2. Сострадание

О: А тут то что? Такой скачек во времени… Почти десятилетие. К: … Шионе. Ты правда не помнишь? О: Останови это. Отдай мне Риннеган. И я оставлю тебе жизнь. К: Я не могу тебе позволить… Прости. О: …

***

— Похоже, ты заигрался в «Кровавый туман», Мадара, и потерял контроль. — Голос Конан, как всегда, оставался меланхолично-ровным, но теперь в нём прозвучало отчётливое осуждение. Она утопала в одном из трёх огромных кресел. Направленный фиолетовый свет собирал их в замкнутый круг — совет триумвирата. В центре, между ними, Обито мерил пространство шагами, скрестив руки на груди. — Я слышу осуждение, Конан, — он остановился. — Думаешь, ты справилась бы лучше? Или жалеешь, что больше не явишься туда гостьей? Веки Конан дрогнули. Неприязнь в её взгляде соскользнула — осталось беспокойство. Под маской Обито проступила ухмылка; он наклонил голову набок, словно прислушиваясь к её молчанию. Как и ожидал: Конан тут же увела взгляд в пол, а затем — на Пэйна. Уверенность в этом взгляде заметно осела. — Что тебя раскрыло? — Пэйн, скрестив ноги в позе лотоса, восседал во втором таком кресле. Он перебил их бесцеремонно: его слишком раздражала пропасть между этими двумя. — Один из джонинов Тумана. Он каким-то образом разжился Бьякуганом — чёрт бы его побрал. — Обито задумчиво потёр край маски там, где должен был быть подбородок. — Кроме того, судя по всему, восстание планировалось уже давно. Уж слишком слаженно они сработали. — Существует ли вариант восстановить контроль? — Нагато не унимался. Бенефиты, которые получала Аме от сотрудничества с Кири, организованного Мадарой, влияли слишком благотворно. Не хотелось это терять. — Не думаю. В результате переворота Ягура был смещён и взят под стражу. Новое правительство будет особенно бдительно к гендзюцу. — Обито вновь начал расхаживать из стороны в сторону. — Но это уже не важно. Этого стоило ожидать. Я вообще удивлён, что весь этот цирк настолько затянулся. Контроль над Кири был скорее бонусом, чем частью плана. Теперь мы можем вернуться к изначальному варианту. Он растянул паузу — задумчиво, почти демонстративно. Спустя годы, когда буря в груди наконец осела, Обито мог признаться себе: Кири была не стратегией — вендеттой. Всё остальное — прибыль, ущерб, политические «плюсы» — вторично. Киригакуре стала жертвой. Кровавой данью. Местью за Рин. И эта игра его уже порядком утомила. Теперь пришло время сосредоточиться на плане старика. — Что ты намерен делать теперь, Нагато? — Конан демонстративно обратилась к Тендо, словно подчёркивая: мнение Мадары ей безразлично. — Проблемы с ресурсами неизбежны. Придётся искать новый источник и сосредоточиться на управлении деревней. Её голос вернул Обито в реальность. Пауза повисла тяжело. Тендо и Обито смотрели на Конан, и между словами слышался дождь — ровный, холодный. Внутри у Обито всё бурлило, но снаружи он оставался невозмутим — играл так, будто не замечает её непокорности. Пэйн нарушил молчание первым: — Состав организации почти полный. Мы подминаем под себя подпольный рынок услуг шиноби — пока этого достаточно, чтобы закрывать насущные проблемы. — Тендо чуть наклонил голову. — Мадара… каков наш следующий шаг? Что ты намерен делать теперь? Взгляд Риннегана упёрся в него. Обито не ответил сразу — продолжал смотреть на Конан. Если бы она видела сейчас его оскал… Девушка после слов Пэйна помрачнела и нахмурилась. — Для начала не беспокойся о деревне, — сказал Обито, обращаясь скорее к ней, чем к Тендо. — Наша маленькая игра в дипломатию между Дождем и Туманом ещё даст результат. Я устроил всё так, чтобы связи между деревнями выглядели чисто и прозрачно. Они выгодны Туману так же, как и Дождю — особенно благодаря добыче руды, которую вы поставили на поток. Бюрократия сделает своё дело. Дождь ничем не связан с моим управлением Мизукаге. В конце концов, я держу своё слово. — Почему ты так уверен в этом? — Конан приподняла бровь, и в этом движении был почти демонстративный сарказм. — Конан, — голос Тендо стал жёстче. — Достаточно. — Как представитель Аме, просто держи эту связь дипломатически. Это всё, что от тебя требуется, — обрубил Обито грубовато, нарочно оставляя под словами неприятный смысл: «больше тебе не по силам». Он выдохнул, собрался — и продолжил уже деловым тоном: — События наконец сдвинулись с мёртвой точки. Скоро мы начнём сбор хвостатых. А сейчас нужно заявить о себе. Миссии должны приносить серьёзные доходы. Акацуки должны возглавить рынок, стать элитой. Для этого мы берёмся за дело лично. Тендо, поднявшись с кресла, поравнялся с Обито. — Отлично. Значит, этим займёшься ты. Есть заказ. — Фиолетовые кольца впились в Обито. — Ты налажал, Мадара. Компенсируешь: берёшь миссию на себя. — И ещё. Конан — идёшь с ним. Конан тоже поднялась. Обито видел это отчётливо: не будь его здесь, разговор между ней и Пэйном давно сорвался бы в эмоции. Сейчас она удерживала лицо — ценой усилий. — Нагато, мне казалось, ты мой напарник в Акацуки. Что поменялось? — голос Конан был тихим, но недовольство ощущалось. Тоном она давила на него. — Ситуация, — Пэйн развернулся к ней и буквально навис сверху. Конан не дрогнула; выдали её только брови, сведённые на полмиллиметра, и губы, стянутые в линию. — Ваш раздор больше не может продолжаться. Хотите успеха Акацуки — научитесь держать связь. Мы в одной лодке, связаны одной целью и идём одним путём. Вы двое выбрали меня лидером — так почему я должен уговаривать вас исполнять приказы? Обито был благодарен судьбе, что на нём маска. Без неё смех сорвался бы на весь зал — и скрыть его было бы нечем. Нагато решил сыграть в босса — очаровательно. Может, стоит не дать ему договорить: добраться до настоящего Нагато и вырвать чёртов Риннеган из его трупа? — Я согласен, — сказал Обито. И он действительно был не против внести вклад в общее дело. А после… после он найдёт способ затянуть поводок на шее этих двоих гораздо туже. Подыграть Нагато и заработать пару очков доверия у Конан — всё это пойдёт ему на пользу. Он готов был поступиться долей самолюбия и позволить им ощутить вкус власти. Важно было одно: надёжно поселить в сердце Нагато идею — ту, что даёт надежду этим глубоко израненным людям. Это позволяит манипулировать ими, так просто. Мадара был прав. Надежда — инструмент, который можно и нужно использовать. Пэйн и Конан взглянули на Обито. Первый ожидал борьбы за власть — и был удивлён её отсутствием. Вторая пыталась понять, в чём подвох такого самоотверженного порыва. — Отлично. Уточню детали миссии, затем введу вас в курс дела, — заключил Тендо. — Я сейчас… — Обито извлёк из внутреннего кармана мятую пачку сигарет и исчез в искривлённом пространстве под молчаливыми взглядами дуэта Дождя. Повисла натянутая тишина. Пэйн оставался на месте, ожидая от Конан лекции. — Ты пытаешься сохранять лидерство, но по-прежнему позволяешь ему собой манипулировать, — спокойно подытожила Конан. — За те годы, что он с нами, он не раз подтвердил свою преданность. Всё, что мы создали, — всё благодаря Мадаре. И без него достижение нашей цели невозможно. Когда ты уже смиришься, Конан? — Без Мадары Нагато говорил заметно мягче. Особенно с ней. Конан была его единственной семьёй, и он не представлял жизни без неё. Она была ему как сестра — старшая, заботливая. Именно она когда-то спасла ему жизнь и дала новую семью, новый дом. Его благодарность к ней закончится лишь с последним вздохом. Но сейчас она раздражала его: Конан была чересчур упряма, перегибала палку. — Неужели ты не чувствуешь? Им движет то же, что и нами. Конан задумчиво нахмурилась, на секунду опустив глаза. — Ты правда доверяешь ему? — спросила Конан мягко, словно призывая Нагато задуматься, и одновременно как будто давая понять: она примет его суждение, если он сам будет в нём уверен. — Он столько лет рядом, а лица так и не показал. Он неискренен. Что, если это вовсе не Мадара? Что, если весь его план — ложь? — Тогда зачем ему было бы тратить годы и силы на наше благополучие? — Тендо сложил руки на груди. — Он выполнил обещание. Ты говоришь: «не Мадара». Но откуда тогда такие знания о Риннегане? Благодаря ему я продвинулся так далеко, как не продвинулся бы один. Если бы я послушал его тогда, при первой встрече… возможно, Яхико был бы жив. Если бы мы тогда верили в то, во что верим сейчас, я бы не позволил Яхико прогнать его. — Не смей сомневаться в Яхико, — голос Конан дрогнул от злости. — Он видел его насквозь. Ей становилось всё тяжелее смотреть на тело Яхико, которое Нагато использовал как главную фигуру на своей доске. Какая же она была дура… как ослепла от горя, когда поддержала эту безумную идею. — Прости… Он был и мне родней, Конан. Я не сомневаюсь в нём. — Тендо чуть смягчился. — Поэтому мы и должны быть решительны. В своём бледном великолепии он взял её руку, накрыл её ладонь своей. Нагато глазами Тендо видел, насколько девушке тяжело воспринимать тело Яхико как сосуд для силы Шести Путей. Со временем он начал осознавать её боль — пропуская через себя янтарный взгляд, полный немой тоски и чего-то ещё, более глубокого и душераздирающего. Он понимал: идея заставить её смотреть в лицо покойного возлюбленного и видеть в нём глаза его лучшего друга была решением опрометчивым. Жестоким — для него, и тем более для неё. Но слабость была роскошью, на которую они не имели права. Боль следовало превращать в силу. Ради цели. Ради Яхико. И он произнёс это, не осознавая, насколько ядовито и цинично звучат слова: — Обещай мне, Конан: твоя рука не дрогнет, что бы ни случилось. Ты справишься. Ты покажешь Мадаре, что мы — лидеры Акацуки. — Хорошо… — выдохнула Конан и мягко высвободила руку из его холодных пальцев. Взгляд она увела в сторону, подальше от оценивающих фиолетовых колец. Даже он, единственный близкий человек, давил на неё невыносимо. — И что же он видел, Конан? — из рябящей тьмы на свет вновь вышел Мадара под их ошарашенными взглядами. — Чего он точно не усмотрел, так это моих отчаянных попыток спасти ваши жизни. Я не хотел переживать в вашем исполнении то, что уже сам проходил. Ты так многого не знаешь. — Так может, просветишь уже? — Конан быстро взяла себя в руки, махнув на тревогу о том, как много он мог подслушать. Она понимала: теперь он сделает всё возможное, чтобы она столкнулась с тяжестью обещания, данного Нагато. — Однажды. — Обито отмахнулся. — Нагато, я готов выслушать твои инструкции. Его надменная ухмылка угасла, когда он встретил её взгляд. Какая бы ни была маска на её лице — глаза выдавали всё. И то, что он в них считывал, убивало всякое желание глумиться над этим. — Итак… начнём, — низким голосом произнёс Тендо.

***

      Лучи утреннего солнца тщетно пытались пробиться сквозь ледяной туман: тот искрился, создавая странную, завораживающую картину. Такова нынче была погода на границе страны Молнии. Хруст сминаемой обледеневшей травы и едва уловимый звон колокольчика предшествовали появлению двух фигур, идущих в молчании. Первая — повыше: чёрный балахон с пёстрыми красными облаками, а в тьме капюшона — глухая оранжевая маска. Вторая — пониже, хрупкая, явно женская; красные облака на чёрной ткани были такими же, но лицо скрывала внушительная шляпа с белыми лоскутами и колокольчиками. Изморозь раннего весеннего утра не пугала птиц: они отвечали щебетанием на звон — ненавязчивый, почти нежный. Они остановились. Девушка склонилась, протянула руку к белой розе, блестящей в замёрзших каплях, и ласково погладила лепестки. Конан ещё не доводилось видеть такой странной красоты. Всё выглядело сюрреалистично — словно она попала в сказочный сон. Это воспоминание останется с ней навсегда: несмотря на пронизывающий холод, оно будет достаточно тёплым. Не омрачало очарования даже присутствие Мадары рядом. Она ожидала, что он начнёт торопить, давить, командовать. Но рядом было только молчание. Терпеливое. Непривычное. Эстетика Обито была не чужда. Он тоже ловил этот холодный блеск мира. Девушка, зачарованная замёрзшей розой, казалась ему частью картины — правильной, точной деталью, без которой всё выглядело бы беднее. К рассвету они должны были быть у цели, но уже запаздывали. Обито это не задевало: план пластичен, план терпит правку. Другое дело — его надо проговорить. Он молча дождался, пока она отпустит цветок и двинется дальше. — Нагато не преувеличил. Эта миссия действительно опасна: четвёртый Райкаге не терпит наёмников. Особенно нукенинов. — Голос, приглушённый маской, разрезал тишину и развеял магию утра. — Нас нанял местный криминальный авторитет. Кумо вроде как не в ладах с этой шайкой… Почему ты думаешь, что за этим стоит Райкаге? — Конан достаточно дружелюбно поддержала разговор. — Думаешь, последует удар в спину? — Вопрос не в том, последует ли, а в том, когда его ожидать. — Обито под маской скептически приподнял бровь от её сговорчивости. Неужели дешёвая манипуляция Нагато подействовала на неё так? Конан чуть кивнула, и колокольчики на шляпе отозвались тонким звоном. — Значит, скорее всего, когда мы придём за оплатой… нас решат «отблагодарить» по-своему. — Возможно. Но ожидать подставы можно и на этапе выполнения миссии. Мы попали в точку напряжения двух крайне агрессивных в своей военной политике стран. Вариативность возможных событий очень высока. Нас наняли через подставное лицо уничтожить делегацию Ива, которую принимала Кумо. Их переговоры провалились, потому что Ива использовала шиноби с уникальными способностями проникать в мысли противника — вот только, видимо, их раскрыли. Если копнуть глубже и поставить себя на место Райкаге, я бы поступил именно так. Ему не нужна война с Ивагакурэ, но он не может позволить добытой информации достигнуть Цучикаге. — Стоит подумать, как извлечь из этой ситуации выгоду. — Голос Обито наливался предвкушением, даже жаждой грядущих событий. Ему не терпелось столкнуть их с жестокой реальностью: теперь и Райкаге, и Цучикаге должны будут считаться с тем, что в мире появилась сила, способная ломать чужие игры. Акацуки. Они шли шаг в шаг, неизбежно сокращая дистанцию до цели. По мере того как солнце поднималось над горизонтом, туман рассеивался всё сильнее, открывая живописные просторы. — Логично… если за этим действительно стоит Райкаге. — Конан чуть приподняла шляпу и посмотрела прямо в тень капюшона. — Но я всё ещё не понимаю, почему ты уверен, что Кумо в этом замешана. Когда мы брали детали у Хамомуры, я не почувствовала связи с военной машиной деревни. Там были отбросы — грубые, типичные. Разве что Райкаге не хочет вовлекать шиноби Кумо, опасаясь риска неудачи. Посредник — идеальный вариант, чтобы оставить руки чистыми. Но это всё ещё предположение. Под маской он будто усмехнулся — не весело, а уверенно. — Именно. Предположение. Но на правильном фундаменте. Я десятилетиями собирал информацию: о деревнях, об их силе, о людях, которые тянут нити на слишком высоких уровнях. Информация — мощнейшее оружие, а осведомлённость — козырь. Он сделал паузу, в несколько шагов. — Организация Хамомуры — не случайная шайка. Это одна из самых влиятельных структур в стране Молнии. И представь моё удивление, когда я увидел их лидера… рядом с теми, кто кормится у стола Райкаге. Дальше остаётся логика. Немного домыслов. И мой опыт. Голос стал тише — и от этого опаснее. — Я привык доверять своим прогнозам, Конан. Доверься и ты. Конан выдохнула сквозь зубы. — Чёрт. Значит, всё намного опаснее, чем выглядит. — Она не отступила, но в тоне появилась сталь тревоги. — Доход правда стоит риска? И если ты всё это знал… почему мы не отмели миссию сразу? — Всё просто. Мы уже пришли заключать сделку, и только тогда — когда я увидел этого червя — до меня начало доходить, что происходит на самом деле. Отказаться в тот момент — значит объявить на весь криминальный мир, что Акацуки — всего лишь цирк. А слухи в этих кругах живут дольше людей. Голос под маской стал плотнее. Холоднее. — Я решил: это шанс показать всем, чем заканчиваются такие «игрульки». Я — Учиха Мадара. И я не позволю никому вытирать ноги о нашу организацию. Кумо и Райкаге заплатят за своё вероломство. Обито задумчиво потёр край маски под капюшоном. — Хотя Эй, скорее всего, не слишком расстроится. В итоге он и сам будет вынужден убрать эту бешеную псину из-под бокa. — Значит… ты уверен, что это ловушка для нас? — Для Ивагакурэ, — спокойно поправил Обито. — Мы — расходный материал. Так они нас видят. — Каков план тогда? — у Конан начали неметь пальцы: адреналин заливал тело, как яд. И снова — это ненавистное чувство. Предвкушение боя. Опасность. Смерть. Грязь. Кровь. Сердце ускорило ритм. Обито чуть подался вперёд из капюшона, глядя на неё — будто и правда уловил это состояние. — Я смогу прикрыть тебя. Не беспокойся, — ровно сказал Обито. — Но да. Мы рискнём — и войдём в западню. Конан на миг смутилась, но голос остался спокойным: — Мне не нужна твоя защита, я сама могу позаботиться о себе… Просто когда мы с тобой в команде, наше задание обретает какую-то глобальную значимость, и опасность становится не менее серьёзной. Мы брали миссию по устранению определённой цели, а в итоге были втянуты в противостояние двух великих деревень. Обито ухмыльнулся под маской: он сразу понял, что она имеет в виду те времена, когда они нанесли поражение Мизукаге и взяли Кири под контроль. Это было давно, но воспоминания оставались яркими. Особенно те, что касались самой Конан. Он иронично развёл руками: — Добро пожаловать в мир шиноби. Потом — уже деловым тоном: — Сначала найдём медиума и нейтрализуем. Потом придём за наградой. И вот там начнётся интересное. Либо всё пройдёт чисто — как задумано. Либо… Обито потянул паузу. — Либо ты уничтожишь нанимателя, оставив кого-то из их шестёрок в живых — чтобы они разнесли по подполью: нас пытались обвести вокруг пальца и не смогли. Это будет сообщение не только им. Это будет сообщение Кумо. Всем. — Она глубоко вздохнула. — И заодно ты взвинтишь цену за наши головы до небес. Конан чуть прищурилась. — И почему я уверена, что ты рассчитываешь именно на этот вариант? — вопрос прозвучал как констатация. Обито молча ухмылялся за маской. Что тут добавить? Девушка была права — в догадливости ей не откажешь. — Мы уже близко. Я чувствую сильные источники чакры. Наверняка нашу цель будут охранять не обычные пешки — возможно, джонины. Сейчас нужно сосредоточиться только на этом, — заключил Обито стальным голосом. Две фигуры Акацуки приближались к палаточному лагерю, очертания которого плавно начинали вырисовываться из рассеивающегося тумана. Обито остановился и перехватил Конан за локоть. Она резко подняла голову — и уткнулась удивленным взглядом в пустую глазницу глухой маски. — Конан, в бою нет места жалости. Либо ты, либо тебя. Соберись. Ты нужна мне… — он сделал паузу, слишком длинную, слишком выверенную, будто примерял слово на вкус. Конан на секунду застыла. — Эффективной. «Ты нужна мне…» — прозвучало слишком мягко. Почти интимно. И эта пауза… как нарочно. Конан кольнуло раздражение: спросить в лоб — что за игры? Она уже не впервые ловила в его словах двусмысленность, но каждый раз заставляла себя сомневаться: кажется ли? Гордость не дала бы признать, что это цепляет. Она рывком собрала мысли в кулак. Сейчас не время. — Прекрати меня недооценивать, — отрезала она. Голос — нарочито холодный. Лицо — пустое. Только взгляд: прицельный, собранный. Обито окинул её оценивающим взглядом. Ему было интересно, верит ли она в эту ледяную маску сама — или надевает её исключительно для него. Проверим. И, как ни странно, именно такие вылазки приносили ему редкое, почти непозволительное удовольствие.

***

Первые лучи солнца только коснулись поляны — и лагерь взорвался звуком: вопли, лязг металла, глухие хлопки взрывов, рваный вой техник. Акацуки обрушились стремительно, будто с нескольких сторон сразу. Удары приходили раньше, чем охрана успевала понять, откуда именно. Даже опытные джонины Ивагакурэ гасли один за другим — слишком быстро, слишком буднично, словно против них вышло не что-то живое, а сама неизбежность. Один из шиноби всё же успел увидеть цель: синеволосая женщина в плаще. Шуншин — и он уже у неё за спиной. Кунай влетел в позвоночник с хрустом… но хруст был неправильным. Пустым. Как будто сталь вошла в бумагу. В следующую секунду раздался взрыв. Осколки и кровавые брызги осыпали главный шатёр, и бежевое полотно мгновенно зацвело алым. — Осторожно! Эта женщина использует взрывных клонов, не подх… — Фраза захлебнулась. В воздухе, прямо перед ним, вспыхнула фигура — на миг, словно ошибка реальности, — и в следующую секунду горло шиноби было перерезано точным, холодным движением. Последнее, что он успел увидеть: дурацкая оранжевая маска. Трое бросились на незнакомца одновременно — и с глухим стуком врезались друг в друга, пролетев насквозь. Нематериальность. Ошибка. Паника. Обито лишь наотмашь швырнул в ошарашенных взрывную печать — и их разметало в стороны ударной волной. Лишь один ловко отскочил из радиуса поражения, используя волну, чтобы выиграть мгновение, и тут же сложил печати. — Катон: Огненная пушка, — подытожил Обито ещё до того, как печати были окончательно сформированы. Он ответил молниеносно — Великим огненным шаром, делая свою маску неосязаемой. В огненном столкновении что-то прошило воздух двумя чёрными точками — и Шаринган сразу выхватил продолжение: каменные ладони летят в него, спрятанные за огнём. Земля под прикрытием огня. Дёшево. Он пропустил их через себя — и вдруг почувствовал неладное: ладони развернулись. Полетели назад, как брошенное оружие, вернувшееся к хозяину. Вот это уже интереснее. Этот шиноби был далеко не прост. — Не знаю, как ты увернулся, но теперь ты покойник! — джонин Скалы в какой-то момент оказался прямо перед Обито, глядя на него с дьявольской ухмылкой. Обито внезапно обнаружил, что его ноги по щиколотки в камнях. В следующий миг каменные кулаки пролетели сквозь Обито, снеся шиноби, который не успел понять, что противник неосязаем. Тот, схаркивая кровь, пролетел метров пять и тяжело рухнул. Холодное лезвие прошло сквозь его сердце, глубоко вонзаясь в почву и окропляя её кровью. Ведь та жалкая грязевая ловушка для его Камуи — тупая шутка. Не более. Звериный взгляд убийцы на миг стал недоумённым, а затем и вовсе угас — в вечном спокойствии. Стирая кровь с чёрного лезвия катаны, спустя десять минут и десяток трупов, Обито разочарованно вздыхал. В некоторых из этих шиноби чувствовался потенциал, но реализовать его в бою с ним они так и не смогли. И теперь уже не смогут никогда. Таков уж этот жестокий мир. Сидя на шатре, Обито наблюдал за Конан с почти искренним восхищением. Она устроила пёстрое, жестокое представление — и делала это так легко, будто воздух сам складывался в оружие. Её режим шикигами был ещё не собран до конца — полуразобранный «ангел из бумаги», — но этого хватило, чтобы трое рухнули один за другим. Каменный валун, брошенный в неё, истёрся в труху о поток бумажных лезвий, сорвавшихся с крыльев. Шиноби успел уйти от режущего дождя — и тут же шагнул во взрывные объятия бумажного клона. Второй поднялся выше, пытаясь зайти со спины и ударить ветром. Его техника лишь раздула бумагу — и на миг показалось, будто он нашёл слабость. Но бумага разлетелась — и в следующую секунду сомкнулась на нём, опутывая тело тугими слоями, как саван. Он рухнул, «мумия» без воздуха. Под вопль последнего живого незадачливую мумию пригвоздило к земле длинное бумажное копьё — так, что земля треснула, приняв удар и вдавив плоть. А третий остался стоять в пустоте ужаса: вокруг него вращались бумажные сюрикены. Шаг — и его нарежет на ленты. Только вот этот третий… понял, что он один. Боевой азарт на лице сломался и сменился обречённостью загнанного зверя. Ему было не больше пятнадцати. Конан замешкала. Встала в паре метров, вытянув руку, расправив пальцы — и смотрела на ребёнка сквозь «клетку» своих сюрикенов. Его глаза метались между вращающимися лезвиями и её лицом — как у того, кто впервые понял, что умрёт. Взгляд Конан наполнился состраданием. На лице вспыхнула та самая судорожная борьба: долг против совести. Рука дрогнула — едва заметно, но достаточно. Обито шумно выдохнул и закатил глаза под маской. Ему нравилось видеть её живой — настоящей, без натянутого ледяного фасада. И всё же он отметил сухо: хорошо, что опасность уже позади. Случись эта пауза раньше — она бы расплатилась жизнью. Вот он. Момент, которого он ждал: нарушеное обещание. Ухмылка под маской стала шире. Сзади Конан земля вдруг «поплыла» — будто стала жидкостью. Из неё вырвался противник с серпом, занося руку для удара. Обито оказался между ним и её спиной раньше, чем Конан успела повернуть голову. Один взмах катаны — как отмахиваются от насекомого. Обратным движением он стряхнул кровь с клинка на землю и встал рядом с ней плечом к плечу. — Как тебя зовут, парень? Зелёные глаза мальчишки метались. Обито накрыл ладонью руку Конан — и та опустилась. Белые лезвия рассыпались на квадратики и облепили пленника, обездвиживая. Конан подняла взгляд на Обито. Боль в её глазах была слишком явной — и почему-то на секунду отбивала даже привычный азарт. — Как тебе твоя ситуация? — продолжил он мягко, почти ласково. — Понравилось играть в шиноби? — К-к-кёске… — Кёске. Ты чунин? — Д-да… — Страшно? — Н-нет. Я шиноби. Такова… судьба, — выдавил он, зажмурившись, будто слова могли его защитить. Обито усмехнулся. — Милота. Мудр не по годам. Только не лги. Ты заикаешься, колени дрожат, а глаза… такой взгляд я видел тысячи раз. Ты хочешь жить, Кёске. Он чуть наклонил голову, словно предлагал выход на искренность. — Я дам тебе шанс, если ты скажешь, что произошло на встрече с Кумо такого, что Райкаге решил вас «заказать». Мальчишка уставился на маску. Потом лицо осело: факты сложились. — Я не могу… меня казнят. — А что, по-твоему, сделает с тобой эта милашка, если ты не расколешься? — Обито кивнул в сторону Конан. Конан вспыхнула взглядом — но промолчала. — Я… я не был на переговорах. Их вели делегаты-джонины. Наша задача — охранять медиума. Всё, — сказал он быстро, будто хотел отделаться и выжить. Обито мгновенно стал внимательнее. — Шиноби — Медиум где? — Шиноби? — Кёске моргнул. — Н-нет… Шионэ-чан не шиноби. Она делегат. Она… в шатре. За нами. Конан сорвалась с места и исчезла в проёме, перед этим отпустив технику. Изнутри шатра тут же полетел её глухой, грязный мат — яростный, живой. Под маской у Обито дёрнулась ухмылка. — Счастливчик ты, Кёске из Ивы. Мир для мальчишки поплыл: генджутсу сомкнуло его сознание. — Вали. Доложишь всё — кроме одного. Что тебя отпустили. Кёске кивнул и побежал.

***

      Конан осторожно вошла в шатёр, сохраняя бдительность. Она не чувствовала чьей-либо чакры, да и если бы тут кто-то скрывался, он бы уже был вынужден атаковать, а тот бедолага Кёске не охранял бы вход. Перед глазами девушки развернулась душераздирающая картина — настолько, что с её губ непроизвольно сорвалось грубое ругательство. Ноги сделали шаг назад, будто тело пыталось отступить раньше мысли. А мысль — судорожно перебирала варианты: что теперь делать? Девочка лет десяти с мольбой во взгляде смотрела большими карими глазами, полными слёз, на вошедшую Конан. Она сидела на коленях. Губы дрожали, она тряслась, как осиновый лист на ветру. Щиколотки были цепями пристёгнуты к несущей колонне, поддерживающей конструкцию шатра. Девочка выглядела измученной, словно её пытали: каштановые волосы растрёпаны, лиловый синяк под бровью, кровавый подтёк от разбитой губы. Сердце Конан сжалось; её всю обдало холодом. В шатре больше никого не было. Этот напуганный, замученный ребёнок и был их «миссией». А затем пришла ярость — чистая, белая, дикая. Конан решила: Хамомура подавится взрывными печатями, как только она доберётся до него. Девочка, уловив её эмоцию — или просто увидев в ней очередного взрослого, — начала отползать. Лицо исказилось звериной паникой. Конан вдруг ощутила её присутствие в своих мыслях. В наполненных слезами глазах девочки вспыхнул странный блеск. — Пожалуйста… — взмолилась девочка, заикаясь. — Я просто хочу домой. В-вы… вы же не хотите это делать, вы не такая… он… он бы не хотел этого. Яхико бы не хотел, чтобы вы так поступали… Конан терзали смешанные эмоции. Ей было очень жаль ребёнка — и вместе с тем её злило, что девочка позволила себе рыться в её мыслях. Воспоминания — яркие и печальные — всплывали тяжёлыми пластами под способностями этой девчонки, заставляя Конан ужаснуться тому, как глубоко она похоронила свою человечность. Девчонка же продолжала: — В вас столько боли… — выдохнула она. — Почему? Почему вы идёте этим путём… он убивает вас. Медленно. Не делайте этого, Конан. Конан осознала: эта девчонка видит так чисто её эмоции, мысли, воспоминания. Чувствует тонко — и говорит то, что сама Конан не в силах признать, собрать воедино. Но Нагато… Она больше не могла подвести его. Она дала обещание, что справится. Несмотря ни на что. Сердце разрывалось от взгляда на трясущуюся в ужасе малышку. Конан снова выставила ладонь. Снова — в атакующем жесте. Она медлила: это было сложнее, чем с тем парнем, Кёске. — Пожалуйста… — взмолилась малышка писклявым голосочком. Конан дрожала всем телом, а онемевшую кожу лица обожгли горячие слёзы, сорвавшиеся с ресниц. Она услышала, как в шатёр наконец вошёл Мадара. Нужно было действовать. Медлить больше было нельзя. — Прости меня… — всё, что смогло вырваться из её дрожащих губ, прежде чем от неё начали отслаиваться листки бумаги. Конан вздрогнула, когда чёрная перчатка — второй раз за день — мягко, но настойчиво легла ей на предплечье. — Постой, Конан, — сказал он отстранённо, почти пусто, не отводя взгляда от девочки. Конан ошеломило не меньше — только не ребёнком. Им. Мадарой. Что это? Неужели даже его пробрало? Нет… не похоже. Он не знает жалости. Он не останавливается. Не изменяет цели. Его сочувствие к ребёнку, не укладывалось в её голове. Облегчение пришло первым — и сразу же вслед за ним ударила досада. Она провалилась. Полностью. Рука уже поднялась, бумага уже пошла… и остановила её не собственная совесть — он. Она поникла, всё ещё глядя на Мадару, как на ошибку реальности. И тут её накрыло другое — мерзкое, липкое отвращение к самой себе. Она едва не убила обычного ребёнка, лишь бы не подвести Нагато. Лишь бы подтвердить его мечту — чтобы Мадара признал их. Но теперь выходило ещё хуже: даже Мадара проявил то, что она пыталась в себе задавить. И как бы Конан ни убеждала себя, что «не смогла бы», холодная, правда уже поднималась изнутри и душила: смогла бы. Под пеленой наваждения. Под давлением обещания. Смогла бы. Оставалось одно — единственное, что могло хоть немного исправить её саму. Не дать убить девочку. Во что бы то ни стало.

***

      Обито словно поразило громом. Он уставился на забившуюся в угол девочку, смотрящую на него в немом ужасе. Рин? Мысль вспыхнула, как короткое замыкание. Невозможно. Он впился взглядом в лицо, выдирая из него детали шаринганом — одну за другой. Те же линии, тот же разрез глаз, та же невинность, от которой тошнит, потому что она не должна быть здесь. Почти копия. Не хватало только фиолетовых отметин на щеках — и картина была бы завершена. Это, блядь, шутка? Внутри что-то сорвалось. Плотина. Воспоминания ударили так, что на секунду стало трудно дышать. Под маской выступил пот. Озноб прошёл по спине, когда девочка — не отрывая взгляда — вдруг тихо произнесла, будто повторяя услышанное не ушами: — Я и правда на неё похожа… Рин… И тут же всхлипнула и сжалась ещё сильнее: волна ярости и боли, поднявшаяся в нём, была слишком близко. Слишком опасно туда смотреть. Она увидела первое, что расцвело в его голове — намерение. — Прошу… не надо. Конан повернула голову к девочке — с неменьшим изумлением понимая, что малышке, похоже, не нужно заглядывать под маску, чтобы «увидеть» его лицо. А затем вздрогнула от громогласного вопля, которым разразился Мадара и который наполнил шатёр. — Не смей лезть в мою голову, девчёнка, если жить хочешь! — взревел Обито, указывая на неё пальцем в перчатке. Конан появилась перед девчонкой в мерцании шуншина, закрыв её рукой в защитном жесте. — Мы не станем убивать её, Мадара! Это просто ребёнок, даже не шиноби. Она лишь жертва во всей этой игре, просто пленница! — прорычала Конан на Обито. Затем её голос смягчился. — Пожалуйста. Я позабочусь о том, чтобы её не нашли. Конан ещё не знала как, но сейчас это было не важно. — Добро пожаловать в жестокую реальность, Конан. — Голос Обито вернулся к спокойствию; он был отстранённым. Взгляда с девочки он не сводил. Он чувствовал, как она шарится в его воспоминаниях — и этого было достаточно. Она уже знает о нём слишком много, чтобы рисковать, оставляя её в живых. Если бы не её обезоруживающее сходство с Рин, он давно бы с этим покончил. Но сейчас… он попросту не мог убить её. Увидеть смерть Рин ещё раз было выше его сил. Он думал, что выжег из себя жалость и сострадание давным-давно. Снова ошибся. Под маской его губы искривила снисходительная ухмылка: он понял, что в этот раз — тоже простит себе слабость. — Реальность, где бедных детей — даже не шиноби — приносят в жертву во славу больных стариков… Меня тошнит от неё. — Голос Обито прозвучал неожиданно ровно. — Как ты собираешься спасти её, если нам нужно принести тело как доказательство? Он спросил без привычного сарказма. Внимание его было приковано к девочке так, будто в шатре больше ничего не существовало. Конан смотрела на него и не понимала: это согласие — или приговор? Он шёл к ребёнку, и от одного этого движения внутри у неё всё обрывалось ледяной пустотой. — Я не дам тебе этого сделать, — сказала она тихо, но твёрдо. — Достаточно, Конан. Я не причиню ей вреда. Слова прозвучали спокойно, но внутри у него было иначе: хаос. Эта девочка — смешная, жалкая, опасная — стала очагом сомнений, ковырнула там, где давно должно было быть выжжено. И сходство с Рин резало, как тонкое лезвие, которое невозможно вытащить. А рядом ещё Конан — с её вечными метаниями от тьмы к свету и обратно. Катана зазвенела, выскользнув у него из рук. Он поравнялся с Конан, снимая плащ на ходу. Конан выдохнула — облегчение пришло раньше понимания. Она смотрела и не могла уложить увиденное в голове. Губы сами приоткрылись, как у человека, которого застали врасплох чем-то невозможным. Тоби присел перед дрожащей девочкой и укрыл её своим плащом — аккуратно, почти бережно. Он прикоснулся к цепям: металл перестал быть преградой — нематериальность сняла его с ребёнка без рывка, без звона. — Всё будет хорошо, Шионэ, — голос прозвучал мягко, тёпло, бархатно. Не тот холодный нож, к которому Конан привыкла. — Я спрячу тебя в безопасном месте. Подожди меня там, ладно? Я вернусь. Бояться больше нечего. Едва заметная рябь в пространстве — и чёрная перчатка протянула девочке белый, блестящий ледяными каплями, словно хрустальный, цветок. Конан узнала его: тот самый, что покорил её своей мистической красотой. Девочка успокоилась, перестала трястись. Она обхватила тонкими пальцами бутон и зачарованно разглядывала его. Чёрная перчатка легла на её голову — и девочку унесло в пространство Камуи. Конан смотрела на него заворожённо и не могла сложить в одну картину две версии Мадары: холодного монстра — и того, кто только что укутал ребёнка плащом и говорил бархатно, почти бережно. Это выглядело нереально. Будто рядом стоял кто-то другой. И впечатление было ошеломляющим — сбивающим дыхание. Если даже он способен на сострадание… Конан не понимала, как теперь выстроить к нему отношение. Какие слова выбрать. В голове шумел рой вопросов: кто такая Рин? Что именно увидела Шионэ? Как девочка переживёт то холодное пустое измерение? Что он собирается сделать дальше? Где подвох? Без плаща он выглядел иначе — как чёрная пантера в темноте: тихий, собранный, опасный. Она не привыкла видеть его таким. Шаринган блестел из-за маски, терпеливо ожидая, когда она заговорит. Но первым заговорил он: — Будем считать, что ты не нарушила слово, данное Нагато. — Спасибо… — Конан было неприятно признавать, как сильно ей это нужно. — О ком говорила Шионэ? Кто такая Рин? — Ты же знаешь, что ответа не будет. Конан непроизвольно улыбнулась — совсем немного. Обито под маской ответил тем же. И так же неожиданно для себя. — Я… я не ожидала от тебя такого, — замялась Конан, пытаясь выразить, что чувствует. — Сострадания? Мимолётная слабость, — отмахнулся Обито. — Не для меня. Как по мне — это проявление силы. Он не ответил сразу. В груди отозвалось что-то тёплое и раздражающе живое. — Такая «сила» в нашем деле может стоить жизни. — Тогда, может, с нашим делом что-то не так? — Конан смотрела на него слишком пристально, слишком внимательно. — Она… эта девочка… видела тебя настоящего. Поэтому и успокоилась. Доверилась. Конан запнулась — и всё же договорила, тише, отведя взгляд вниз, в сторону: — Я даже завидую ей. Увидев тебя лишь однажды, она узнала больше, чем я за многие годы. Увидела то, что сокрыто от меня. Слова прозвучали интимно, почти непозволительно. Но его поступок был слишком добрым, слишком красивым — даже трогательным. И так не соответствовал образу, за которым он скрывается. — И теперь она обречена, — так же тихо, будто ему было жаль, парировал Обито, сохраняя свой тёмный имидж. Веки на его глазах, сокрытых маской с сожалением прикрыли угасший шаринган. Какая же она проницательная. Не видит его лица, но бъет в самое сердце, не слабее той девченки. Он поймал себя на странном: ему нравится эта её прямота. Конан не льстит — она режет по живому, даже когда говорит мягко. И вдруг стало ясно, насколько легко было бы купить её лояльность… если знать, куда нажать. Какой бы холодной она ни была, сколько бы боли ни пережила — она по-прежнему оставалась женщиной. И сейчас он нащупал тайный замок её души. И понимал, что ключ тоже у него. — Нет, — Конан медленно покачала головой. — Она напомнила тебе кого-то важного. Кого-то, к кому ты не смог бы быть беспощаден. Поэтому ты её не убьёшь. Не сможешь. — Ты видишь эту жестокость — и всё равно сомневаешься в плане? — голос Обито был ровным, но не таким уверенным, как хотел бы он сам. — Мы шиноби. Проклятие этого мира. Тяжёлые решения — наша работа. Наша судьба. Он и сам сомневался. Поэтому её ответ был важен. — У этой реальности ещё есть шанс… пока в ней остаётся место состраданию. Даже… — Конан запнулась. — Даже у таких монстров, как я? — подхватил Обито, ухмыльнувшись. Он приблизился вальяжно, не отводя взгляда. В её глазах всё ещё жило недоверие — тонкое, упрямое — даже на фоне внезапного потепления. — У таких монстров, как мы, — поправила Конан тихо, но твёрдо, избегая грубости. — Ты не монстр, — сказал он неожиданно серьёзно. — Ты хороший человек, с которым случилось слишком много плохого. И отвечать на весь этот ад состраданием… это почти кощунство. — «Хороший человек, с которым случилось слишком много плохого», — повторила Конан, словно пробуя фразу. — Её можно применить и к тебе. Правда? В её памяти раскрылось одно короткое воспоминание, тепло его руки, в измерении Камуи, тогда, много лет назад… Она коснулась его настоящего. Обито посмотрел на неё иначе. Улыбка ушла — как будто её стёрли. И в комнате на секунду стало тише. — Не пытайся найти во мне то, чего давно нет, Конан. Мой путь к свету для всего мира пролегает через тьму, — голос Обито стал холодным, как металл. — И я не принёс себя в жертву напрасно. Перестань лезть мне в голову… если хочешь дожить до нашей победы. Он сказал это вкрадчиво — и как раз от этого стало страшнее. Конан чуть отпрянула. В глазах мелькнул испуг, лицо накрыла печаль. И Обито вдруг почувствовал тупую боль в груди — от того, что сделал. Снова. Разрушил хлипкий мостик, который только начал держать. Зачем — он и сам не понял. — Ложь, — прошептала Конан. Повисло молчание. Он смотрел на неё, а она — в пол. — Ты не хотел убивать. Так же, как и я. Спасибо, что остановил меня. Она подняла янтарный взгляд — прямо в алый огонь его шарингана. Обито ощутил неловкость, почти раздражающую. Её откровенность застала его врасплох. На секунду промелькнула мысль: это она нащупала к нему ключ, а не он — к ней. Нужно было менять тему — срочно. Потому что эта сцена уже разжигала в нём то, что он ненавидел сильнее всего: сомнение. Оно цеплялось за сердце и жгло изнутри, обещая бессонные ночи и самокопание до злости. — Пора нанести визит нашему нанимателю. Он поднял с земли катану — тёмную, мокрую, запачканную чужими жизнями. И голос его снова стал привычным: обещал расплату. Он отыграется на нанимателе за наглую попытку использовать Акацуки как расходник. И, может быть — где-то глубже — за собственную минутную мягкость. Словно бойня могла перечеркнуть один добрый поступок, который теперь жёг ему кожу под маской.

***

      «Затмение» — преступная организация, печально известная своей кровожадностью, а также серьёзным контролем всего происходящего на северо-западных землях страны Молний. Организация была настолько большой, что, по сути, захватила одну из небольших деревушек, реорганизовав её в свой надёжный оплот. По стране ходили слухи: у «Затмения» такая мощь, что даже Райкаге не хочет лезть в открытую. И смешно — почти невыносимо смешно — что никто не замечал самого подозрительного: между Кумогакурэ и этой шайкой не было настоящего конфликта. Ни принципиального, ни затяжного. Слишком чисто для «криминала» и «власти». Потому что лидер «Затмения» был не тенью без имени, как верили простолюдины. По иронии он оказался доверенным лицом Райкаге — необходимым злом, которым удобно решать задачи, где «цивилизация» мешает. Хамомура Ютате, харизматичный сорокалетний хозяин этой игры, переоценил себя. Он вышел к Акацуки лично — как наниматель и как хозяин поля. Похоже, искренне считал, что армия оборванцев с граблями и пара дешёвых нукенинов — достаточная страховка против S-ранга. Что этих двоих можно «слить» — и жить дальше. Дальше — не получилось. Когда Конан закончила свою часть плана и нагнала ушедшего вперёд напарника, первое, что она увидела, было простое доказательство недальновидности: Хамомура висел, прибитый к стене огромным сюрикеном. Он скулил — уже без достоинства — и истекал кровью так, будто сама крепость выдавливала из него жизнь. Конан была благодарна шайке отморозков за то, что они имели такой отталкивающий вид; за то, что свистели и улюлюкали, окружая её; за то, что рассказывали, что будут делать с ней, когда одолеют. Такая ситуация давала ей карт-бланш на спокойное, отрешённое убийство, которое не будет преследовать её в ночных кошмарах. Замученные люди — в том числе женщины и дети, распятые на столбах этого притона, — были серьёзными аргументами в пользу отказа от доброты и жалости. Эти ублюдки были виновны. И она обрушила на них кару: бумажный ураган — острый, как лезвия тысяч ножей. Неосязаемая, она расправилась с каждым без излишней жестокости, но с ужасающей эффективностью. Затыкая бумагой рот обездвиженному сопляку лет двадцати — рот, который обещал, что будет трахать её «как в последний раз», — она смотрела в его наполненные ужасом глаза ледяным, безэмоциональным взглядом. Тело последнего разбойника рухнуло на пол. Мычание ещё пробивалось сквозь бумагу, тело трепыхалось в конвульсиях, вызванных медленным удушением. Конан, не отводя взгляда, наблюдала за главным зданием: там, по-видимому, вовсю развлекался Мадара. Его тень мерцала в окнах — и через мгновение стекло заливало брызгами крови. Изнутри доносились вопли боли и ужаса. Конан двинулась туда, как только тело у её ног перестало дёргаться. Лагерь погрузился в ночную тишину. Она выполнила свою часть работы. Она шла по коридору к главному залу — туда же, где всего несколько дней назад всё выглядело почти… цивилизованно. Теперь коридор был тёмным. Серебро луны ложилось на стены пятнами, иногда вспыхивало короткое мерцание разбитых ламп — как нервный тик. Запах крови был густым, вязким. От него мутило так, что мир начинал плыть, и Конан приходилось смотреть не вперёд — а под ноги, чтобы не потерять равновесие. Тела лежали везде. Она переступала через них осторожно, почти брезгливо, стараясь не смотреть в лица: некоторые были перекошены от ужаса, некоторые — странно, неправдоподобно спокойны. Белые подошвы тонули в уже остывшей крови. И самое мерзкое — её собственная логика ломалась: она сама минутами раньше устроила снаружи бойню. Но то, что сделал Мадара, почему-то ощущалось иначе. Не как «работа». Как демонстрация. Она дошла до зала. Два последних тела — и порог. В коридоре она насчитала семьдесят шесть. Считала машинально — как будто цифры могли удержать её мозг от паники. В зале трупов было гораздо больше. Мадары не было. Зато были следы настоящей схватки: разбитые опоры, следы техник. На стене висел человек и стонал. Кровь капала, стекала дорожками — точно мученик. Огромный сюрикен пригвоздил его так, что по камню за спиной расползались трещины: бросок был чудовищно сильным. Конан никогда не видела, чтобы Мадара пользовался таким. Человек услышал её и уставился звериным взглядом, в котором уже не было ни власти, ни хитрости — один голый страх. — Освободи меня, сука! — он заорал, брызгая кровью. — Да ты знаешь, кто я?! — Ответь на мой вопрос — и я дарую тебе быструю смерть, — спокойно сказала Конан. Спокойствие звучало почти неестественно. — Когда ты нанимал нас, ты знал, что заказываешь мирного ребёнка? Девочку? — Пошла ты! Эй вас всех перебьёт! Уничтожит вашу ублюдскую шайку! Переходя дорогу мне, вы переходите дорогу Райкаге! — захлёбывался Хамомура, цепляясь за имя, как за спасительный оберег. Конан повернулась на знакомый звук — тот самый, что всегда предвещал его появление. Голос Мадары разрезал тишину раньше, чем он материализовался. — Я бы оставил тебя в живых, чтобы посмотреть, как Четвёртый Райкаге сам от тебя избавится. Ведь ты так облажался. Мадара материализовался весь в крови. Чёрная перчатка сжимала горло амбала — судя по всему, шиноби из Кумогакурэ. Второе тело выпало из измерения Камуи — ещё один шиноби. Оба выглядели бы грозно и внушительно, если бы один уже не был мёртв, а второй не висел в руке Тоби так, словно его избивала толпа несколько часов подряд. — Эти двое оказались достаточно способными… Пришлось забрать их и ознакомить с новыми для них законами физики, — деловито констатировал он, отвечая на вопросительный взгляд Конан. — Неплохих телохранителей тебе предоставила Кумо, Хамомура Ютате. Конан поразило, как он удерживает одной рукой такую тушу — и ещё так отстранённо разговаривает. Амбал выглядел тяжелее его раза в два. Туша вдруг ожила и схватила Тоби за руку. Мгновение — и рука освободилась, став неосязаемой. Ещё мгновение — и Мадара нанёс по рёбрам и ключицам отточенные, молниеносные удары ужасающей силы. Обтянутые чёрной тканью мышцы на секунду «заиграли». Раздался хруст, и будто даже видно стало, как ударная волна прошла насквозь. Прежде чем изо рта амбала хлынула кровь, Мадара крутанулся волчком и впечатал подошву ему в грудину с такой силой, что тот, снеся одну из колонн зала, влетел в стену — и обмяк, перестав двигаться. Мысли Конан о том, что она могла бы противостоять Мадаре, рассыпались, как та колонна, оставив отвратительный осадок. Тот же холод его ауры, как десять лет назад в Камуи, когда она вывела его из себя. Не поменялось ничего. Они с Нагато не знали о нём ни черта. И это пугало. Почему-то она с лёгкостью представила себя висящей так же — в его руке. Внутри всё холодело. — Послушайте… я всё понял. Это была чудовищная ошибка! Я заплачу! Я… я сделаю вам рекламу, что угодно — только отпустите! — и вся его «ярость» схлопнулась, оставив на месте человека маленькую умоляющую крысу. И тут Конан прошиб знакомый идиотский смех — такой, от которого по позвоночнику пробегает холод, хотя причин вроде бы нет. — Конан-чан, смотри, смотри! — он захлопал в ладоши, как ребёнок на ярмарке. — Он хочет работать с Акацуки! Хамомура хороший мальчик, он больше не будет пакостить нам! Конан смотрела на него с растерянностью: зачем этот спектакль? Зачем эта гротескная «игра» на фоне крови? Ответ пришёл слишком быстро. Она перевела взгляд на Хамомуру — и увидела: ужас у него уже не был «страхом смерти». Это был страх непредсказуемости. Он дёрнулся, затрепыхался, когда Тоби — пританцовывая, переступая через тела — метнулся к нему. — Да вы безумцы! Помогите! — сорвался он, уже не похожий на хозяина своей крепости. — Ну что вы, что вы! Тоби хочет помочь! — Тоби взлетел на стену и ухватился за гигантский сюрикен, пронзивший плечо. Дёрнул. Ещё раз. Не вытаскивал — раскачивал, как рычаг. Хамомура завизжал, а Тоби тут же передразнил его, с нарочитой «учительской» интонацией: — Ну кто так зовёт на помощь? От души! От диафрагмы! ПОМОГИТЕ! СПАСИТЕ! Конан знала: он мог вытащить сюрикен одним движением. Но не вытаскивал. Он делал из этого спектакль — мерзкий, страшный, рассчитанный. Ей не было жаль Хамомуру. И всё же его ужас, животный и бездонный, будто лип к коже. — Ещё чуть-чуть… та-а-ак… — Тоби распёрся в стену руками и ногами и дёргал сюрикен, раскачивая его. Кровь текла по железу и по камню, превращая пол в скользкую лужу. — А знаете что? Нам не нужны ваши услуги. Мы сами справимся. Тоби знает: ваша смерть — лучшая реклама. Хе-хе-хе… От его лепета и от крика жертвы у Конан начинало ломить висок, будто в голову забивали гвоздь. — Хватит. Просто убей его, Мадара. И уходим! Тоби замер. И Конан снова почувствовала знакомый провал в животе, когда спираль маски медленно повернулась к ней. Чёрная прорезь уставилась так, будто воздух между ними уплотнился и стал тяжёлым. На маске и на ключицах, даже на чёрной ткани, блестели пятна крови под лунным светом. В зале остались только два звука: редкое, цикличное нытьё Хамомуры — и её собственное дыхание, которое вдруг стало чужим. Сердце колотилось. Ладони вспотели. Воздуха не хватало. Паника? С чего… — мысль не успела оформиться. — Не надо имён, Конан, — сказал он грубо, привычно. Тем голосом, который возвращал его в уже знакомую роль. — М-м… Мадара?.. — заскулил Хамомура, уже не человек, а мешок страха. — Это… это шутка?.. Тоби отвернулся от Конан — и оцепенение отпустило. Он наконец убрал руки от сюрикена. Дальше всё произошло быстро: Мадара обхватил голову Хамомуры, и резким движением утопил большие пальцы, обтянутые перчатками, в глазницы. Кровь выстрелила тонкими струйками. Вопль не оборвался — стал выше, глуше, бессмысленней. Тело дёргалось, как в судороге. Её будто окатило ледяной водой. Конан резко отвернулась, вскрикнув, зажмурилась — и начала хватать воздух, жадно, судорожно, как после долгого удушья. Внутри не осталось ни «холода», ни выдержки: одно голое, слишком животное чувство. Руки и ноги стали ватными. Мир поплыл, как плывёт за секунду до обморока. Ей отчаянно не хотелось упасть в эту остывшую, скользкую кровь и стать ещё одним телом в этой комнате. Она уцепилась за одну мысль: домой. В Аме. Подальше от смерти, от этого запаха, от крика… и от него. Он сумел довести до ужаса не только Хамомуру. Он довёл до ужаса и её. Резкий скулёж Хамомуры. Конан услышала надменный смешок Мадары — не Тоби, — а затем его тяжёлые шаги по окровавленному полу. Она понимала: он остановился прямо у неё за спиной. Рука легла на её плечо невесомо, почти нежно. — Не жалей их, Конан. Они не пожалели бы ни тебя, ни Шионэ, — почти шёпотом, хрипло сказал он ей в ухо. Конан промолчала, не поворачиваясь, пытаясь не выдать своё разбитое состояние. Ей казалось, она вот-вот сама сойдёт с ума. Она могла поклясться: его голос стал чище, будто он снял… эту проклятую маску. Конан дёрнулась обернуться — но рука сжалась на плече. — Не стоит, — остановил он. Горячее дыхание скользнуло по её шее, подтверждая догадку и пуская мурашки; волосы, казалось, начали подниматься. Конан едва сдержала чувственно-громкий выдох и… подчинилась. Шионэ. Что с ней? Её нельзя оставлять с ним! Мысль о девочке вспыхнула резко, как укол. Та доброта теперь казалась Конан игрой Тоби — ложью. Быть может, Шионэ уже мертва. Хамомура снова застонал, придя в себя. Тоби даже не удосужился снять его со стены. — Ты не убил его? — Конан искренне удивилась, что этот кусок говна пережил всё это. — Убить? Не-е-ет. Должен же остаться кто-то в живых, чтобы родилась легенда. Чтобы все ему подобные поняли: с Акацуки так дела не ведутся, — хриплый голос Мадары оживился. — И это должен быть кто-то значимый… вроде него. — От него, скорее всего, избавятся, — усталость и моральное истощение обессиливали Конан, делая её почти безразличной ко всему происходящему. — У него больше нет ничего, что имело бы ценность для Райкаге. Он будет лишь обузой… — Либо сделают из него мученика, — хмыкнул Обито и продолжил сладко-тёмным голосом, почти у самого её уха: — Знаешь что?.. Я передумал. Она дёрнулась, когда его ладонь мягко подхватила её запястье. Почти нежно — и всё же без права на отказ. Он поднял её руку и направил вперёд, туда, где хныкал ублюдок. Шея сама открылась, будто тело решило за неё; затылок почти коснулся его подбородка, спина легла в грудь. Слишком близко. Слишком правильно. Слишком опасно. — Ты чувствуешь, как он дрожит, Конан? Холодный, липкий страх. Заразительный. Такие, как он, любят дёргать за ниточки, играть в вершителей суда. Решают, кому жить, кому гнить на крестах. Думают, что стоят над нами. Его шёпот входил в сознание иглами, и вместе с ним приходило то, чему нельзя быть — ни сейчас, ни здесь… Его пальцы на миг утяжелили хватку, задержали её движение, словно он нарочно растягивал секунду. Лёд внутри поплыл — и под ним поднялось что-то горячее, опасное, почти бесстыдное. Вспышкой ударила память: тепло его прикосновения тогда. Дрожит Хамомура или нет — уже не имело значения. Ей бы остановить собственную дрожь. Вернуть дыхание. Подстроить вдохи под его пугающе приятное объятие — и не выдать этого ни звуком. — Сегодня решаешь ты. Тошнота подступила к горлу от того, как послушно застыла её рука. Отвратительное понимание накрыло с головой: она решила давно — задолго до того, как его пальцы коснулись запястья. И будто в ответ на это решение бумага отслоилась от кожи — послушно, без колебаний. Стая острых бумажных сюрикенов сорвалась с места со свистом и рванула к их общей жертве. Хрип обрубило на полуслове. Тело дёрнулось — и обмякло, тяжело повиснув на стене. На несколько ударов сердца мир исчез: осталось только её дыхание — неровное, чужое. Его пальцы всё ещё держали её запястье. Потом медленно скользнули выше, вдоль предплечья, оставляя узкую полоску тепла — как след. И в тот же миг за спиной знакомо закрутилось пространство. Первой исчезла ладонь. Потом — тяжесть груди, опора, присутствие. Спина опустела. Тишина навалилась, будто из комнаты выкачали воздух. Конан стояла одна посреди разгромленного зала, полного трупов, и не могла заставить руку опуститься — словно тело ещё помнило чужую ладонь на её запястье. И уже из пустоты, когда от его чакры не осталось даже отголоска, донёсся хриплый шёпот: — Вот так, Конан. Смертельная усталость накрывала, но она всё равно стояла — и пыталась понять, что это было. Приказ? Урок? Насмешка? Это ощущалось как тёмная инициация. Чужая, жестокая — и почему-то личная. Она закрыла глаза и попыталась разобрать адский коктейль внутри. Миссия завершена — чувство грязное, но правильное. Удовлетворяющее. И ещё… близость. Странная близость с ним — там, где раньше зияла пропасть. И вина — не за убийство этих мразей. Нет. За то, как она это сделала: под его шёпот, с особой жестокостью, позволив себе вкус, которого не должно было быть. Будто под наваждением. Конан наконец опустила руку. Бумага рассыпалась тысячей бабочек — и, выбив потоком окно, вылетела наружу, исчезая в ночи.

***

      Его твёрдая рука нежно направляет её. Она вжимается спиной в его объятие: сейчас нет тревоги — лишь удовольствие, с которым она исполнит его пожелание, ведомая таинственным шёпотом: «Сегодня решаешь ты». Её взгляд скользит по собственной руке — и между тонких пальцев она видит… израненную Шионэ. И вот в девчушку на привязи летят её снаряды — острые, как бритва… Кошмар вырвал Конан из сна, в котором она пыталась найти отдых после этой ужасной вылазки с Мадарой. Успокоив дыхание, она сорвалась в душ. Конан слегка задерживалась на очередную встречу их тайного круга троих. Подойдя к двери, она услышала голоса и, выхватив из разговора своё имя, так и не решилась толкнуть дверь — лишь оставила ладонь на дереве. — И Конан, разумеется, не стала убивать её, — Тендо произнёс это разочарованно, словно поставил точку. — Это очень в её духе. За дверью ответ пришёл глухо, приглушённо — но в нём было слишком много спокойствия, чтобы это можно было принять за оправдание. — Нет. Она справилась превосходно. Да, ей было сложно — но справилась. А ребёнка я оставил в живых по собственной прихоти. — Почему? — Миссия была ловушкой с самого начала. Выполнили бы мы заказ или нет — итог всё равно был бы один и тот же. Так что не было смысла травмировать психику твоей подруги убийством ребёнка, — говорил Тоби размеренно, будто читая отчёт. — К тому же нам ещё предстояло замарать руки. Она нужна была мне боеспособной. — Только ты умеешь превращать явный провал в «успех», — холодно подытожил Тэндо. — Тебе нужно научиться смотреть на вещи с разных углов, Нагато. А до тех пор — я буду решать, что является успехом, а что провалом, — резко оборвал Мадара. — И в чём же успех? Мы не получили никаких ресурсов, кроме метки смерти над головами. — Мы сами избрали этот путь. Мир нам никто не обещал, — прагматично выдал Тоби. — И что будет легко — тоже. Послышался звук Камуи, и что-то тяжёлое упало на пол. — Вот тебе ресурс. Неужели ты думал, я не компенсирую финансовые потери за свой же труд? — в голосе Мадары сквозила злая ирония. Это было отчётливо слышно даже через крепкую дверь. — Зачистил полностью организацию нанимателя и забрал деньги. Ты хоть понимаешь, что это скажется негативно на репутации Акацуки? — Нагато не унимался. — Нет. Я оставил нескольких выживших — они разнесут нужную, выгодную нам молву. Наша репутация, запятнанная кровавым побоищем, но подкреплённая тем, что мы устранили ненадёжного нанимателя, наоборот взметнётся в топ этого бизнеса. Я подошёл к задаче креативно. Не переживай. — Что ж, не буду, — тон Пэйна знаменовал конец их диалога. — Конан так и не явилась. Странно. А ведь нужно было ещё кое-что обсудить — нам троим. — Выкладывай сейчас. У меня хватает дел. Сердце Конан ёкнуло, но она по-прежнему не решалась войти. Не хотелось… да и без её присутствия прозвучат вещи куда интереснее — те, которые при ней не сказали бы. Возможно. — Я не хочу больше выпускать её в поле, — голос Нагато за дверью стал ровным и железным. — Она нужна мне здесь. Отныне она будет вести дела Дождя. Конан замерла. «Отныне». Это было не предложение — это приказ. И одновременно — рывок за лидерство, демонстрация Мадаре: я решаю. — Ты потакаешь её слабостям, Нагато, — в голосе Мадары мелькнуло почти искреннее удивление. — Если ты думаешь, что это выход — нет. Она шиноби. И ты бы для начала спросил её. И вот в чём был яд: Конан вдруг поймала себя на согласии. С Мадарой. Нагато… потерял в неё веру? Или пытается уберечь? Оскорбление смешалось с облегчением так мерзко, что захотелось выругаться. Она не хотела больше подобных миссий — и всё же мысль, что её «убирают», резала по самолюбию. Балласт. Не часть. Обуза. Она отступила от двери, прислонилась к стене и запрокинула голову, как будто могла вытряхнуть из себя эти противоречия. Почему мне больно, если я сама не принимаю их методы? Ответа не было. — Дело не в том, чего она хочет. Или мы с тобой, — продолжал Нагато. — У нас есть Амегакурэ, за которую мы несём ответственность. Мне нужно, чтобы она занималась делами деревни. — Она носит плащ Акацуки, — голос Мадары стал ниже, жёстче, властнее. — И связана общими обязанностями. Если мне понадобится, чтобы она исполнила свой долг, она сделает это — независимо от ситуации. Пауза. И затем — удар. — Или ты забыл, как Аме оказалась в ваших руках? Или ты хочешь, чтобы я счёл этот… трусливый ход актом твоего предательства, Нагато? Повисла напряжённая тишина. Конан могла поклясться, что чувствует эту ауру, их чакру, — она струилась из помещения прямо сквозь стену. Мадара между тем продолжил: — Вот и отлично. А до тех пор — не возражаю… Да. Лидер — точно он, а не Нагато. И это тоже уязвляло. Нагато так и не ответил. А Конан уже услышала шаги, приближающиеся к двери. Она не собиралась прятаться или оправдываться. Просто позволила событию случиться. Дверь открылась. Мадара вышел и, закрыв её за собой, сразу заметил девушку у стены. Он повернул голову в маске — почти по-совиному. — Подслушивать нехорошо, Конан. И опаздывать тоже, — бросил он расслабленно, без тени удивления. Плащ с красными облаками снова был на нём. Конан отметила это мгновенно — и сердце неприятно кольнуло: значит, он уже успел «разобраться» с Шионэ. Она не стала цепляться за колкость. Не сейчас. — Шионе. Она… — Конан запнулась. Мадара развернулся к ней полностью. Тёмный коридор делал его силуэт почти бесформенным — просто кусок ночи, который умеет говорить. Воспоминания о миссии ещё жгли слишком свежо, но Конан не отвела взгляда от алого шарингана. Стояла ровно, ждала ответа. Тоби плавно поднял руку к маске — пространство исказилось. В следующее мгновение в его ладони блеснула очаровательная белая роза. Он протягивал её ей. На лепестках всё ещё искрились капли — уже не льда, а воды. От цветка исходил невероятно красивый аромат. Теперь эмоции скрыть было невозможно. На ошарашенный, удивлённый взгляд Конан Мадара ответил: — Она просила передать тебе это… когда мы вернёмся… домой. Его голос был по-непривычному лишён всякой грубости. И взгляд Конан цеплялся не за шаринган, а за блеск обычного глаза. Этот взгляд казался ей особенным: он смотрел на неё не так, как обычно. И Конан с ощущением наполняющей её лёгкости поняла — с Шионэ всё в порядке. Как ни странно, сомнений не возникало. Почему — она не могла объяснить. Этот жест, этот взгляд, эти слова… этот цветок. Она взяла у него розу. Отвела взгляд в пол — потому что в глазах вдруг встали слёзы, а губы предательски дрогнули. Если бы он не сказал эту фразу, она бы в жизни не приняла от него цветок. Но сейчас это было скорее актом благодарности — за его сострадание. Не только к Шионэ, но и к ней самой. Это было тяжело принять, но отрицать — невозможно. Его шаги наполнили коридор эхом, а полы плаща захлопали, как крылья чего-то огромного и хищного. Он стремительно удалялся, пока не растворился во мраке. — Спасибо… — прошептала она, нежно сжимая пахучий бутон.

***

Лучи заката отблескивали на цветущих сакурах: сады каскадом спускались по склонам долины. Солнце заливало всё последним вечерним заревом, готовясь погрузить деревушку внизу в объятия ночи. Две фигуры материализовались на холме ровно в тот момент, чтобы увидеть эту красоту. Одна — высокая. Вторая — маленькая, в нелепом плаще, явно не по росту. — Так вот ты откуда? — спросил Обито, разглядывая поля белых роз и сакуры, уходящие вдаль. Шионэ, увидев свою деревушку, вытерла слёзы рукавом плаща: он нелепо свисал и скрывал кисти где-то в глубине ткани. Обито снял маску и присел напротив неё. Притворяться смысла не было. Он решил побыть собой — настоящим собой из прошлого — хотя бы эти несколько минут. Он долго всматривался в лицо Шионэ. Он видел Рин — такую живую, такую настоящую. И на сердце тяжелело, болезненно. Шионэ с интересом разглядывала Обито без маски. Потом девочка сняла плащ и поёжилась от резкой прохлады. Обито принял плащ обратно. — Ты же обещала больше не рыться в моих мыслях, Шионэ? — спросил он и сам удивился своей улыбке. Настоящей. — Я не всегда это контролирую… прости, — девочка засияла, показала язык — коротко, виновато, почти шутливо. Как делала Рин, когда ей было неловко и она пряталась за смехом. Обито вдохнул — и будто выдохнул что-то слишком человеческое. — Пора прощаться. Шионэ сразу стала серьёзной. Подошла ближе и коснулась его лица маленькой ладонью — легко, как касаются, когда хотят убедиться, что человек перед ними реальный. Обито прикрыл глаза и позволил себе на мгновение забыть, кем стал. И что делает. Пусть существовал только этот закат, этот холм и тепло чужих пальцев. — Ты ещё найдёшь свой свет, слышишь? — сказала она тихо. — Тебе нужно только открыться ему… В тебе столько боли. Ты не обязан проходить через это один. Не обязан идти этим путём. Слова звучали не по-детски — слишком точно. Слишком в цель. Он открыл глаза и увидел перед собой Рин — не внешностью даже, а этим состраданием, которое возвращало его в прошлое сильнее любой иллюзии. — Свет? — Обито скептически приподнял бровь на целой стороне лица. Шионэ не ответила сразу. Только выдохнула, почти беззвучно: — Любовь… Слово было таким простым, что от него становилось неловко. Её глаза на секунду заискрились — загадочно, детски уверенно. Улыбка Обито дрогнула. На губах осталась тень — печальная, сломанная. Он опустил взгляд, будто в груди щёлкнуло что-то пустое. — Любовь, значит… — он произнёс это медленно, и ему пришлось удержать голос, чтобы не спрятаться за сарказмом. Шионэ кивнула: она слышала его «неверие» так же ясно, как слышала мысли. — Твоя подруга. Та, с которой ты пришёл за мной. Конан. Ей больно — не меньше, чем тебе. Вы можете дать друг другу свет. Тепло, которое нужно, — сказала она серьёзно, слишком точно для ребёнка. Обито снова улыбнулся — и прикрыл глаза, будто пытаясь переждать это слово внутри себя. — Конан, да?.. — он заставил усмешку звучать легко. — А ты не слишком мала для таких разговоров? Он потрепал девочку за щёку — осторожно. Шионэ не улыбнулась. Она смотрела пристально, почти печально — и протянула ему цветок, который он дал ей раньше, возвращая его, как возвращают обещание. — Спасибо… он правда помог мне. — Шионэ сжала цветок так бережно, будто он был единственным тёплым предметом в мире. — Но когда вернёшься домой, отдай его ей. Может, поможет и ей. Она тоже во тьме… а обезболивающее ближе, чем кажется. Обито принял розу — и на секунду словно разучился дышать. Слишком точные слова для ребёнка. Слишком близко к ране. Она не «угадала» — она видела. Внизу зажглись огни. Ночь поползла по полям, мягко и неизбежно. Холм остыл. Пахло сакурой, дымом печей и этой невозможной белой розой у него в руке. Его шаринган вспыхнул в сумерках. Девочка замерла — зрачки расширились, будто внутри неё что-то откликнулось само. — Тебе нужно забыть, Шионэ, — сказал он тихо. — И ты забудешь. Гендзюцу опустилось на неё без боли — как тяжёлое одеяло. Обито вычеркнул из её памяти то, что не должен был пережить ребёнок, и заткнул в ней ту дверь, через которую она слишком легко заходила в чужие головы. Ненадолго. Но достаточно, чтобы она успела пожить обычной жизнью. Он накинул плащ на плечи. Шионэ моргнула — и посмотрела на него так, будто видела впервые. — А вы кто? — Беги домой. Уже темно. Она побежала по тропе — маленькая, нелепая, живая. К домам, где поднимался дым и горел свет. Солёная слеза коснулась его губ. Обито постоял ещё мгновение, впитывая последний оранжевый край горизонта, холодный ветер и запах розы в ладони. Затем вернул маску на лицо — и растворился в ночи. Я… никто.

***

К: Обито… О: … К: …Спасибо за то что был с ней таким. И со мной тоже… О: … К: Можешь молчать сколько угодно. То что мы увидели, говрит о том, то ты лжешь сейчас. Не мне — себе. О: Даже если и так… Сейчас уже поздно что то менять.