Глава 20

      Гермиона в одном халате опустилась на диван, поставив чашку с ромашково-имбирным чаем на кофейный столик, рядом с палочкой и телефоном, и подобрала под себя ноги. Влажные волосы волнами спадали с плеч. Она устало вздохнула, проведя ладонью по лицу. День был долгий.       Она проиграла дело Бина, но всё же была в какой-то степени довольна, потому что, несмотря на очевидные доказательства против него, ей казалось, что Джон Бин не несёт ответственности за смерть того несчастного маггла — хотя это большая потеря. А Гермиона не любила проигрывать. Когда она приступила к допросу Вёрджила Теннанта в Азкабане, тот плюнул в неё: слюна попала прямо ей на щеку и нос. Скорджифай решил эту проблему, однако Гермиона никак не могла избавиться от неприятного ощущения, пока не пришла домой и не приняла душ.       В довершение ко всему ей нужно было заскочить в Бутс за противозачаточным, и из-за ужасного трафика вместо поездки на машине пришлось трансгрессировать. И спустя час после того, как приняла таблетку, она почувствовала тошноту и головокружение. Возможно, это просто совпадение, но в инструкции к лекарству Гермиона нашла именно такие побочные эффекты. К тому же месячные могли начаться ночью, а не через четыре дня, как предполагалось. Она не особо их ждала.       После долгих лет практически безболезненных менструаций в последнее время её стали мучить спазмы, от которых спасали только маггловские анальгетики. В мире магии пока что не придумали какого-то зелья или заклинания для таких случаев. Насколько знала Гермиона, всё уже существующее «лечило» эндометрий, что было в высшей степени бесполезно. Так что она пользовалась ибупрофеном или парацетамолом.       Грейнджер жалобно застонала и, подперев голову рукой, пустым взглядом уставилась на поднимающийся из чашки пар. Неужели секс стоил того? «Да», — тут же подумала Гермиона, спрятав улыбку от воспоминаний о восхитительном удовольствии прошлой ночи в ладонях. Заниматься им стоило, и к чёрту последствия. Но вот повторять? Ох, ей безумно этого хотелось, но, посмотрев на телефон — её ждала куча сообщений от Рона, — она уже не была уверена, что это хорошая идея. Возможно, им с Малфоем следует притормозить. Сделать шаг назад.       Но от самой мысли замедлиться или взять паузу Гермиона едва сразу же не трансгрессировала к Малфою на порог, чтобы выяснить, как он отреагирует. Она не видела его целый день — только подаренный им букет и кофе. Однако цветы говорили громче любых слов. Грейнджер снова улыбнулась, представив, как появляется у его двери и получает самый тёплый приём. О Мерлин, это так заманчиво.       Будто чтобы напомнить себе, что не следует сейчас нестись к Малфою, Гермиона протянула руку, схватив телефон. Перед глазами оказалось шестнадцать текстовых сообщений от Рона, пять голосовых и три смс-ки от Гарри. Сердце упало в пятки.       Борясь с разливающимся по телу ужасом, Гермиона просмотрела, что прислал Рон.       Судя по времени получения первого сообщения, после ухода Гарри из её гостиной прошло около двух часов. Видимо, он нашёл Рона и признался, что рассказал Гермионе об измене.       [Миона, Гарри просто кусок драконьего дерьма. Он всё неправильно понял. Я не спал с той девушкой. Ты должна мне поверить. Позвони мне.]       В течение следующего часа он написал ещё четыре раза.       [Миона, клянусь Мерлином, ничего не было. Прошу, ответь. Давай просто поговорим. Мы со всем разберёмся.]       [Нам надо поговорить, Миона. Ты не можешь вечно меня игнорировать. Мы должны во всём разобраться. Ты всё неправильно поняла.]       [Да блядь, Гермиона, прекрати меня игнорировать.]       [Чего ты от меня хочешь? Просто скажи. Пожалуйста.]       Потом тон сообщений изменился. Гермиона, застыв, довольно быстро промотала оставшуюся дюжину. Её затрясло, ладони вспотели, грудь сдавило. Она пальцами стиснула телефон.       [Гермиона, ты где? Я пришёл домой, а тебя тут нет. Куда ты, блядь, делась?]       [Ты у него? Зуб даю, у него. Грёбаная сука, ты просто искала повод, чтобы трахнуть его.]       [А может, ты уже с ним трахалась.]       [Ты сраная лицемерка. Злишься на меня из-за одной ошибки, а сама неделями шляешься по всему городу с Малфоем. Это было очевидно.]       [Знаешь, поэтому я и переспал с Антониной. Потому что понимал: ты уже трахаешься с этим мерзким Пожирателем.]       [У тебя есть хоть немного самоуважения, Гермиона? Он тебя ненавидел. Ты была для него просто поганой грязнокровкой. Грязным животным. Я никогда так не считал. Никогда. Но я же недостаточно хорош, да? Тупая шлюха.]       Гермиона прижала ладонь ко рту и всхлипнула, что в тишине пустого дома прозвучало слишком громко. Из неё будто выкачали весь воздух. Накатила тошнота. Как он вообще мог такое сказать? Это невозможно простить. Грейнджер и так уже понимала, что их отношения не спасти. Они просто собирались ради детей сохранять видимость до Рождества. Но тогда она надеялась, что расставание пройдёт максимально достойно и на доброй ноте. Уважительно. Произошедшее вчера между ней и Малфоем было не очень-то уважительно, но и Рон сначала ухаживал за одной девушкой, а теперь дважды изменил с другой. Хотя Гермиона — на тот момент — не провинилась ни в чём, кроме лёгкого флирта.       Господи. В итоге никто из них не смог сохранить лицо, но Гермиона до сих пор надеялась на иллюзию вежливости, хотя бы ради детей. Однако после сообщений Рона стало ясно, что он не особо переживает об этом. «Эгоист», — горько подумала Грейнджер.       Представить, как развивались события, пока она находилась у Малфоя, было легко: Рон трангрессировал в пустой дом, наверное уже выпив, и быстро сделал выводы. Потому что, ну серьёзно, куда ещё Гермиона могла деться? Любые её друзья дружили и с Роном тоже. Мерлинова борода, какой бардак.       Но он точно тут не остался. Дом был пуст и не выглядел так, будто сюда в её отсутствие кто-то приходил. Гермиона немного нервно посмотрела по сторонам, словно Рон мог выпрыгнуть из-за угла. Ничего. Но теперь она увидела длинную трещину на экране телевизора. Пультом включить его не получилось, и Гермиона нахмурилась.       — Репаро, — пробормотала она, взмахнув палочкой, и телевизор стал как новенький. Он заработал, и Гермиона оставила красочный детский канал в виде тихого фонового шума. У неё возник яркий образ того, что здесь произошло, пока она была в постели Малфоя, но Грейнджер всё равно опустила глаза к сообщениям. Ужасным, мерзким сообщениям.       Они становились всё злее и злее, отвратительнее и всё менее связными.       [После всего, через что мы прошли, ты предпочла его мне? Я по крайней мере не трахался с твоим злейшим врагом.]       [Так что да, я трахнул её. У нас был перерыв. Я думал, мы вольны делать, что захотим. И я знал, что ты уже раздвинула ноги перед ним. Поэтому я переспал с Антониной. И что? Это не Беллатриса или Нарцисса.]       [Держу пари, он расстроился, что не смог тебя изнасиловать, пока его тётка распинала тебя на полу поместья. Что ж, теперь он воспользовался возможностью засунуть в тебя член? Повезло тебе, Гермиона. Он же просто тебя использует.]       [С какой радости ему вообще хотеть тебя? Какую-то сорокалетнюю грязнокровную трудоголичку. Ты для него просто пунктик. Достижение. Способ достать меня и Гарри. На самом деле, тупая сука, ты ему не нужна.]       Между этими и следующим сообщениями был большой перерыв, и новое пришло в десять тридцать утра.       [Что ж… возможно, мне не стоило всё это говорить, Миона. Я был пьян и расстроен, а тебя не оказалось дома. Я поступил очень глупо. Я пойму, если ты злишься. Но и я злюсь. Из-за того, как ты ведёшь себя с Малфоем. До меня доходили слухи. Люди смеются за моей спиной. Я не идиот. Мне трудно, Миона. Клянусь, я больше никогда такого не скажу, но ты должна сделать мне поблажку. Ты тоже не святая.]       Гермиона сглотнула вставший в горле ком. Перед глазами помутнело. Зря она ходила в душ — всё тело покрылось потом. Последнее сообщение Рон отправил в полдень. В нём значилось только: «Миона, ты простишь меня?» Она выругалась под нос и разрыдалась. Он даже не извинился. Внутри заклокотало от гнева, обиды и стыда. Рон ни разу не попросил прощения. Он не жалел, что причинил ей боль, и теперь строил из себя жертву. И он, очевидно, разгромил её дом или по крайней мере гостиную, из-за чего Гарри пришлось всё восстанавливать при помощи магии.       Грейнджер хотела ответить простым, безапелляционным «нет», но сдержалась. Она не станет ничего отправлять. И не станет слушать его голосовые сообщения — ей была противна даже мысль о том, чтобы услышать оскорбления Рона, произнесённые вслух. Поэтому она решила оградить себя от них, вместо этого открыв то, что написал Гарри.       [Гермиона, мне жаль.]       [Он взбесился. Если ты у Малфоя, оставайся там. Или где бы ты ни была. Он трансгрессировал к тебе и просто не в состоянии здраво мыслить. Я с ним разберусь. Это моя вина. Просто не возвращайся домой. А то станет только хуже.]       Потом в десять тридцать пять:       [Гермиона, не будь с ним слишком сурова. Он со злости выпил целую бутылку огневиски на голодный желудок и вышел из себя. В последнее время жизнь у него не ладится. Он считает себя идиотом. Правда. Он сожалеет. Миссис Уизли и Джинни только закончили на него кричать, и сейчас он сидит тут и, похоже, готов провалиться под землю. Если получится, просто постарайся забыть об этом… он на самом деле искренне извиняется.]       Гермиона вздохнула. Ей было жаль Гарри: он оказался между двух друзей. Хотя и склонялся больше в сторону Рона. Мерлин, он извинялся за него. Грейнджер передёрнуло от отвращения. Гарри не мог извиняться, если Рон сам ни разу не попросил прощения. Это не так работает. Они оба оказались полнейшими придурками. Гермиона долго сверлила телефон взглядом, потягивая чай, пока на заднем плане шла детская передача, которая напоминала о детстве Хьюго.       Самое худшее заключалось в том, что Рону удалось своими словами задеть её за живое. Они, словно гнилые семена, пустили корни у неё в голове. Та мысль, что для Малфоя Гермиона — просто пунктик. Напоминание, что Драко раньше её презирал и считал ничтожеством, если не меньше. Насмехался над ней. Стоял и смотрел, как её пытают. Рон не ошибся.       «Это было несколько десятков лет назад», — сказала себе Гермиона. Но сомнения уже зародились и выбили её из колеи: прежде она считала войну давно зажившей раной. Обычным старым шрамом, про который вспоминаешь редко, но если и вспоминаешь, то он уже не беспокоит. Больше не кровоточит. В последние десять лет ей удавалось спокойно говорить о том, что произошло, о всех тех, кого они потеряли, без слёз и глубокой печали.       Но сейчас перед глазами пугающе чётко встали события в поместье Малфоев. Это застало Гермиону врасплох. Она вспомнила ощущение ужаса в животе. Издевательства. Оскорбления. Бледное лицо Малфоя, пепельным пятном размытое вдалеке. Сама боль притупилась, казалась далёкой и почти не чувствовалась, но остальное Грейнджер помнила отлично.       Она бессознательно потёрла левое предплечье. Шрамы почти исчезли — спасибо своевременным исцеляющим чарам. Сначала остались бледно-розовые следы, но со временем они поблекли и стали почти незаметными. Теперь их можно было увидеть, только если специально заострить внимание человека — чего Гермиона не делала — или если кожа покрывалась загаром, потому что рубцовая ткань никогда не меняла белёсого оттенка.       Тем не менее Грейнджер сама осознавала, что на людях тяготеет к вещам с длинным рукавом, так, на всякий случай. Раньше она не придавала этому большого значения — это просто вошло в привычку, когда появились шрамы. Так было проще избегать загара и лишних вопросов, если кто-то всё-таки заметит. Но сейчас…       Тьфу. Гермиона не понимала, что должна чувствовать. Стоит ли ей стыдиться того, что она переспала с Малфоем, из-за его прошлого? Того, чему он стал свидетелем? Или в чём даже принимал участие? На самом деле Грейнджер не была уверена. Но она точно знала, что, как бы паршиво слова Рона ни заставляли её думать о своём поступке и эмоциях, Гермиону всё равно влекло к Малфою. Она всё равно хотела его — кошмарно отчаянно и, возможно, значительно сильнее, чем следовало.       Некоторое время она просто сидела на диване, размышляя и потягивая чай. Голова до сих пор немного болела, но ромашка успокоила желудок. Гермиона снова и снова прокручивала в мыслях одно и то же, как будто ходя кругами. В конце концов она поддалась негодованию по отношению к Рону и Гарри и написала им обоим, изо всех сил стараясь быть дипломатичной, особенно с Поттером.       [Спасибо, что позаботился о Роне и доме. Но ты не можешь извиняться за него, Гарри. Он должен сделать это сам. Не то чтобы это имело какое-то значение. Меня не особо волнует, что он натворил, мне просто хочется, чтобы мы вели себя цивилизованно и информация о его «интрижках» не появилась в газетах. Только до Рождества — так мы сможем подарить детям тот праздник, который обещали: соберёмся всей семьёй в Норе. Потом может хоть всех болельщиц перетрахать.]       Рону она отправила только: «Больше не появляйся у меня дома. Если что-нибудь понадобится, попроси Гарри. Если нужно будет узнать что-то про детей, напиши мне. В ином случае оставь меня в покое».       Наверное, оно и к лучшему, что Малфой не пользовался телефоном, иначе Гермиона и ему бы что-нибудь послала. Ей очень хотелось спросить: «Ты помнишь ту ночь, когда твоя тётка меня пытала? О чём ты думал тогда, пока я кричала на вашем полу? Ты вчера заметил шрамы?» Его шрамы она точно заметила — большинство из них выделялись намного сильнее, чем её. Некоторые скорее всего остались после Сектумсемпры Гарри на шестом курсе. Остальные, вероятно, он получил на войне. «Возможно, стоит его спросить», — промелькнула мысль. Однажды. Потому что на данный момент Гермиона не знала, когда в следующий раз увидит его обнажённым. Им определённо нужно поговорить перед тем, как это снова произойдёт, поскольку теперь, когда Гермиона сказала, что Рон должен сохранять осторожность, нельзя было допускать никаких оплошностей.

***

      Часы на прикроватной тумбочке показывали четыре десять утра, когда Гермиона резко проснулась от ночного кошмара и вспомнила огромный букет, с которого всё это и началось. Оранжевые лилии с ветками кипариса, которые, как она сначала подумала, прислал Малфой, но на самом деле нет. Пару секунд Грейнджер смотрела в потолок, стараясь выровнять дыхание. Шторы остались открытыми, и теперь соседская вишня в свете фонарей отбрасывала на стены покачивающиеся тени. Гермиона вспотела и хотела писать: надо было пить меньше чая.       Сходив в туалет, она с палочкой наперевес в почти полной темноте прошлёпала к лестнице и спустилась на кухню. Благодаря луне и уличному освещению Гермиона могла спокойно ориентироваться в пространстве. Она запустила руку в сумку и достала книгу по языку цветов, но, чтобы разобрать мелкий шрифт, понадобится Люмос. Однако оранжевых лилий не нашлось даже после повторной проверки. Там были жёлтые лилии, медно-рыжие лилии-дневицы, майские лилии, ещё полдюжины разных вариаций, но не оранжевые. Гермиона нахмурилась и пролистала до кипариса. Смерть. Кипарис символизировал смерть. По спине пробежал холодок, и она крепче сжала палочку. Внезапно тёмный пустой дом начал казаться зловещим. Грейнджер велела себе не валять дурака, даже проверила каждую дверь и окно, все защитные чары, а потом, почувствовав себя немного глупо, даже наколдовала Гоменум ревелио. Она была одна. Снова поднявшись на второй этаж, Гермиона забралась в их с Роном большую одинокую кровать и, положив палочку на тумбочку, уставилась в потолок. Тени от ветвей вишни приобрели устрашающий вид.       Смерть.       Кто-то намеренно вложил такой смысл или это обычное совпадение? Означали ли что-нибудь оранжевые лилии? Возможно, Гермиона просто перечитала книг о цветах, а эти были выбраны случайно и бояться нечего. Если только кто-нибудь не знал о новой привычке Малфоя дарить ей букеты и не подумал, что это отличный способ её напугать. Кто-то даже мог случайно отправить ей завуалированную угрозу — просто потому, что язык цветов в моде и Гермиона сама проверит символизм.       С тех пор, как Мариска рассказала ей о подаренной Малфоем красной гвоздике, Грейнджер везде замечала упоминания языка цветов. «Флорафейл» продавали готовые букеты-послания, на витрине магазина мадам Малкин значилось «ПОДБЕРИ ЦВЕТОЧНЫЙ ПРИНТ, КОТОРЫЙ ОЛИЦЕТВОРЯЕТ ТЕБЯ», а парфюмерная «Валери Валион» в Хогсмиде зазывала: «Скажи всё с помощью своего неповторимого цветочного аромата».       Этот тренд охватил осенью весь мир магии, и, наверное, одной Гермионе удалось его пропустить, потому что она чаще всего закупалась у магглов, в волшебной части города только встречалась с друзьями и родственниками, и то у них дома. Однако тот факт, что она оставалась в неведении, немного огорчал. Если бы Рон хоть раз подарил ей цветы, она бы узнала.       Мимо пронёсся автомобиль, на мокром асфальте взвизгнули шины, и Гермиона отвлеклась от своих мыслей. Со злым умыслом или нет, но кто же прислал букет? Учитывая, что его доставили «Флорафейл», это точно ведьма или волшебник. Но это единственная зацепка. Смерть. Это тревожило. Грейнджер нутром чувствовала: что-то тут не так, но сейчас ничего не могла с этим поделать. Она закрыла глаза, решив всё же попытаться уснуть.