Глава 5

      На следующий день рано утром Гермиона бодро шагала по коридорам министерства, держа стаканчик кофе и обдумывая детали дела Осборна. Перед слушанием предстояло пересмотреть множество пунктов. По крайней мере, она была позитивно настроена, несмотря на вчерашнюю ссору с Роном. Когда Грейнджер проснулась, он уже ушёл, оставив на холодильнике лаконичную записку: «Миона, прости. Удачи сегодня. Рон». Гермиона даже испытала облегчение от того, что он не стал объясняться или оправдываться. Ей больше не хотелось лжи между ними, даже лжи во благо. Ей хотелось правды.       Он не написал в конце «люблю тебя», «буду скучать» или на худой конец «целую». Просто «Рон». Но облегчение, какое Гермиона ощутила, — горькую правильность этого всего — предстояло обмозговать позже, после слушания. Прямо сейчас она была в полной боевой готовности, накачана кофеином, в лучшем брючном костюме, туфлях на умопомрачительных каблуках и с аккуратно уложенными волосами. Прямо сейчас Гермиона чувствовала себя просто великолепно. Она улыбнулась про себя и, потягивая кофе, повернула в сторону входа в отдел.       — Утречка, Грейнджер.       — Мерлиновы подштанники! — Гермиона, подпрыгнув, едва не вылила на себя всё содержимое стаканчика и резко обернулась, лицом к лицу столкнувшись с Драко Малфоем, который стоял, засунув ладони в карманы, с заметно растущей на лице ухмылкой.       — Прости, — сказал он, явно ни о чём не сожалея: не сумев совладать с пузырящимся внутри смехом, Малфой попытался скрыть его, склонив голову. Но по его подрагивающим губам и трясущимся плечам так или иначе всё было видно.       — Ну ты и засранец, — Гермиона, не задумываясь, стукнула его сумкой по руке.       Их взгляды встретились, и он, потерев щёку тыльной стороной ладони, прикусил нижнюю губу в попытке сдержать веселье настолько, чтобы вернуть себе способность говорить:       — «Мерлиновы подштанники»? — в игривом неверии повторил Малфой. — Тебе что, двенадцать?       — Ой, просто заткнись, Малфой, — почти смеясь отмахнулась Гермиона, подняла на него глаза и, резко вспомнив, кем они оба являются, застыла в изумлении. Он выглядел таким же обворожительным, как и всегда, если не считать расстёгнутую сливовую мантию Визенгамота, накинутую поверх костюма. Малфой заметил, что она обратила на это внимание, и смущённо улыбнулся, разглаживая несуществующие складки. Он занял эту должность в тридцать с лишним, когда наконец вернулся в волшебное общество, — никто особо такому не обрадовался, но поскольку все его военные прегрешения были прощены, помешать ему не могли. Драко имел право по крови.       — Удачи сегодня, Грейнджер, — понимающе произнёс он и провёл пальцами по платиновым прядям, его серый взгляд был нежным и тёплым, словно клубы дыма от тлеющей древесины. — Слышал, у тебя допрос Каритаса Осборна.       — Ты будешь присутствовать на слушании?       — О, нет. Твоё дело не требует полного собрания Визенгамота. Меня назначили на заседание в зале номер семь как представителя Совета. — Он имел в виду Совет магического права. Теперь, при Бруствере, не все члены Совета являлись членами Визенгамота, но все члены Визенгамота имели право выступать в качестве жюри присяжных на судах Совета. — Что-то в духе «сам себя ограбил», ерунда в общем. Меня не подпускают к важным делам — мне, знаешь ли, нельзя доверять, — Малфой слегка самоуничижительно ухмыльнулся.       — Так как же ты тогда узнал об Осборне? — спросила Гермиона и сложила руки на груди, уставившись на него.       Драко пожал плечами.       — Я держу руку на пульсе. Внимательно слежу за ситуацией. Знание, что происходит вокруг, никогда не бывает лишним, а твоя карьера особенно… интересная. Твой стиль ведения допросов… необычен.       Он следил за её работой? Гермиона нахмурилась, внезапно почувствовав себя жуком, которого под микроскопом пристально изучал Малфой. Вот только он не смотрел на неё будто она — жук. Не будь они знакомы раньше, она бы решила, что его к ней интерес был не только лишь профессиональным.       — Грейнджер, ты очаровательная.       — Я сильно вдохновилась маггловской судебной системой. Честно говоря, Малфой, я бы хотела полного упразднения Визенгамота и учреждения правового режима, менее подверженного коррупции, но сомневаюсь, что это когда-нибудь случится, — спокойно сказала она. — Я поэтому так тебе интересна, не так ли?       — Частично… да, — согласился Малфой, по-прежнему не сводя с неё глаз, отчего Гермиона стала одёргивать блейзер, внезапно осознав, что купила его до того, как поправилась в области талии, и теперь тот сидел не так хорошо, как раньше. Она набрала пару фунтов на каникулах во Франции. До этого момента ей было плевать — она даже не задумывалась о таком, — но сейчас начала, чёрт бы его побрал.       — А ещё почему? — как мы между прочим уточнила Гермиона. — Что ещё такого очаровательного во мне?       — Осборну не нравится, когда ему повторяют его же слова, — вместо ответа выдал Малфой. — Это его раздражает, и он может проговориться. Своими улыбками и сладкими речами он выводит других из себя, не дай ему провернуть это с тобой — иначе будешь выглядеть идиоткой. И хотя это никому не известно, если покопаться, можно обнаружить, что у него есть внучка, которая смертельно и пока ещё неизлечимо больна.       — Я… я знаю, как делать свою работу, Малфой, — слабо пролепетала Гермиона, ощущая себя так, словно её окатили ледяной водой. У Осборна больная внучка? Возможно, это и послужило стимулом к снижению безопасности условий труда? Если это так, то для суда такая новость имела неоценимое значение. Почему ни одно из расследований этого не выявило и как узнал Малфой? И почему он рассказал ей? — Я… как ты узнал?       Он подождал, пока мимо пройдёт измученная на вид ведьма, и тихо продолжил:       — Он старый друг семьи. Мне известна парочка секретов, которые делают его… уязвимым. Я считаю своим долгом запоминать эти вещи. Никогда не знаешь, какие пригодятся.       — Вижу, ты всё так же предпочитаешь обман и предательство, — выпалила Гермиона прежде, чем успела захлопнуть свой глупый рот, на что Малфой выгнул бровь. Мерлин, он дал ей отличную зацепку и крайне хороший совет — если только не разыгрывал её, — а она в ответ его оскорбила. О, молодец, Гермиона.       — Молва о моей недобросовестности бежит впереди меня, да? — только и сказал Малфой, нежно, словно её слова совершенно никак его не задели. Но кожа у глаз натянулась, а сами они как будто стали темнее. Несмотря на идеальную маску, взгляд его выдавал.       — Прости. Это было грубо, — извинилась Гермиона. — Я… сегодня немного не в себе. Стресс и… хотя понимаю, это не оправдывает моё хамство.       — Нет. Всё в порядке. Я и правда очень редко, но прибегаю к тому, что бы ты могла назвать… предательством, — когда вижу в этом необходимость, — спокойно признался он, и глаза его затуманились. — Но никогда не поступлю так с тем, кого считаю другом.       — Я думала, Осборн…       — Друг семьи. Друг моего отца, если быть точным, а я обычно не особо жалую компанию отца, — Малфой слегка улыбнулся. — У меня самого довольно мало друзей.       — И почему же ты рассказал об этом мне? — спросила Гермиона и отпила кофе, всё ещё следя глазами за Малфоем. Он тихо усмехнулся, подошёл ближе, пропуская группку галдящих, словно сойки, министерских работников.       — Грейнджер, я считал, факт, что я не пользуюсь большой популярностью, весьма очевиден. По правде, едва ли это тайна, — ответил Малфой, в его голосе послышались дразнящие нотки, уголки губ дрогнули, и Гермиона широко улыбнулась, чувствуя, как напряжение, прежде царящее между ними, испаряется.       — Об Осборне, Малфой, — пояснила она, на что Драко ухмыльнулся.       — Потому что я борец за правду и справедливость, конечно. Нет? Не купилась? — Она покачала головой, удивлённая и заинтригованная, отчего Малфой растянул губы ещё сильнее. — Ну, ладно. Как насчёт того, что я хочу убрать Осборна с пути?       — Нет, — Гермиона снова покачала головой, поболтав кофе в стаканчике, а потом слегка отклонилась назад и явно оценивающе оглядела Драко с макушки до пяток, почувствовав себя странно… воодушевлённой их перепалкой. — Даже ты не стал бы использовать меня для этого.       — Думаешь? Что ж, возможно, я рассказал тебе, потому что считаю тебя очаровательной, Грейнджер. И, возможно, мне кажется, ты заслужила должность главы отдела, которая освободится, когда Хиггинс уйдёт. Знаю, ты её хочешь, так что я… оказываю поддержку.       Гермиона откинулась к стене и прикусила нижнюю губу, скрывая улыбку.       — Спасибо, Малфой, но полагаю, я сумею добиться этого места и без чужой помощи. И на самом деле твой ответ порождает больше вопросов, — сказала она, и Драко поднял ладони, как бы говоря: «На что ты способна?»       — Тебе бы направить пару человек на поиски доказательств существования внучки Осборна, Грейнджер. До слушания всего четыре часа. Удачи.       — Мне не нужна удача, — язвительно улыбнулась Гермиона, почувствовав себя до смешного хорошо и бодро. Она оттолкнулась от стены и ушла, не проронив больше ни слова и ощущая спиной его пристальный взгляд, пока не завернула за угол.

***

      Она выиграла дело.        По пути обратно в свой кабинет Гермиона снова и снова прокручивала в голове всё, что произошло, и ощущала трепет в сердце — её пьянили адреналин и воодушевление. Она буквально порвала Каритаса Осборна в клочья, благодаря своей превосходной тактике допроса, а также нескольким советам и неоценимой информации от Малфоя. Грейнджер широко улыбнулась Мариске, остановившись прямо перед её столом.       — Мы победили! Визенгамоту потребовалась всего пара минут, чтобы вынести решение — виновен! Мне пока не известно, какой точно будет приговор, они ещё совещаются, но я так счастлива!       — Знаю, — Мариска растянула губы в самодовольной улыбке. — Меня уже оповестили. Поздравляю, кстати.       — Но кто? Слушание только закончилось, и я сразу же пошла сюда. Не говори, что новость уже разлетелась.       — Только закончилось? Но мистер Малфой оставил вам это двадцать минут назад. — Мариска в непонимании нахмурилась и вытащила кое-что из-под столешницы. — Я решила, что заседание уже завершилось, раз он знает.       Это оказалась распустившаяся красная гвоздика с тонкой серебряной лентой, служащей креплением для маленькой треугольной открытки. Гермиона медленно протянула руку и с любопытством забрала у Мариски цветок. Развернув дорогую кремовую бумагу, она увидела жирную надпись: «Поздравляю, Грейнджер».       Красная гвоздика? И поздравления прежде, чем слушание вообще закончилось, будто Малфой был полностью уверен в способности Гермионы обличить Осборна. Ну, он же оказался прав, да?       — Надеюсь, мистер Уизли не пронюхает об этом, иначе из-за вас разразится настоящая дуэль, — нахально уколола Мариска. — Он будет в ярости.       — О, Мариска, прекрати, это всего лишь поздравления. Рон, слава Мерлину, не такой собственник, — Гермионе удалось выкрутиться, и она молилась, что прозвучало убедительно, — Мариска была милой и добросердечной, но любила сплетни, а Грейнджер не хотелось, чтобы всё министерство судачило о её проблемах в браке.       Мариска усмехнулась и стукнула идеально наманикюренным ноготком по бахромчатому лепестку, пока Гермиона вертела цветок в руках.       — А, но это красная гвоздика, я посмотрела, что она значит.       — Что она значит?       — О, честное слово, мисс Грейнджер-Уизли, — воскликнула Мариска, словно смеясь над невежеством Гермионы. — Все, кто хоть что-то из себя представляют, уже несколько месяцев увлекаются языком цветов — он повсюду. Что-то в духе ретро, очень стильно. Его полностью возродили, видите? — Она достала старый выпуск «Ведьмополитена» из стопки под столом, пролистала его и раскрыла на развороте со списком цветов и их значениями. — Увидев одну красную гвоздику, а не обычный покупной букет, я проверила, что это может означать. — Девушка подняла на Гермиону взгляд, с трудом сдерживая волнение, — её явно распирало от желания раскрыть истинный смысл.       — Уверена, Малфой не в курсе таких… цветочных трендов. Это… молодёжная история, не для…       Мариска длинным ногтем постучала по странице журнала, привлекая внимание Гермионы. «Одна красная гвоздика» — значилось в начале, а потом Грейнджер округлила глаза и прижала ладонь ко рту, заглушив громкий вздох удивления. «Очарование».       — Видите? — удовлетворённо спросила Мариска, а у Гермионы засосало под ложечкой — какого чёрта добивался Малфой? Он так флиртовал? Пытался усложнить ей жизнь? Поздравил её, не зная, что означает одна красная гвоздика? Нет, это оказалось бы чересчур большим совпадением. Мариска права — он бы просто послал букет. Но это не могло являться флиртом — нет, предполагалось, что всё останется чисто дружеским — способом укрепить те доброжелательные чувства, которые начали зарождаться между ними с тех пор, как Гермиона выяснила, что их дети дружат. Гермиона думала, он вёл себя мило, поддразнивал, говоря, какая она очаровательная. Естественно, этот вариант казался самым разумным, было бы глупо считать иначе.       — Просто… до этого он говорил, какой очаровательной считает меня в вопросе работы, Мариска. Он… восхищался мной как профессионалом, вот и всё. Не забивай себе голову глупыми романтическими мыслями. Он женат, а я замужем и ни чуточки в нём не заинтересована. — Было ли это ложью? Гермиона не знала. — Да и он, конечно, не может проявлять никакого интереса ко мне.       — Но он проявляет, — невинно возразила Мариска. — Мистер Малфой постоянно расспрашивает о вас. Он пытается делать это незаметно, каждый раз обращаясь к разным секретарям, но все мы, эм, общаемся — а, ладно, мы сплетничаем, и за последнюю пару лет или около того он всё больше и больше интересуется, чем вы занимаетесь и как у вас дела. Не часто, но достаточно, чтобы… ну, не могу сказать, кто именно, чтобы не подставлять их, но некоторые девочки из отдела поспорили на то, когда вы с мистером Малфоем, — Мариска понизила голос до шёпота, — заведёте роман.       — Да ты шутишь.       — Нисколечко. Так что, даже если, насколько могу судить, вы совершенно не увлечены им, мисс Грейнджер-Уизли, — Мариска хитро ухмыльнулась, отчего Гермионе одновременно захотелось и рассмеяться, и встряхнуть подчинённую, — мистер Малфой определённо увлечён вами.       Но, несмотря на уверения Мариски, Гермиона подняла её на смех, назвав эти сплетни абсолютно нелепыми, и вместе с зажатой в ладони гвоздикой скрылась в своём кабинете, максимально плотно закрыв дверь. Драко Малфой ни за что на свете не мог заинтересоваться ей.

***

      — Алло?       — Привет, Рон, — Гермиона замолчала и перевела дыхание, собираясь с духом. Рука, в которой был зажат телефон, стала влажной от пота, а в животе всё завязалось в узел. — Слушай, нам, эм, надо поговорить. У тебя есть минутка?       — Да-а. Подожди. Я только вернусь к себе в комнату.       Послышались грохот, приглушённый кокетливый женский голос: «О, уже уходишь? Так скоро?» — и неразборчивый ответ Рона. «Это совершенно невинно», — убеждала себя Гермиона, чувствуя, как грудь сдавило от шока. На команду всегда вешались толпы безумных фанаток, и у Гермионы не существовало причин думать, что Рон ей изменяет. Он бы никогда. Рон мог быть легкомысленным и ненадёжным, но он не был лжецом. Грейнджер уселась за барную стойку, услышав, что муж явно вышел из помещения, в котором находился, хлопнув дверью.       — Ты тут?       — Ага.       — Выпивали после матча в номере Джоно, — объяснил Рон, как будто это было в порядке вещей, хотя для него дела так и обстояли. Гермиона опустила голову на руки, слишком сильно прижав телефон к уху, и подумала, что она чудовище. По звуку дыхания Рона она поняла, что тот идёт, и мгновение спустя в трубке раздался щелчок закрывшейся двери. — Отлично сидели. Алкоголь и куча людей — все хотят послушать о войне.       Ну, конечно, Рон постоянно рассказывал истории о военных временах, Гермиона грустно улыбнулась, представив себе его образ: старый герой, цепляющийся за байки о том, что по его мнению было вершиной всей его жизни, но в какой-то извращённой форме. Грейнджер считала, что постоянно восхвалять это — нездорóво. Но говорить что-либо не имело смысла.       — Как прошёл матч? — Так вежливо. Так заурядно.       — Хорошо. Мы выиграли, но с небольшим перевесом. Надо ещё много работать, если хотим побороться за кубок. — С хлопком открылась бутылка, и повисла тишина, прерываемая глотками Рона. Когда он продолжил, голос его звучал несколько осторожнее: — Итак, о чём ты хотела поговорить? — Он не подумал спросить, как прошло слушание по Осборну, если вообще о нём помнил — Гермиона выиграла самое крупное дело в своей карьере, а её муж, наверное, даже не узнал бы об этом, не расскажи она сама.       — Я думаю… — Грейнджер убеждала себя, что лучше просто сказать как есть. Оторвать пластырь быстро, не позволяя страху и неуверенности превратить всё в медленную пытку с тем же конечным результатом. Слова вырвались невнятным потоком: — Думаю, нам нужно взять перерыв. Просто провести… провести немного времени порознь. Дать друг другу немного пространства.       Рон коротко и горько рассмеялся. Гермиона зажмурилась и ущипнула переносицу, стиснув зубы.       — Время порознь? Гермиона, мы провели порознь две хреновы недели — проблема в том, что мы не проводим достаточно времени вместе! — теперь Рон почти кричал, он никогда не умел сдерживаться — как и любой рыжий.       — Ну, в последние дни, когда бы мы ни остались вдвоём, мы ругаемся, — раздражённо прошипела Гермиона. — Это не помогает. Мне нужно время подумать. Чтобы…       — Решить, хочешь ты разрушить нашу семью или нет?       — Это нечестно. Это. Не. Честно, — отрезала Гермиона, резко встав и отвернувшись от столешницы, в которую впилась пальцами. — Я имела в виду не это — я хотела не этого. Да и если бы мы решили… решили… расстаться, это не разрушило бы семью. И рушила бы её не я. Потому что проблемы в наших отношениях наши, если у нас не получается, то это не моя вина. Ты не можешь сваливать все неудачи на меня одну.       — Что ж, прозвучало крайне убедительно, да? Послушать тебя, так подумаешь, что ты уже всё решила. — Рон злился и выплёскивал обиду, и Гермиона повторяла про себя, что сумеет быть выше его обоснованного гнева, поскольку сама вывалила на него всё это по телефону. Она пыталась, изо всех сил, просто прислонилась к стене и уставилась на колдографию на холодильнике, где все четверо улыбались и махали в камеру.       — Я ничего не решила, Рон. Правда. Но я больше не могу выносить эти… постоянные ссоры. Становится только хуже. Я думала, во время летних каникул всё наладится, но теперь, когда дети в Хогвартсе… мы не переписываемся, не созваниваемся, а если мы всё-таки разговариваем, то это заканчивается руганью… я просто больше не могу, — Гермиона сохраняла спокойствие, но тихо умоляла Рона понять. Она не пытается причинить ему боль. — Знаю, момент выбран отвратительный, мой день рождения через три недели, и мне безумно жаль просить тебя отменить планы, но прямо сейчас последнее, чего я хочу, — это большую вечеринку.       На линии повисла тишина.       — Твой… день рождения… — медленно протянул Рон. — Твой…       Последовало долгое напряжённое молчание, пока Грейнджер обрабатывала его слова и тон.       — Ты забыл. Ты забыл. Рональд, мать твою, Уизли, ты… — Гермиона едва не зарычала, переполненная яростью и болью, но остановила себя и уныло продолжила: — Нет. Нет, забудь. В любом случае, всё к лучшему, так?       Он совершенно забыл про её сороковой день рождения. Её юбилей просто вылетел у него из головы.       — О, Мерлин хренов, — вздохнул на другом конце провода Рон, будто он бил себя, отчаянно надеясь на прощение. — Миона… — Но его мольбы её не трогали. Грейнджер устала — так, блядь, устала, что это была последняя капля.       — Думаю, по возвращении из Турции тебе лучше какое-то время пожить в Норе, — выдавила Гермиона, чувствуя, как сжимается горло, а сердце бешено колотится о рёбра. Она сползла по стене, осев на пол, и прижала колени к груди. — Я хочу взять перерыв. Мне нужно пространство. Время.       Снова пауза.       — А, да. Ага, ладно, перерыв, — голос Рона звучал устало и примирительно. — Наверное, ты права, может быть, сейчас так даже лучше.       — Рон…       — Как долго? — перебил он, и её взгляд метнулся к календарю.       — До десятого декабря. Так у нас будет возможность… подумать, а ещё поговорить и выяснить, в каком… в каком направлении мы дальше двинемся, — теперь Гермиона плакала, слёзы тихо лились по лицу. — Прежде чем дети вернутся на Рождественские каникулы. И если мы решим… тогда сможем сказать им и показать на Рождество, что… в раздельной жизни нет ничего страшного, а если выберем работу над отношениями, то Рождество станет чем-то вроде… нового начала.       — Ладно. — Больше Рон не сказал ничего — всего одно слово, — и Гермиона внезапно почувствовала себя опустошённой. Напуганной. Напуганной перспективой потерять то, что осталось от их отношений, перспективой остаться одной, причинить детям боль, совершить непоправимую ошибку.       — Я действительно люблю тебя, Рон. И всегда буду, несмотря ни на что, — произнесла она, без конца шмыгая носом, маленькая и жалкая.       — Я знаю, Гермиона. Я… я тоже тебя люблю, правда. Но… просто дела уже давно идут плохо, ведь так?       — Да. Так и есть, — она сделала глубокий рваный вдох сквозь непрекращающиеся слёзы. — Пока, Рон.       Казалось, это конец. Но, лёжа бессонной ночью в кровати и разглядывая потолок, Гермиона ощущала ещё и свободу. И она была такой безграничной, такой неизвестной, такой пугающей, что Грейнджер будто снова стала ребёнком. Куда ей теперь идти? «Спать», — иронично подумала она, иначе утром превратится в не пойми что — она уже не так молода, чтобы не ложиться всю ночь и не страдать от последствий, а завтра надо работать. Но всё же Гермиона продолжала валяться мучаясь от того, как от тяжести принятых решений распирает грудь, будто вот-вот разорвёт.