Глава 13

      Гермиона пошла на обед с Малфоем. В то французское кафе в Скрытом месте, про которое он рассказывал. Драко находился в прекрасной форме — поддразнивал, был остроумен и слегка кокетлив, бесстыдно хвастался знанием языка, болтая с официантами по-французски, и Гермиона смеялась больше, чем за все последние месяцы, вместе взятые.

***

      Следующие две недели прошли без особых происшествий за исключением, видимо, установившегося общего распорядка дня у Малфоя и Гермионы. Грейнджер не была уверена, хорошо это или плохо. Малфой появлялся в её кабинете через день как по часам, словно тёплый морской бриз заполняя собой комнату и мысли Гермионы. Он приглашал её на ланч, она соглашалась. Они обедали. За это время они посетили пять разных кафе — на всякий случай только маггловских и во Франции — и ходили к нему домой, дважды. Он девять раз поцеловал её в щёку и один в уголок губ — это вышло случайно.       Похоже, никто не прознал об их совместных обедах, поскольку ни в газетах, ни в журналах светской хроники не появлялось ни слова о них, хотя Мариска точно что-то подозревала. Ну, на самом деле она думала, что у них настоящий роман, и, по правде говоря, у неё имелись на то все основания. Однако девушка научилась держать язык за зубами: однажды Гермиона вышла из кабинета и увидела, как Малфой разговаривает с её секретаршей наедине, и после этого с губ Мариски не сорвалось ни одной сплетни. Грейнджер предполагала, что Малфой купил молчание девушки, что, конечно, было бы предпочтительнее, чем угрожать, но всё равно довольно сильно беспокоило.       Тем не менее вокруг витали отголоски слухов: Мариска не единственная заметила новые привычки Гермионы и Драко. Но эти сплетни стали гораздо менее значимыми, поскольку Мариска никак их не подтверждала и не дополняла. По самому популярному мнению, к которому пришли другие сотрудники, эти двое вместе занимались каким-то проектом по работе, что объясняло столь частые визиты Малфоя. Вторая по популярности и далеко не такая скучная точка зрения заключалась в том, что Драко нагибает Гермиону над столом и хорошенько трахает.       Гермиона с ужасом ждала того дня, когда до Рона дойдёт этот слух. И если быть с собой до конца честной, длинными бессонными ночами она очень хотела, чтобы он оказался правдой. Она желала этого всё больше и больше с каждым свиданием за обедом, с каждой доставкой цветов. Ей вручили три небольших ярких букета: первый из нарциссов, другой — из розовой акации, и третий — из дубовых листьев, каждый означал что-то милое и лестное, и ещё один, гораздо более интересный, который вызвал у Грейнджер улыбку именно тогда, когда она в этом нуждалась: забавная маленькая цветочная композиция, перевязанная серебряной лентой, которая пришла после проигранного дела. Оно касалось самого серьёзного и разрушительного использования магии против магглов, и Гермиона знала, что её разгромили из-за до сих пор существующих в магическом обществе предубеждений. Малфой проголосовал в пользу обвинения, что вызвало недовольство в рядах Визенгамота, — но таких голосов оказалось мало. Слишком мало.       По возвращении в кабинет удручённую Гермиону ожидал маленький невзрачный — как будто собранный вручную — букет, который вызвал у неё любопытную улыбку. Она захлопнула дверь, достала книгу цветов, которую теперь всегда носила с собой во вместительной сумочке, и стала искать значения сортов, написанных на привязанной к стеблям этикетке. Ворсянка и армерия приморская — человеконенавистничество и сочувствие. Гермиона приподняла уголки губ, уронив подбородок на ладонь, и, опершись локтем о стол, мечтательно посмотрела на цветы.       Она правда ненавидела людей сейчас, после того как такое простое дело развернули. Понимание и сопереживание Малфоя были словно бальзам на израненную душу Гермионы. К тому же Малфой поставил смысл выше показной красоты, выбрав далеко не самые симпатичные цветы. И в какой-то степени Грейнджер ценила это: вместо дежурных комплиментов он дарил ей участие и внимание. А ещё он думал о ней — так, что у неё закружилась голова и она вновь ощущала себя влюблённой школьницей.       Гермиона, как Алиса, падала всё глубже в кроличью нору и, хотя полностью это осознавала, выбраться уже не могла. А может, и не особенно хотела. Однако они с Малфоем всё время балансировали на грани дозволенного — тщательно удерживаясь по эту сторону верности. Но Грейнджер знала: как любой канатоходец рано или поздно срывается вниз, так и они рухнут. Только вот куда именно — она не могла предсказать.       Гермиона всё ещё понятия не имела, чего от неё хочет Малфой. Обычную интрижку? Серьёзные отношения? И могла ли она дать ему что-либо, конечно же, напрямую зависело от дальнейшей судьбы её брака. А Грейнджер до сих пор не знала, хочет ли его спасать — с каждым днём уверенность в этом становилась всё слабее и слабее. Совсем не помогало и то, что все читатели колонки сплетен «Ежедневного пророка» были в курсе их семейных неурядиц и присылали Гермионе письма, якобы чтобы выразить сочувствие, но на деле ради пикантных подробностей.       Но если забыть про свидания с Малфоем, жизнь Гермионы протекала нормально, что бы это ни значило. Она каждый день писала детям, через день получала краткие ответы от Хьюго и чуть более длинные от Роуз. Роуз со Скорпиусом, к счастью, больше не влипали ни в какие истории, но последнего до сих пор травили — Грейнджер регулярно обсуждала это с Малфоем за их обедами. После всех кокетливых шуточек она стали говорить о детях довольно часто.       За эти две недели Гермиона послала Рону четыре совы, сообщая, как дела у детей, и напоминая самому им написать, и всегда добавляла в конце «Люблю, Гермиона», потому что она правда его любила. И всегда будет, независимо от происходящего. Он не отвечал, и, судя по рассказам детей, они получали от отца лишь короткие записки — но Рон часто по вечерам, наверное, опять перепив, присылал Гермионе смс-ки. Он спрашивал: «Я могу вернуться домой?» — его жалобный тон слышался даже через экран.       «Не раньше оговоренной даты, Рон, а теперь перестань спрашивать об этом», — отвечала она и обычно получала что-то вроде «Не очень-то и хотелось, эгоистичная лицемерка».       Всё это очень расстраивало, и вечера становились унылыми и одинокими. Поэтому Гермиона стала часто задерживаться на работе допоздна. Несколько раз Малфой удивлял её маггловской едой навынос и бутылкой вина, однако по их негласному соглашению больше не приглашал к себе. Это было слишком… опасно. Так что они жевали рыбу с картошкой, китайскую лапшу или что-нибудь из тайской кухни, сидя за столом в её кабинете с приоткрытой дверью. Грейнджер молча морщилась от особо мерзких сообщений Рона и иногда по просьбе Малфоя зачитывала некоторые вслух, согреваясь от его сочувствия и злости на Уизли.       Драко говорил, что Гермиона не заслуживала, чтобы с ней так общались и такого не должно было происходить. Но пока он это не озвучивал, Грейнджер не верила.       Если не считать, что Гермиона засиживалась до ночи, в отделе всё шло своим чередом, и она получила положительную характеристику от руководителя — вероятно, благодаря всем тем лишним часам, что она проводила на работе. В один из дней, когда они не обедали с Малфоем, Грейнджер наслаждалась спокойным ланчем в Трёх мётлах с Невиллом. Они были только вдвоём, и он не расспрашивал её о сплетнях «Пророка» про них с Роном. В другой раз она встретилась с Падмой Трайфлинг (урождённой Патил), якобы чтобы просто поболтать. В отличие от Невилла, одна из близняшек задавала слишком много вопросов обо всех слухах, и к концу обеда у Гермионы остался во рту кислый привкус.       Ещё она пару раз звонила отцу и как-то вечером принесла ему ужин, проведя время за просмотром «Улицы коронации» и огромной кружкой овалтина по маминому рецепту: с двумя зефирками сверху и щепоткой свежего мускатного ореха. Гермиона будто вернулась в детство. Она поджала под себя ноги, свернулась калачиком на краю дивана и переговаривалась с папой во время рекламных пауз. Только теперь их жизнь больше походила на лоскутное одеяло с множеством дыр и вечной ноющей пустотой от того, что кого-то не хватает. Они немного говорили о маме, вспоминали разные мелочи, что заставляли Гермиону расплываться в улыбке, и в кои-то веки голос отца не срывался, когда он упоминал жену.       Грейнджер предполагала, что знает причину: на камине стояла новая цифровая фоторамка. На большинстве снимков находились дети, Гермиона и Рон, пейзажи с отпуска отца и тому подобное, но на одном её папа сидел за столиком (в ресторане?), приобнимая женщину и широко улыбаясь. Эта женщина была пухленькой, её круглое лицо обрамляло светлое каре с частыми седыми прядями, бледно-голубой взгляд казался одновременно тёплым и умным, а улыбка — крайне заразительной. Гермиона вскоре заметила её и на других, групповых, фотографиях — всегда рядом с отцом.       Видеть папу с кем-то, кроме мамы, было сладко-горько. Гермиона задавалась вопросом, серьёзно ли это. Как её зовут, сколько они уже встречаются. Любит ли он её. Но отец не упоминал никакую загадочную женщину, так что Гермиона не спрашивала. Она понимала его нежелание — ей тоже не хотелось рассказывать про Рона. Не сейчас.       Единственное, чего Гермиона не сделала, так это не поговорила с Гарри. Ей было слишком неловко из-за происходящего между ней и Роном. Лучше не втягивать в это Гарри снова, да и у Грейнджер имелось жуткое подозрение, что он примет сторону Рона, особенно из-за Джинни, которая точно поддержит брата. Друг тоже ей не писал. Гермиона полагала, что Гарри размышляет так же, как и она, но не позволила этим мыслям овладеть собой: учитывая работу, детей, Малфоя и обычную жизнь, она не могла просто сидеть и хандрить.       А потом, не успела Грейнджер опомниться, как наступило девятнадцатое сентября — время пролетело быстро, будто по волшебству.