Глава 3

      — Так, мы вообще когда-нибудь поговорим? — бросив на Гермиону осторожный взгляд, прервал Рон удушающую тишину, повисшую между ними после прощания с детьми. По его мрачному тону и тому, как сильно он стиснул руль, было ясно, что именно Рон хочет обсудить.       — Рон, сейчас едва ли время для этого. Мне пора на работу, а у тебя портключ, — натянуто произнесла Гермиона, когда они заехали в гараж. Рон дёрнул ручник, со вздохом откинулся назад и, повернув голову, устало посмотрел на неё. Его волосы, всё такие же густые, обзавелись седыми прядями, а глаза обрамляли тёмные круги — он выглядел постаревшим и вымотанным.       — Ты говоришь так после каждой нашей ссоры.       — Потому что мы не ссоримся! — возразила Гермиона. — Если мы не заняты с детьми, то мне нужно в министерство, а ты почти всегда где-то со своей командой, и… у нас просто нет времени.       Однако это прозвучало глухо и печально даже для неё самой — словно она сдалась. Гермиона любила Рона, но они только и делали, что ругались, снова и снова, об одном и том же: трудоголизм Гермионы, частые командировки Рона, её нежелание переехать поближе к Норе и в довершение всего его чёртовы комплексы неполноценности. Ничего никогда не решалось, что возвращало их всё к тем же, Мерлин их подери, ссорам опять, опять и опять.       — Ты не устранишь проблему, просто игнорируя её, Гермиона. Может быть, у меня и эмоциональный диапазон, как у зубочистки, как ты часто любишь мне напоминать, но даже я это понимаю.       — Что ж, когда разберёшься, как перестать без конца тыкать, что моя работа бессмысленная и ничтожная, поделись со мной, — горько бросила Гермиона, выходя из машины.       — Это не честно.       — Мне кажется, честно. — Грейнджер со всей силы хлопнула дверью. Она направилась ко входу в дом, Рон тоже вылез и окликнул её:       — Я люблю тебя, Гермиона. — Эти слова заставили её застыть на месте: рука замерла на дверной ручке, а от переизбытка чувств перехватило дыхание. Она обернулась, Рон стоял с выражением мольбы и просьбы о прощении на лице. Их более двадцати лет связывали обязательства. Сердце разрывалось от боли.       — Я… я тоже тебя люблю. Правда, — призналась Гермиона. Странно, что от этой фразы, произнесённой вслух, в груди вместо лёгкости появилась тяжесть, будто ноги сковали кандалы. И всё же она действительно любила его, его объятия действительно ощущались как спокойствие, тепло, дом, поэтому Грейнджер не понимала, почему чувствовала себя такой… уставшей. — Прости. Я просто… вся на нервах. Из-за того, что Хьюго уехал в школу… — начала она, но даже сама не верила в собственные отговорки. Однако Рон поверил, потому что хотел поверить, и, улыбнувшись, кивнул, и оставил на её губах нежный поцелуй:       — Мы поработаем над этим, ладно? Раз теперь уже оба в Хогвартсе — этот год будет для нас. Чтобы наладить связь, ага? Вернуться к тому, как это должно быть. — Он послал ей полную надежды улыбку, и что Гермионе оставалось, кроме как кивнуть? Она подавила ту часть себя, которая твердила, что они просто движутся по бесконечному кругу неудовлетворённости, и сконцентрировалась на той, что предполагала, что всё ещё можно изменить. Всё снова способно стать хорошо, как в самом начале, после войны, или когда дети ещё были маленькими. В те волшебные годы, которые потонули в серой рутине и медленно нарастающем негодовании.       — Но мне правда нужно идти, Миона. — Он снова жарко поцеловал её, теперь более страстно. Рон всегда был пылок и опытен, прямо как ей нравилось, и всё же Гермиона ощущала только холод.       — Как долго тебя не будет на этот раз? — спросила она, пока шла за ним в гостиную, без остановки покручивая на пальце обручальное кольцо. Предполагалось, что Рон станет отмечать даты своих командировок в календаре, но он всё время забывал.       — Пять недель. Но я смогу возвращаться по понедельникам и оставаться на ночь.       Гермиона просто кивнула. Пять недель. Это немного дольше, чем обычно. Сказав Рону, что будет по нему скучать, и засунув ему в карман волшебно модифицированный телефон, она попросила его звонить каждые пару дней и чмокнула в щёку. Как хорошая жена. И когда Рон исчез в языках зелёного пламени, взвив в воздухе облачка сажи, Гермиона осталась одна в пустой и тихой гостиной — и испытала облегчение. И это заставило её ощущать себя виноватой и брошенной на произвол судьбы.

***

      Гермиона безумно скучала по детям — особенно по Хьюго, который, к слову, попал на Пуффендуй, — и в первую неделю писала им каждые два дня, сидя вечерами за столом у себя в кабинете.       Сегодня после ужина она как раз собиралась отправить письмо. В доме царила тишина. Гермиона поела за барной стойкой, читая рабочие бумаги. Или пытаясь их прочитать — поскольку Рон должен был вернуться послезавтра, её мысли снова и снова возвращались к нему и их довольно очевидным проблемам.       Гермиона ни разу не связалась с мужем с момента его отъезда, так же как и он с ней, хотя в первый день Рон прислал сообщение, в котором говорилось, что он благополучно добрался до Турции. Его не было уже шесть дней, а Гермиона просто… не скучала по нему. Честно признаться, она наслаждалась тем, что больше не приходилось сразу после работы к пяти мчаться домой готовить ужин. Ей нравилось, что он не занимает диван, развалившись перед телевизором за просмотром спортивной программы, пока она вычищала дом, потому что, когда за это брался Рон, у него никогда ничего не получалось. Так что Грейнджер отчаялась просить его убраться.       Их уютный домик на три спальни и две ванны в Уондсворте без чем-то громыхающих повсюду детей — особенно когда уехал Хьюго — ощущался пустым, но Гермиона не страдала по Рону даже мгновения. Она убеждала себя, что почти любой брак становится таким, что прошло уже девятнадцать лет с момента, как они поженились в саду Норы, и это нормально. Отношения обязаны потерять новизну. Разве нет? Но Джинни с Гарри казались отвратительно влюблёнными, как всегда, Перси боготворил Одри, а Джордж и Анджелина до сих пор потрясающе дополняли друг друга.       Гермиона задавалась вопросом, как они с Роном выглядят со стороны — производят впечатление счастливой пары или такой же разрозненной, какой кажутся самой Грейнджер? Удовлетворены ли окружающие их пары или тоже скрывают своё недовольство? Она понятия не имела. Но учитывая, насколько часто они с Роном ссорились, Гермиона не видела никаких решений, которые не являлись бы обычным пластырем отрицания и избегания. Игнорирование первопричины не работало раньше и навряд ли заработает сейчас.       К концу ужина Гермиона, простонав, уткнулась лицом в ладони. Вот бы дела обстояли так, как когда она сидела дома с ещё маленькими детьми, а Рон только получил первую действительно перспективную должность помощника тренера в приличной команде. Тогда они были счастливы: в крошечном двухэтажном доме, пока Рон отсутствовал уже неделями, а Гермиона оставалась одна сначала с одним ребёнком, а позже с дошколёнком и младенцем, бросив любимую работу, потому что все кричали, что детям нужна мама, а не няня, так что речи не шло даже о неполном дне. Да, у них не хватало денег, да, мать Гермионы неожиданно трагически скончалась от сердечного приступа, когда Роуз было четыре, а Молли так сильно пыталась помочь, однако помощью это назвать совсем не получалось, и…       Что ж, если смотреть под таким углом… тогда нет, как бы ей ни хотелось сохранить только хорошие, дорогие сердцу воспоминания — конечно, многочисленные, — она не всегда была счастлива в то время. Отношения между Гермионой и Роном с самого начала оказались несколько напряжёнными: разные стремления, разные жизненные цели, разные интересы — но каждый раз находилось что-то, чему удавалось отвлечь её внимание от их различий. Однако теперь, когда дети уехали в Хогвартс и дни стали скучными и однообразными, ничто не могло сместить фокус с этой фундаментальной несовместимости. Фундаментальная несовместимость. От этих слов затошнило.       Гермиона без конца вздыхала, пока мыла посуду, оставшуюся после скромной трапезы. Высушив всё заклинанием, Грейнджер взмахом палочки отправила столовую утварь в шкаф. Ей очень хотелось обсудить с кем-нибудь растущее чувство неудовлетворения, но все её друзья были и друзьями Рона. И после смерти матери Гермионе не у кого было спросить, не поступает ли она нечестно по отношению к Рону или не ждёт ли от него слишком многого после стольких лет брака. Так что по своему обыкновенью она твёрдо сказала себе, что любит Рона, они построили совместную жизнь, поэтому стоит не скрывать свои чувства и дальше, а спокойно поговорить с ним в понедельник.

***

      Беседа прошла так себе.       Накануне Рон написал, что будет самое позднее в семь. Гермиона к этому времени решила приготовить пасту и закончила минута в минуту, но зелёное пламя так и не взревело. Добрые пятнадцать минут Грейнджер бездельно бродила по гостиной, поправляя украшения на каминной полке и взбивая диванные подушки, и с беспокойством топталась у камина, а после потеряла надежду на то, что ужин удастся спасти. Даже в лучшие времена она не была хорошим поваром и сейчас совершенно не представляла, как можно оживить спагетти.       Так что Гермиона опустилась на стул в своём элегантном по-гриффиндорски красном платье с глубоким вырезом, которое надела, чтобы удивить Рона, налила себе крапивного вина и, уперев локти в столешницу, тяжело вздохнула. В ожидании она прикончила три бокала, с каждой минутой злясь всё сильнее. Рон не прислал ни весточки, паста превратилась в кашу. К половине девятого Грейнджер чувствовала себя настолько несчастной, что готова была расплакаться, и задавалась вопросом, какого чёрта вообще надеялась на романтический вечер.       И дальше лучше не стало.       Рон объявился в десять, вывалившись из камина пьяный и весь в саже.       — Миона! Я дома! — радостно прокричал он, заставив Гермиону вздрогнуть и крепко стиснуть ножку бокала. Войдя в столовую, Уизли широко улыбнулся, голубые глаза сияли, но стоило разъярённой Гермионе подняться и встретиться с ним взглядом, его улыбка угасла. — Миона? В чём дело?       — В том, что ты опоздал на три грёбаных часа, пьяный ты говнюк! Ужин насмарку, как и весь, прости Мерлин, вечер, отличная работа, Рон. Отличная. Работа.       — Опоздал? Но я говорил, в семь… — Гермионе стало жаль мужа, когда радость в его голосе сменилась тем же беспомощным страданием, что испытывала она сама. Но его идиотизм и её гнев перевесили.       — Уже десять, Рон! — она махнула в сторону часов. — Десять, не семь! Я ждала тебя весь сраный вечер!       Лицо Рона внезапно исказилось в ужасе:       — Вот дерьмо. Вот дерьмо. Не могу в это поверить. Я такой кретин…       — Да, кретин, — мрачно буркнула Гермиона, и Рон, бросив на неё обиженный взгляд, продолжил со странной смесью мольбы и раздражения:       — Я имел в виду семь по Турции, Гермиона. По Турции. Мерлин, прости, я даже не подумал про дурацкую разницу во времени. — Рон выглядел искренне раскаивающимся. Он сделал шаг, и Гермиона позволила ему обхватить её за плечи и нежно провести по ним ладонями. — Мне так жаль.       Да, она могла рассмеяться, простить его, и они бы поужинали в местной забегаловке, но Гермиона безумно устала.       — В Турции время на три часа вперёд, Рон, — сердито рявкнула она. — А не назад!       Он довольно часто отправлялся в Турцию, чтобы это запомнить.       — О, твою… мать. Гермиона, Прости. Ты же знаешь, я постоянно путаю! Почему ты просто мне не написала? — теперь в его голосе слышалось лёгкое раздражение.       — Если честно, я тоже забыла уточнить, по какому времени мы договариваемся, Рон, — устало сказала Гермиона, подняв на него глаза. — И я понимаю, что ты перепутал не нарочно, так что я не должна на тебя сердиться. Но, даже учитывая всю эту галиматью со часовыми поясами, ты всё равно не уложился в собственные рамки. По турецкому времени уже час ночи! — голос сорвался и задрожал, поэтому Гермионе пришлось перевести дух и взять себя в руки. — Чем, во имя Мерлина, ты занимался?       Теперь Рон выглядел не более чем смущённым.       — Я… я зашёл с ребятами в бар пропустить по стаканчику, — пробормотал он, опустив голову и убрав ладони с её плеч. Он запустил пятерню в волосы, переминаясь с ноги на ногу, словно мальчишка, которого застукали за баловством, а не тридцатидевятилетний отец двоих детей. — Мы хотели по-быстрому. Видимо, я потерял счёт времени.       — Видимо, да, — холодно ответила Гермиона. Разве не это случалось постоянно? Из года в год происходило одно и то же. Стоило Рону только выйти из дома, если он был не с командой, то зависал с «ребятами» в пабе или с Гарри, занимаясь какими-то дурацкими мужскими делами. Потому что в какой-то момент их трио перестало тусоваться вместе — остались только Гарри и Рон, а Гермиона присматривала за детьми. Конечно, они постоянно встречались в Норе, и Гермиона иногда обедала с Гарри, а Рон проводил кучу времени с детьми и всей семьёй в целом… Однако в последний раз Гермиона с Роном выбирались на свидание только вдвоём на рождественском приёме в министерстве.       — Мне жаль, Миона, честно. Я не знал, что ты так заморочишься, иначе я бы… в смысле, ты же никогда не делала ничего такого, — разочарованно вздохнул Рон. — Слушай, почему бы нам просто не заказать пиццу и не забыть об ужине? Мы можем устроиться на диване и посмотреть фильм — на твой выбор, — на слове «устроиться» он многозначительно поиграл бровями и послал Гермионе воодушевлённый, полный надежды взгляд, заставивший её немного отпустить ситуацию. — Давай, снимай эту «экипировку» и надевай пижаму, а я сделаю заказ.       Гермиона снова напряглась от замечания Рона в сторону весьма дорогого красного платья, которое, по словам консультанта, было ей «точно впору». А ведь Рон даже не сказал, что она красиво выглядит.       — Но я нарядилась для тебя… — сбивчиво произнесла Грейнджер. Рон выругался себе под нос и, казалось, собирался сделать «фейспалм», как бы сказал друг Хьюго Скай.       — О, отвисшее яичко Мерлина, Миона, ты же знаешь, я совершенно не разбираюсь в твоих тряпках — мне же всё равно их снимать. В этом нет никакого смысла.       — Видимо, нет, — отрезала она уже на грани слёз — это всё вино. — Боже, Рон, я хотела обычный романтический вечер! Если бы я собиралась сидеть на диване в старой пижаме и набивать рот жирной пиццей, я бы и пальцем не пошевелила для всего вот этого.       Гермиона уложила волосы в лёгкие локоны, частично подколов их, но оставив несколько прядей на плечах, в кои-то веки она позаботилась о макияже, даже накрасила губы красной помадой в тон платью, и обула Лабутены. Рон, конечно же, ничего из этого не заметил, о чём следовало подумать раньше, не теша себя напрасными надеждами.       — О… ну, да. И то правда. Про… — Гермиона перебила его прежде, чем он успел бы закончить, потому что, если она услышит ещё одно «прости меня», то закричит. И проклянёт его.       — Мне казалось, ты сказал, что это наш год, чтобы… чтобы снова разжечь пламя между нами, найти, блядь, хотя бы искорку и сосредоточиться на нас!       — Ну, да, просто… просто не сейчас, — проблеял Рон, а Гермиона стиснула руки в кулаки и прикусила язык, отчаянно стараясь оставаться спокойной.       — Не. Сейчас, — резко повторила она. — Не. Сейчас. Что ж, если не сейчас, то когда? Мне начинает казаться, что для тебя попойки с дружками важнее, чем наши отношения, Рональд. У тебя всегда есть время, чтобы выпить с ними, — ты его найдёшь, — но когда я хочу провести вместе вечер, ты появляешься в лучшем случае на час позже, пьяный, и даже не обращаешь внимания на приложенные мной усилия. Ещё скажи, что сегодня не идеальная ночь, чтобы побыть… побыть романтичными!       — Миона… Миона, я идиот, прости, я…       — Ты полная задница, Рональд Уизли, — выпалила Гермиона, яростно смаргивая слёзы. — Закажи себе пиццу, если хочешь, но я иду спать.       Она пронеслась через гостиную и поднялась в спальню, сбросила подушки с постели на лестницу и с силой захлопнула дверь. Грейнджер не понимала, зачем тогда он вообще припёрся домой. Глаза жгло от слёз. Она сняла туфли, вытащила из волос шпильки и, рвано выдохнув, опустилась на край матраса. Сегодняшняя ночь должна была стать прекрасной, а не превратиться в сущий кошмар, который сейчас походил на похоронный звон по их браку.       Гермиона очнулась от запутанных грёз, когда чужая рука коснулась плеча и провела по ключицам к груди, а Рон носом прижался к её виску.       — …айся, Миона… просыпа-а-айся, — нараспев прошептал он, вырвав её из тёмной дремоты. Гермиона обнаружила, что свернулась калачиком в кровати, а Рон стоит рядом на коленях поверх покрывала.       — Чт?..       — Миона? Можно мне прилечь? От дивана болит спина, и я соскучился по тебе, — обречённо пробормотал Рон, в тусклом свете уличных фонарей его глаза приобрели тёмно-синий оттенок. Он немного отпрянул в ожидании ответа, жалобное выражение его лица едва проглядывалось во мраке комнаты. Гермиона что-то неразборчиво пробормотала и, перевернувшись на спину, провела ладонью по покрытой щетиной челюсти мужа, слегка коснувшись его полных губ. На нём были только трусы, а бледная кожа как будто светилась. Несмотря на возраст, он сохранил довольно хорошую форму, если не считать наметившегося пивного животика.       — Ой, иди сюда, — сдалась Гермиона, отбросив в сторону покрывала. Рон забрался под одеяло, так, что они оказались лицом друг к другу, и закинул руку ей на талию. Он крепко прижал её к себе и коснулся губами чувствительной кожи у самого подбородка, а затем отстранился и лукаво улыбнулся от пробежавшей по телу Гермионы дрожи.       — Знаю, сейчас поздно и нам завтра рано вставать, но прошёл уже целый месяц, Миона… — нежно, с хрипотцой сказал Рон, скользнув ладонью под короткую хлопковую сорочку. Гермиона прикинула в уме, они и правда не занимались сексом с тех пор, как вернулись из недельной семейной поездки во Францию на летних каникулах. Боже, от этой мысли она почувствовала себя старой и жалкой — прошло уже больше месяца с их последней близости, а она этого даже не заметила. Что с ней не так? Она чуть развела колени для лучшего доступа и обвила руками шею Рона, притягивая его для долгого и мягкого поцелуя.       — Тогда давай, — сонно ухмыльнулась Гермиона в ответ на вопросительное постукивание его пальцев по внутренней поверхности её бедра. Рон широко улыбнулся и без прочих церемоний расположился между её ног. Он быстро стянул трусы, накрыв её рот своим, нащупал клитор и начал выводить восьмёрки. Гермиона вздохнула. Было… приятно. Комфортно и приятно, словно шаг в верном направлении. Но если честно, небрежные и нетерпеливые прикосновения не способствовали выделению смазки. Внезапно Рон отстранился и метнулся к выдвижным ящикам.       — Рон? Вернись, я хочу… ты понимаешь… — она заёрзала, нетерпеливо ожидая возвращения его горячих губ, потому что со всеми своими недостатками в постели Рон всегда был полон энтузиазма. Конечно, они уже давно не занимались сексом с прежней регулярностью, потому что Рон постоянно в разъездах или под вечер у них уже не оставалось сил ни на что, но когда получалось, чаще всего выходило очень хорошо. И ему нравилось доводить её до оргазма, как во Франции, когда Гермиона хватала его за волосы и выгибалась, выкрикивая ругательства от сотрясающих волн удовольствия. От одного лишь этого смутного воспоминания ей захотелось кончить. — Рон, поторопись.       — Погоди, не переживай, я не заставлю тебя долго ждать, ты получишь заслуженное удовольствие, любимая, — пробормотал он, роясь в ящике, а затем вытянул презерватив — проще, чем заклинание, — и смазку, победно улыбнувшись, будто думал, что Гермиона обрадуется или типа того. — Всё на месте, — Рон открыл крышку и выдавил немного содержимого на твёрдый член, надел презерватив и добавил ещё смазки. Грейнджер мысленно вздохнула. Точно, только по-быстрому, никакого оргазма. Естественно. Чего ещё она ожидала, учитывая, как прошёл вечер? Гермиона зажмурилась и с усталой покорностью приняла нежные поцелуи Рона, пока он входил в неё.       Всё пошло наперекосяк.