсь и вижу позади себя бурую дверь с позолоченной ручкой. Судя по всему, я пришла оттуда. Но если так... Кто эта женщина? И почему она ведёт себя так, будто мы давно знакомы?

╼⊳⊰𖤍⊱⊲╾

Вот так, за один вечер, может случиться многое. Пока семейство Симонс отмечало радостное событие — выздоровление главы семьи — в дом Кингсли постучалась беда. И пусть обстоятельства у всех разные, на душе одинаково паршиво. Анника, сидя у кровати своих детей, уже точно знала: этой ночью сон к ней не придёт. В свете ночника её зоркий взгляд скользит по страницам книги, подаренной мистером Голдом. Она уже знала, какие заклинания пригодятся ей в самом ближайшем будущем. Больше всего на свете Кингсли хотела бы стереть память сыну — чтобы этот кошмар не оставил в его светлой голове болезненный след. Но мистер Голд ясно дал понять: если вмешаться в разум, это может навредить. Пробел в воспоминаниях станет раной, а Малкольн, раз за разом будет пытаясь восстановить утраченное, начнёт разрушать себя. Это слишком опасно. Тяжело вздохнув, женщина с горечью осознала: раз уж нельзя стереть этот кошмар, придётся обратиться к хорошему психотерапевту, чтобы помочь сыну справиться с травмой. Воспоминания останутся, но хотя бы перестанут жечь, как ожог на его шее. Она потягивает вино из бокала, стоящего на прикроватной тумбе. Густой напиток медленно согревает горло, но не приносит облегчения. Анника уже знает, как будет действовать. Она выбрала пару заклятий, и, пусть это будет нелегко, через пару дней непрерывных практики можно надеяться на успех. Её взгляд то и дело падает на телефон. Она ждёт. Надеется, что Нэд выйдет на связь. Но с каждым разом, когда экран остаётся пустым, сердце болезненно сжимается от дурных предчувствий. В это же время, укутавшись в плед, на уличной веранде сидит Аврора. Она делает глубокую затяжку сигареты, выдыхая серый дым, а в другой руке сжимает злополучную брошь. Брови хмурятся, мысли мечутся. Она знает, кто виновен в беде, постигшей Кингсли. Но никотин, который раньше помогал разгрузить голову, сегодня оказался бесполезен. Это уже третья сигарета за полчаса. Руки замёрзли от ночного холода, но это всё ещё лучше, чем паника, угрожающая захлестнуть разум. Как защитить? Как отвадить беду? Ответ кажется простым, но на кону — репутация Симонс. Женщина закрывает глаза, пытаясь найти выход. Решение. Спасение. Она так погружена в мысли, что не замечает, как за ней, сквозь окно, наблюдает сын. Марсель. Он чувствует, что мать обеспокоена, что она боится. Но у него нет доказательств — только догадки. За то, что он сегодня покинул семейный вечер, у него отобрали машину и кредитные карты. Но его волнует другое: Лилит и Ханс начали догадываться. Они уже поняли, кто во всём этом замешан. После сегодняшнего разговора злодеи исключили его и Томаса из всех совместных групп, заблокировав везде, где только возможно. Никогда ещё он не чувствовал себя таким бесполезным. В попытке подавить собственные эмоции Марсель отчаянно пытается оправдать поступки своей семьи. Всё ещё надеется, что не поздно всё исправить. Главное зло этого города — Евр. Если убрать его, если уничтожить... тогда репутация семьи будет очищена. И хотя его цель совпадает с целью злодеев, у Марселя и Томаса есть тайна, о которой они не могут рассказать этим сомнительным личностям. Сейчас у него есть только один выход — отобрать книгу Кингсли, чтобы никто, кроме него, не узнал правды. Хочет того Пейдж со своим другом или нет, но их пути с Марселем ещё не раз пересекутся, если они действительно намерены избавить город от этого чистого зла.