Глава 21

      — Мариска. — Гермиона коротко кивнула, без пяти девять зайдя в приёмную с двумя стаканчиками кофе. Один она с улыбкой поставила перед секретаршей. Пришлось скрыть дискомфорт: около шести утра у неё и правда начались месячные. Спазмы причиняли боль, но по крайней мере выделения были не очень обильными. Пока что. — Можно взглянуть на твой «Ведьмополитен» со значениями цветов?       — Доброе утро, мисс Грейнджер-Уизли. Выглядите сегодня отлично. И да, конечно, можно. — Порывшись в стопке журналов, Мариска вытащила тот самый выпуск и протянула его Гермионе. — Могу я уточнить, зачем он вам, или это будет слишком? — она старалась сохранять осторожность, выгнув ухоженную тёмную бровь, но в её глазах появился озорной блеск. Эта девушка просто невыносима. Но сейчас Гермиона совершенно не возражала против её любопытства, если оно не касалось Малфоя.       — Спасибо, Мариска. Ты тоже, — ответила своей вечно стильной секретарше Грейнджер и, поставив свой кофе, раскрыла журнал. Она присела на край стола и разгладила чёрные льняные брюки — за счёт свободной посадки они были удобными и практичными. Сверху Гермиона надела милую шёлковую блузку от Боден, которую нашла у задней стенки шкафа — её подарила ей мама незадолго до своей смерти.       Но после того, как она умерла, блузка вызывала у Грейнджер грусть, а ещё Рон бесился, что полоски на ней «по-слизерински зелёного цвета», поэтому Гермиона нечасто её носила. Но теперь ей стало всё равно: эта блузка отличалась от остального гардероба и отлично смотрелась с собранными в косу на одно плечо волосами.       Конечно, Гермиона всё ещё переживала из-за букетов с угрозами, разваливающегося брака и творящейся между ней и Малфоем чертовщины, так что внешний вид едва ли её волновал. Но иногда было здорово просто симпатично одеться, чтобы это оценили другие девушки.       — И да, можешь уточнить. На самом деле пару дней назад мне домой анонимно прислали букет, и я бы хотела узнать, есть ли у этих цветов какое-то особое значение. — Гермиона скинула с плеч пальто: в офисе было слишком жарко. — Оранжевые лилии и кипарис. Я уже выяснила, что кипарис — символ смерти, но в книге М… — Гермиона едва себя не выдала, вовремя закрыв рот, и продолжила перелистывать страницы, — …моей книге нет оранжевых лилий.       Мариска округлила глаза.       — Я уверена, что видела оранжевые лилии. Они означают… гнев или вроде того.       Но Гермиона уже нашла их сама.       — Ненависть, — тихо произнесла она, и это слово будто всплыло прямо перед ней.       — Смерть и ненависть? — Мариске явно стало не по себе. — Мисс Грейнджер-Уизли, если ваш аноним вкладывал в букет истинный смысл, то это плохо.       Гермиона продолжала сверлить страницу взглядом. По спине пробежал холодок и камнем осел в животе.       — Да, — тихо согласилась она. — И правда плохо.       Какова вероятность, что это обычное совпадение? Шансы были крайне малы, поскольку кипарис не так часто использовался для цветочных композиций. Всё это казалось чересчур продуманным. Сначала Гермиона предположила, что такую угрозу мог прислать кто-то из тех, кого из-за неё упекли в Азкабан, или кто-то, чья дата суда уже подходила. Хотя, чтобы организовать подобное, потребовался бы сообщник на свободе. И вот он уже мог перейти от букетов к насилию.       Гермиона вздрогнула.       — Считаете, это предупреждение от кого-то, кого вы посадили в Азкабан? — словно прочитав её мысли, спросила Мариска, но прежде, чем Гермиона успела бы ответить, продолжила: — Вам стоит рассказать об этом мистеру Хиггинсу. Просто на всякий случай.       Грейнджер не думала, что ей поможет встреча с начальником: у Хиггинса были самые благие намерения, но на этой должности он проработал последние десять лет, а до этого ещё сорок в секторе борьбы с неправомерным использованием магии — сначала стажёром, а затем следователем вместе с Муфалдой Хмелкирк. Он уже устал и в следующем году собирался на пенсию, так что, честно говоря, не особо интересовался происходящим в отделе. Он уже несколько раз приходил в офис в пижаме. Поэтому Гермиона не ждала от него поддержки.       — Возможно, я так и поступлю, — бесстрастно ответила она и встала, прихватив пальто и кофе. — Спасибо, Мариска. Я лучше займусь работой. У меня же в десять слушание, да?       Мариска быстро сверилась с расписанием:       — Да. В десять часов, зал номер шесть, заседание Совета магического права. Дело, связанное с…       — Каменесущими курами, да, теперь я вспомнила, — вздохнула Гермиона. Она никогда не привыкнет к таким делам. Иногда она размышляла, возникают ли похожие чувства у маггловских адвокатов. Наверное, нет. Грейнджер сомневалась, что они когда-либо сталкивались в фермерами, чьих птиц случайно заколдовал сосед. Чтобы снять проклятие, пришлось бы потратить больше, чем стоили сами куры, поэтому пострадавший требовал компенсацию. Как бы смешно это ни звучало, но он потерял средства к существованию.       Снова вздохнув, она пересекла кабинет и принялась за работу.

***

      После слушания — которое она выиграла — у Гермионы осталось немного свободного времени, которое она решила использовать с пользой. Она составила список всех, кого за последние два года посадила в Азкабан, и ужаснулась, осознав, какой длинный он вышел. Какие-то приговоры были всего на пару месяцев, но некоторые — пожизненными. Конечно, Гермиона понимала, что два года — слишком маленьких срок. Она устроилась в отдел, когда Хьюго исполнилось четыре, а это значило, что следовало просмотреть ещё и все дела за последние семь лет. Особенно те, обвиняемых по которым недавно освободили. Это могли оказаться мстительные ведьмы или волшебники, кого осудили пять лет назад.       Поэтому она попросила Мариску принести ей кофе из министерского кафетерия — крепкий и горький, — приняла ещё одну таблетку ибупрофена и отправила цветочному «Флорафейл» сову с вопросом, от кого был тот букет. А затем Гермиона закатала рукава, чтобы не перепачкать их в чернилах, и принялась за списки тех, кто мог захотеть ей отомстить, начав с Каритаса Осборна.       Поняв, что придётся просмотреть архивы за семь лет, Грейнджер сосредоточилась на наиболее вероятных кандидатах и распределила их по категориям: тяжкие преступления (заключённые), тяжкие преступления (освобождённые) и ожидающие суда за тяжкие преступления. В такие моменты она была особенно благодарна судьбе за то, что вела подробные записи, сортируя их по времени, алфавиту и тому, рассматривалось дело Визенгамотом или Советом. И тем не менее над таким проектом придётся покорпеть несколько часов после работы. Гермиона не могла с чистой совестью заниматься им днём. Но уже почти обед, и она решила, что вот после обязательно отложит всё в сторону и займётся основными обязанностями.       Как ни странно, больше она не испытывала того ужаса, что охватил её ночью. Сейчас она сосредоточилась и чувствовала себя продуктивной. Заряженной. Было до странного приятно сконцентрироваться на какой-то загадке. В чём-то это напоминало работу дознавателя, только с дополнительными сложностями, которые делали её ещё более захватывающей. Составление каталогов, распутывание мотивов, проверка зацепок. Гермионе предстояло выяснить, где сейчас находятся бывшие заключённые и чем они занимаются. Ей нужно…       — Грейнджер? — В дверном проёме появился Малфой в эффектном костюме Эдвардианской эпохи: серых брюках в тонкую полоску, чёрной визитке, бледно-голубой рубашке и серебристом галстуке. Он восхищённо посмотрел на Гермиону, и его лицо озарила улыбка. — Доброе утро. Ты выглядишь… потрясающе. Зелёный тебе идёт. — Его улыбка почти превратилась в ухмылку, но всё равно выглядела слишком милой. — Тебе стоит чаще его носить.       Гермиона внезапно ощутила себя Энн Ширли под весёлым, полным желания взглядом Гилберта Блайта из сериала 1985 года, который любила в детстве. Такого очаровательного и соблазнительного, в чьих глазах, казалось, таилась непередаваемая глубина. И тут Грейнджер, едва не рассмеявшись, вспомнила, что Гилберт тоже издевался над Энн, когда они были детьми. Конечно, нынешняя ситуация крайне отличалась от сериала, но Гермиона всё равно улыбнулась.       — Малфой. Доброе утро. Или… уже день? — Она сверилась с часами. — О Мерлин, уже столько времени.       Гермиона вдруг жутко распереживалась. Они встретились впервые с тех пор, как она провела ночь в его постели. Голая. Стонущая и задыхающаяся от удовольствия.       — Эм, спасибо. Мне подарили эту блузку. Моя мама. Много лет назад. О, и спасибо за цветы, — упомянула Гермиона, как только Малфой закрыл дверь и подошёл к её столу. — И за кофе.       — Ну, всё-так я был виноват в том, что ты опоздала. И у твоей мамы отличный вкус. — Его черты почти не изменились — лёгкая тень улыбки и морщинки в уголках глаз, — и всё же как-то ему удавалось совершенно ясно передать и воспоминания об удовольствии, и беззаботную радость. От этого мысли Гермионы разлетелись в разные стороны, будто испуганные птицы, оставив только глупое желание прижаться к нему и игриво поцеловать. И, пожалуй, хорошо, что это желание слегка охладили мысли о матери.       — Да, был.       — Был? — Малфой изменился в лице и сочувствующе поджал губы.       Гермиона кивнула и просто пожала плечами. Смерть матери до сих пор причиняла боль. Её не хватало. Хотя Грейнджер уже давно перешла от постоянного горя к переменным приступам тоски, чаще всего в особо важные жизненные моменты. Например, как сейчас — когда её брак разваливается, а Малфой из кожи вон лезет, чтобы ей угодить. Гермионе не помешал бы мамин совет.       — Она умерла девять лет назад.       — Мне жаль, Грейнджер. Это ужасно, — с нежной серьёзностью произнёс Малфой, открыто на неё посмотрев. Гермиона печально улыбнулась в ответ, а потом попыталась продолжить разговор:       — Но у неё и правда был отличный вкус, — уже веселее согласилась она и улыбнулась шире. — Ты тоже хорошо выглядишь, — Грейнджер сделала искренний комплимент, и Малфой, слегка покраснев, несколько нервно взъерошил пальцами волосы.       — Твоя секретарша просто пригласила меня войти. Она сказала, ты так погрузилась в работу, что точно забудешь про обед, если кто-то тебе не напомнит. Что очень на тебя похоже. — Малфой довольно ухмыльнулся, обогнул стол и, опёршись на него, поцеловал Гермиону в щёку. Ох. Его мягкие пухлые губы невесомо коснулись и задержались на её коже, пустив по всему телу электрические разряды. От внезапного всплеска возбуждения в животе у Грейнджер всё перевернулось, и любые её попытки вернуть себе контроль с треском провалились. Когда Малфой начал отстраняться, она ухватилась за лацкан его пальто и, повернувшись к нему лицом, прильнула к его рту.       Драко издал низкий удовлетворённый стон, почти рык, который пробирал до самых костей. Как только он языком раздвинул её губы, внутри у Гермионы всё сжалось — приятно, а совсем не болезненно. Этот поцелуй был одновременно острожным и требовательным. Малфой обхватил её затылок и наклонился ещё ниже, разжигая в Грейнджер настоящий пожар — он казался невероятно нежным и сочным. Стоило его языку проникнуть к ней в рот, как Гермиона, всхлипнув, свела бёдра. От такого настойчивого возбуждения она вдруг почувствовала, как в тщетном ожидании пульсирует клитор.       Теперь, когда Малфой навис над ней, а она откинула голову назад, он контролировал поцелуй. Контролировал её. Его пальцы впивались ей в кожу головы, его губы мучали её, а его язык сначала очень аккуратно, а затем с почти грубой требовательностью дразнил её в каком-то непристойном танце. Другой ладонью он нащупал шею Гермионы и скользнул ниже: в вырез блузки и под драгоценную цепочку. Его большой палец расположился во впадинке между ключицами, мизинец и безымянный касались груди и края чашки лифчика. Двинувшись чуть дальше, он оказался в опасной близости от соска и стал выводить круги. О Мерлин. Гермиона снова жалобно застонала Драко прямо в рот, подавшись ближе, и принялась настойчиво облизывать и целовать его кожу.       Она горела от вожделения, которое выжигало любые разумные мысли, так что если Малфой сбросит всё со стола и разложит её на нём здесь, в кабинете, Гермиона не станет его останавливать. Но вот месячные превращали эту замечательную фантазию в несбыточную. Блядь. Вдруг вспомнив об этом, Грейнджер начала медленно возвращаться к реальности.       Будто заметив эту маленькую перемену в ней, Малфой стал нежнее и, поцеловав её в последний раз, отстранился. Он немного запыхался, его губы покраснели и припухли, щёки заливал румянец, а глаза сверкали серебром, словно в них плескалась жидкая сталь. От этого его взгляда у Гермионы тоже перехватило дыхание. Ещё больше. Между распахнутыми краями блузки тяжело вздымалась и опадала грудь. И стоило Грейнджер снова посмотреть на Малфоя, как её опять охватил жар.       — Ты даже не представляешь, что я хочу с тобой сделать, — глухо пробормотал он и снова залился краской. А потом Малфой указательным пальцем подцепил аккуратную цепочку от Феликс Фелицис на шее Гермионы. — Ты её носишь, — будто удивился он. Было в его голосе что-то глубокое: смесь удовлетворения и восхищения с чем-то ещё, отчего по спине пробежал холодок, слегка покалывая кожу.       Она вспомнила, как Малфой произнёс «Я люблю тебя» — будто это было нечто незыблемое, непреложное, будто он высек эти слова на камне. Но у неё упало сердце, когда Драко осторожно отпустил цепочку и отступил на полшага, пряча руки в карманы. Он посмотрел на неё из-под ресниц.       Гермиона опустила глаза на выпуклость в районе его ширинки — явное доказательство возбуждения. Она поймала себя на том, что ухмыляется, поправляя воротник блузки, разворачивая рукава и застёгивая манжеты на все пуговицы. Затем она пригладила волосы, приводя себя в порядок ментально и физически. Проследив за направлением её взгляда, Малфой состроил скорее насмешливое, чем смущённое выражение лица, излучая самодовольство.       — Кхм. — Он встал полубоком и попытался максимально аккуратно и незаметно исправить ситуацию. Гермиона хихикнула и продолжила неприкрыто за ним наблюдать: Малфой втянул и так плоский живот и, скользнув ладонью в штаны, поправил эрекцию. — Не издевайся, — улыбаясь, попросил он. — Это твоя вина, Грейнджер.       — О, Малфой, я не издеваюсь. — Гермиона ухмыльнулась. Ей нравились то чувство пьянящей лёгкости, почти счастья, что она получила от Малфоя. Это было потрясающе. — Просто наслаждаюсь видом.       — М-м, как и я. Хотя порой твоя профессиональная безупречность заставляет меня желать большего. — Он вернулся в своё кресло напротив стола, разгладив визитку и жилет. — Жаль, нельзя до конца расстегнуть эту блузку.       — Да, полагаю, это бы вышло за грань профессионализма, — ответила Гермиона. От оголённой тоски в его голосе она чувствовала себя немного неуверенно в лучшем смысле этого слова. — Мы всё-таки в министерстве.       — В твоём личном кабинете, — в шутку отметил Малфой, выгнув бровь, и бросил многозначительный взгляд на запертую дверь. Он говорил лениво и расслабленно — возбуждение медленно угасало.       Гермиона собрала лежащие перед ней списки в несколько стопок, чтобы освободить немного места, и быстро ему улыбнулась.       — Не знаю, чем ты занимаешься в своём кабинете, Малфой, но…       — Думаю о тебе, — нежно произнёс он, придавая этой фразе опасную тяжесть, и заёрзал на месте, напомнив Гермионе большого кота: расслабленного, но свернувшегося клубком. Она сглотнула. В воздухе повисло напряжение, предвещающее надвигающуюся бурю. Запах озона и вспышки молнии, внезапно озарившие глаза Малфоя. Но затем он неожиданно мило улыбнулся, и эта натянутость исчезла. — Но вижу, твои мысли все о работе. Что это? Предстоящее дело?       Он показал на стол, заваленный свитками пергамента, уголки которых прижимали чернильницы и разные пресс-папье — включая и стеклянную выдру от Роуз. Тут же лежали стопки документов, засунутые в маггловские манильские папки, что больше нравились Гермионе. Списки, заметки, свёртки нового пергамента: рабочее место Грейнджер было похоже на зону бедствия.       — Вообще-то нет. Это всё из-за цветов.       — Цветов? — озадаченно переспросил Малфой.       — Тех, которые ты мне не отправлял. — Гермиона почувствовала, что краснеет. — Оранжевые лилии и кипарис.       — О-о-о. — Его глаза затуманили какие-то далёкие мысли, и Грейнджер знала, о чём он думает. Она тоже вспоминала об этом — о том, что случилось после тех цветов. Когда они просто оставили их на полу прихожей. Одежда вдруг показалась ей слишком тесной, и Гермиона покрылась испариной. — Да. Припоминаю этот букет. — Теперь Малфой повеселел. — А что с ним?       — Я понятия не имею, от кого он, и не представляю, кто бы вообще стал дарить мне цветы…       — Это не Уизли? — Малфой выплюнул его фамилию с отвращением.       — Нет. Рон никогда… не важно. Суть в том, что это не Рон. И не Гарри. Уверена, что любой из моих друзей прикрепил бы записку с подписью. У них нет повода скрываться. — Малфой кивал, внимательно слушая: он закинул лодыжку одной ноги на колено другой и расслабленно положил сверху руки. Гермиона продолжила: — Прошлой ночью я вспомнила об этом и подумала, что это какое-то послание на языке цветов.       Малфой ухмыльнулся и посмотрел на голубые барвинки, до сих пор стоящие на столе.       — Поэтому я решила проверить значение. В книге, которую ты мне подарил, — она похлопала по скрытому под парой пергаментов томику, — про оранжевые лилии не было сказано ничего, но вот кипарис — это символ смерти.       Ленивая кокетливость Малфоя тут же испарилась, уступив место настороженности. Он немного приосанился.       — А лилии? Ты сказала, что в книге их не было. Ты нашла их значение где-то ещё?       — На самом деле да. В «Ведьмополитене» Мариски, — сухо улыбнулась Гермиона, хотя теперь, под обеспокоенным взглядом Малфоя, ей будто стало холоднее. Её усыплённые безопасностью кабинета страхи опять пробудились. Прошлой ночью опасения казались далёкими, но не сейчас. — Оранжевые лилии означают ненависть.       Она нервно теребила перо. Малфой окаменел. Его стальные глаза будто покрылись коркой льда, и он так сильно поджал губы, что на нижней челюсти забилась жилка.       — Дерьмо. Грейнджер, не похоже, что это просто совпадение.       — Да, знаю.       — Ты кому-нибудь говорила? Хиггинсу? Отделу расследований? — он на секунду замолчал, но потом с оттенком презрения добавил: — Поттеру?       — У меня пока не было возможности, — несколько слукавила Гермиона. Несмотря на своё исследование, она до сих пор надеялась, что просто раздувает из мухи слона, что это обычное совпадение. Если же она обо всём доложит, то придётся признать, что кто-то действительно ей угрожает. Всё это станет по-настоящему, с чем Гермионе сталкиваться не хотелось. Малфой вздёрнул бровь, криво ухмыльнулся и многозначительно на неё посмотрел. В его взгляде читалось неверие, раздражение и глубоко укоренившееся беспокойство.       Он постучал по столешнице.       — Тебе хватило времени сделать всё это — что бы это ни было, — но не нашлось пары минут пройти дальше по коридору и рассказать кому-нибудь, что тебе домой прислали букет с угрозами? — прозвучало сердито, и в этом возмущении Гермиона услышала намёк на прошлого Малфоя. Странно видеть, что такие чувства направлены не против неё, а в её поддержку.       — Мы этого не знаем! — настаивала Гермиона. — Это может оказаться простым совпадением, Малфой. Я не хочу принимать поспешные решения и раздувать проблему из ничего.       Его выражение лица стало немного злым.       — Да ладно, Грейнджер. Твой лучший друг — аврор.       — Мне сейчас не очень хочется разговаривать с Гарри.       — Что?       — Он постоянно суёт нос в мой брак, — едко сказала она. — Придумывает оправдания Рону. Защищает его. Усложняет всё ещё больше. Я бы предпочла не говорить ему. Он просто расскажет Рону, и это превратится в целую историю… — Гермиона замолчала, покачав головой. Она ясно представила, как Рон яростно настаивает вернуться домой, чтобы защищать её. От того, чего скорее всего вообще не существует. «Нет, спасибо», — решительно подумала она.       Малфой нетерпеливо кивнул:       — Ладно. Я понимаю. А что тогда с отделом расследований?       — Они сразу всё передадут Гарри.       — Хиггинс? — отчаянно предложил Малфой, проведя ладонью по волосам, и посмотрел на Гермиону. Жилка на его нижней челюсти до сих пор пульсировала. Грейнджер опустила взгляд на пальцы, всё ещё теребя перо, и несколько раз провела по мягким волокнам. У неё не осталось достойных оправданий. Гнев под кожей нарастал, будто сильнее натягивая её. Она была взвинчена. Мерлин, ей требовался перерыв.       — Я просто… Прямо сейчас мне это не нужно, Малфой. Мне не нужен ещё и какой-то сумасшедший преследователь! — Гермиона всплеснула руками. Глаза жгло от слёз, и это злило больше всего. Её бесило плакать вот так — демонстрируя собственную слабость. И глупость.       — Грейнджер, — нежно позвал Малфой, его лицо разгладилось. — Ты же знаешь, если это происходит на самом деле, молчание ничего не изменит.       — Изменит! Иначе ко мне пристанет Гарри. И Рон, и…       — Просто расскажи Хиггинсу, — перебил он и, наклонившись вперёд, серьёзно заглянул ей в глаза, стараясь убедить. — Он и не подумает привлекать Поттера, но может тайно передать это дело кому-нибудь в отделе расследований. Строго запрети им разглашать любые подробности. Давай, Грейнджер. У тебя нет никаких предлогов, чтобы этого не делать. — К нему медленно возвращалось напряжение. В этом своём строгом костюме с резкими углами Малфой одновременно умолял и требовал. — Нельзя просто спрятать голову в песок и игнорировать проблему. Если угроза реальна, бездействие её не устранит.       Гермиона, задумавшись, откинулась на спинку кресла. Он прав. У неё не было причин не доверять Хиггинсу.       — Ладно, хорошо. Я поговорю с Хиггинсом. Назначу встречу на завтра.       — Отлично. — Малфой подался вперёд и снова хлопнул по листам пергамента на столе. — А теперь покажи, чем ты тут занимаешься.