3. Судьба Акацуки

К: Значит именно это, воспоминание… Тиа… О: …

***

      Скалистые горные структуры с редкими лесистыми участками — узнаваемые признаки Страны Земли. Взрыв разорвал тишину на одной из таких заросших полян — достаточно сильный, чтобы встревожить птиц, и недостаточно, чтобы в Ивагакуре когда-либо узнали о произошедшем. Дым рассеивался, обнажая троих. Хан — шиноби Ивагакуре, вынужденный отшельник, джинчуурики Пятихвостого. Его огромная ладонь с ожогом, которой он поймал печать, регенерировала мгновенно. Из-под сочленений массивной брони с лёгким посвистом вырывался пар. Давление нарастало. — Не лучший способ убить меня, — глухой низкий голос раздался из-под маски. Светло-карие глаза без зрачков сузились и скрылись под нависающей шляпой-касу. — Вы напали на меня, не зная, кто я? Или решились, несмотря на то, что знаете? Напротив стояли две фигуры. Совершенно чужие этой земле. Первая — впереди. Девушка с яркими жёлтыми волосами, торчащими дерзко в разные стороны и спадающими тонкими косами. Изумрудные глаза глядели из-за высокого белого ворота, обрамлённые густыми золотистыми ресницами. Почти кофейная кожа с бронзовым блеском контрастировала с вызывающей одеждой: белая туника с вырезами обнажала живот и даже часть груди, лёгкие широкие штаны имели разрезы на бёдрах. Словно не куноичи, а восточная танцовщица из гарема феодала. Но на чёрном поясе поблёскивал перечёркнутый протектор Киригакуре, а плечи скрывал длинный чёрный плащ с алыми облаками. За спиной — горизонтальные ножны, из которых торчала рукоять странного меча с кольцами на гарде. Она была выше и крепче напарницы, явно сильна в тайдзюцу. Вторая — чуть сзади, словно скрываясь в её тени. Светлая, почти бледная кожа в контраст с первой. Синие волосы, украшенные бумажной розой. Янтарные глаза под лиловыми тенями — спокойные, печальные. Сапфировая туника с открытым животом, чёрные блестящие леггинсы. На левом бедре — перечёркнутый протектор Амегакуре. Её фигура утончённее, линии — мягче. И на ней был тот же плащ с алыми облаками. Именно эти яркие плащи объединяли их двоих: некая организация или клан, предположил мужчина, сощурившись. Хан не спешил. В другой ситуации он атаковал бы сразу — смял бы их и раздавил, не оставив времени на слова. Но сейчас его что-то удерживало. На фоне этих двоих он был громаден, и один его силуэт уже казался угрозой. В этих местах о нём ходили легенды — и народные страшилки. Часть из них была правдой. И всё же он не чувствовал у них ни страха, ни дрожи. Скорее наоборот. Он поймал их взгляды: они пришли убивать, но смотрели не так, как он привык — не с тупым презрением, не с ненавистью и не со страхом. В их глазах блестела сталь долга — и печаль. Почти сочувствие. Это и цепляло. — Что вам до меня? — спросил он спокойнее, почти дружелюбно, словно давал им шанс передумать. Синеволосая ответила ровно: — Хан из Ивагакуре. Вы пойдёте с нами. Предлагаю сдаться и не усложнять ситуацию. Громила хмыкнул, пожал плечами и бросил: — Отказываюсь. Жёлтоволосая шагнула вперёд. Театрально — не сводя взгляда — запустила палец в кольцо на гарде. Рывок: меч, вращаясь, вылетел из ножен. Широкое лезвие с отверстием почти по всей площади коротко блеснуло. — Конан, — её голос оказался ниже и глубже, чем у синеволосой, таким же красивым и опасно-спокойным. В нём звенела ирония. — Это вообще когда-нибудь срабатывало? Я займусь им. — Мы будем действовать вместе. Незачем рисковать, Тиа, — тихо возразила Конан. Хан нахмурился. Конан и Тиа… Значит, так. — Вы знаете, кто я. А я о вас не знаю ничего. Может, хотя бы поясните: зачем вам смерть простого отшельника? Ответа не последовало. — Ола Азул, — ровно произнесла Тиа. Клинок вспыхнул жёлтой энергией и выстрелил в грудь — Хана сорвало с места и швырнуло назад. Необычная атака… С мощной чакрой и грубой силой Хан привык глушить стихийные дзюцу, будто они — просто воздух. Он шёл вперёд яростно, иногда сбивая техники голыми руками — ну, почти голыми. Паровая броня едва обозначалась рябью чакры, но производила ошеломляющий эффект: враги отступали и бежали, спасая жизнь. Так и крепилась его легенда. Не знаю, что это было… но обе они не простые. Слова их не остановят. Значит… придётся сначала переломать им по паре костей. А потом уже разговаривать.

***

Волна жёлтой чакры ещё не успела угаснуть на разорванных доспехах Хана, катившегося по земле, как клинок атаковавшей его куноичи едва не снёс ему голову. Конан даже не успела войти в режим бумажного ангела, как её напарница молниеносно рванулась к жертве с уже хорошо знакомой стремительностью. Она крутанулась, занося меч, — тот со свистом рассёк воздух. Звон металла, взрыв пара — и облако поглотило их обоих. Она не ожидала от Тии доминирования в грубой силе. Не в этот раз. Соперник слишком огромен. Поэтому она тщательно следила за рисующейся картиной боя, готовая прикрыть разгорячённую Халлибел. Конан впилась взглядом в клубящийся шар пыли и кипящего воздуха; от тревоги холодело в груди. Мысль, что Тиа может погибнуть здесь, была невыносимо давящей. Но… Шипение разрываемого ветра. Рык. Дыхание Конан перехватило, и мир остановился сжимаясь до единого момента. Миг — и тяжёлый ботинок, неизвестно откуда появившегося Хана, прошиб её с такой силой, что бумага, в которую она едва успела рассыпаться, разлетелась, словно от взрыва, пропуская тело громилы через то место, где секунду назад была она. Чёрт! Он использовал этот пар, чтобы внезапно атаковать меня вместо Тии! Рассчитывал на эффект неожиданности. Не сработало. Но скорость атаки при таких размерах поражает воображение… Если бы не техника ангела, этот удар мог бы выбить из меня жизнь! Рой бумажных лезвий сорвался с её рук. Бумажный вихрь закружил вокруг Хана. Тот одарил её яростным взглядом. В нём читалось непонимание — то самое, что она видела так часто в глазах противников: непонимание, как обойти её технику. Оригами-шторм сомкнулся на цели. И снова эта рябящая пелена вокруг его тела свела атаку на нет. Конан прикусила губу, формируясь высоко в небе лишь частично. Бой только начался, а эта чёртова кипящая мгла вокруг Хана уже начинала бесить. Мимо парящей в танце шикигами — Конан — на водной платформе пролетела Тиа, вслед за посланными ею энергетическими потоками, слепяще жёлтого цвета. Хан уклонился — и выстрелил собой в Халлибел. Та интуитивно прикрылась мечом, не ожидая такого реверса в лобовую. Но джинчуурики врезался в плотную тучу оригами, вставшую между ними. Тиа мгновенно скользнула в сторону, встретившись на миг дрожащим взглядом с напряжённым янтарём своей спасительницы. Конан вытянула руку, растопырила пальцы и согнула их, как хищные когти. Бумага хрустнула, рванулась, гасила инерцию Хана и в отместку оплетала его всё плотнее. Детонация. И снова обжигающий туман разметал попытки Конан обездвижить цель. Но Халлибел уже атаковала — не силой, а скоростью: её меч не бил, а пел. Лезвие разрезало пластины, едва касаясь плоти. Хан отмахивался массивными ударами, от которых Тиа ловко уклонялась, контратакуя свистом клинка. Она двигалась плавно, словно сама была водой, так быстро и точно проскальзывала сквозь его удары. Кэндзюцу девушки было феноменальным. Ещё одна попытка — серия ударов, казалось бы, быстрых, — и опять словно без толку: куноичи то перекувыркнулась через мощный боковой удар, то буквально разъехалась в шпагат, успевая контратаковать, оставляя новые разрывы на пластинах. Хан снова выстрелил собой в сторону, потеряв вместо головы лишь часть шляпы — единственно правильное решение. Их короткая стычка подходила к кульминации: опытная мечница, словно дирижёр, завершающий композицию, оформляла смертельный удар. Янтарные глаза Конан сузились. Мысли роились, сбивались в хаос — и всё равно отчаянно считали поединок на поверхности под ней. Дыхание под выбросом адреналина участилось так, что рассудку едва удавалось удержать фокус. Разбирать чувства было некогда, но этот противник высветил их слабость: страх за жизнь друг друга. Фокус. Фокус. Он перемещается по одним и тем же точкам, на одинаковые расстояния — вычерчивает одну и ту же фигуру. Конан закусила губу и выстрелила из бумажных крыльев шипы, пока он накапливал то ли чакру, то ли пар. Несколько листов легли на отмеченные её взглядом участки. Снова — странный свист, и джинчуурики исчез. Но другая рука Конан уже метнула сюрикены туда, где, по её расчётам, он должен был появиться в следующий миг. Сработало. Со звуком вонзающегося металла сюрикены покрыли броню Хана. Он вынырнул прямо под удар — вот только силы, чтобы пробить, не хватило. Конан, хмыкнув, вскинула к лицу два пальца в сложенной печати — и сюрикены распустились множественными огненными лепестками взрывов. Послышался вопль обожжённого джинчуурики. Затем — тишина в туче пыли и пара. Из дыма вырвалось хаотичное пламя. Оно клубилось и разрасталось, словно огненный цветок, — объемом и скоростью, грозило Конан неминуемой смертью. Раздул огонь паром! Ускорил! Конан инстинктивно закрылась руками, уже ощущая горящее дыхание смерти. Красиво — и так страшно. Тут же всплыло воспоминание: она на коленях у тела Пэйна, перед ней — он, Мадара. Его плащ развивается от мощи огненной спирали, закрывающей даже небо… Лицо обжигал такой же жар, как и тогда. Только теперь техника направлена на неё. Рёв воды — и горечь пламени сменилась влажной прохладой. Пасть водного дракона сомкнулась, проглотив огненный снаряд. Конан, всё ещё ошарашенная, метнула взгляд на напарницу. Тиа вогнала меч в землю, молниеносно сложила печати — и вырвала воду прямо из недр. Затем провела ладонью по лезвию, будто шепнула ему слово. Дракон послушно изогнулся и начал обвивать собственную пасть, как змея. Конан застыла: в лучах заходящего солнца над ними вращалась водная фигура — и внутри неё бушевал огонь. Мгновение, которое навсегда запомнится как красота смертельного поединка. Но только мгновение: дракон взорвался, выпуская густое облако обжигающего пара и окропляя всех тёплым дождём. Огонь и вода, дойдя до апогея, сдетонировали от соприкосновения. — Конан! — крикнула Тиа. Шуншин — и она уже рядом. Из паровой тучи вырвался Хан — вращаясь, с рыком, с занесённым ударом, будто сам был частью этого кипящего шторма. Он был внутри! Внутри того огненного шара! Наверное, выстрелил собой, окутанный паром, внутрь собственного огня, чтобы разорвать дистанцию и застать врасплох. Не восхититься изобретательностью — трудно. Но сильнее — горечь собственной слабости. На краю гибели — снова. Только на этот раз… Конан ощутила приятный прилив в груди. Тиа… В её глазах такой же страх — не за свою жизнь, а за мою. Действительно ли это так? Или я лишь надумываю?.. Так странно. Каждый из нас готов принять свою смерть, но не может допустить смерти другого… Жёсткий удар кулака в плоскость лезвия грянул, как гром, выводя Конан из ступора. Если бы пришёлся в голову любой из них — это был бы конец. Клинок рассеял грубую мощь; Тиа отлетела, но, сгруппировавшись, оттолкнулась от крыла Конан и с хрустом врезала коленом обратно в рёбра Хана. Всё — почти в один миг. Разорванная броня частично открывала обожжённое мускулистое тело, и удар дошёл куда нужно. — Техника водных ступеней, — Тиа, сложив печати, осталась стоять на водных дисках под стопами, словно на земле. Конан шумно выдохнула. Тиа свободно перемещалась в воздухе — простая по виду, но хитрая техника. И дальше — ещё больше. За два с лишним года странствий Конан впервые оценивала истинную силу своей подопечной. Своей временной напарницы. Халлибел рванулась к падающему противнику, на лету изрекая: — Тибурон. Высвобождение! Свечение жёлтой чакры в её руке — и незамысловатый меч превратился в нечто инопланетное: белое, словно кость, массивное; из отверстий, похожих на жабры, изливалась вода. — Акула-императрица! Прорычав название техники, Тиа с хрустом впечатала свой новый меч в предплечья Хана, которыми тот в последний момент прикрыл открытую грудную клетку. Похоже, его руки были переломаны. Джинчуурики подтвердил это, взревев голосом, от которого у Конан пошли мурашки по шее. Сияя жёлтой чакрой, как метеор, он рухнул на землю, выкашляв кровь, и оставил под собой кратер. Вода тут же сомкнулась вокруг тела пузырём. Водная тюрьма. Тиа повела мечом, разворачивая лезвие горизонтально, указывая на цель. И — к изумлению Конан — вода внутри «пузыря» вскипела. Ужасная способность. Она собиралась сварить его заживо… Всплеск его странной чакры разорвал водную тюрьму. Джинчуурики попытался подняться — и на нём не осталось ни следа ожогов. Конан нахмурилась… и сразу поняла. Он сам генерирует пар чакрой. Высшая стадия кипения. Какой бы пугающей ни была техника Тии, на этого монстра она не подействует. И всё же… почему она скрывала эту силу от меня? Халлибел смотрела сверху взглядом бездушного палача, наводя на джинчуурики своё «нечто». Клинок стал похож на гигантский акульий зуб; рукоять пряталась в корпусе-защите, куда уходила её рука. На кончике конструкции стремительно собиралась вода — и тут же кипела. — Тризубец, — прошептала Халлибел. Поток чакры, высвобождённый мечом, рванул её волосы и плащ назад. В мужчину внизу ударил кипящий водный столб — разорвал ландшафт и оставил в земле глубокую траншею. Конан сложно было чем-то удивить после всего, что она успела увидеть в жизни. Но теперь сомнений не осталось: эта куноичи действительно достойна своего места в организации. Теперь Конан понимала, что могло заинтересовать Мадару. Их внимание привлекла струя пыли, уходящая к краю поляны, ставшей ареной боя. Каким-то чудом Хан нашёл силы уйти от добивающего удара — на остатках пара протащил себя по земле. Его броня была почти уничтожена. Конан прищурилась. Хан поднялся — и тут же начал тонуть в бумажном водовороте. — А он… крепкий, чёрт возьми, — с надрывом выдохнула Тиа. Конан взглянула на неё. Халлибел уже стояла внизу, на земле; ноги у неё слегка дрожали. Каждая техника имеет цену — старое правило мира шиноби отозвалось в её мыслях. У Конан была возможность наблюдать: всю активную часть действительно взяла на себя Тиа. И теперь Конан видела, как девушка, морщась от боли, прикрывает лиловый синяк под нижними рёбрами. Один удар. Она пропустила один удар, которому я не придала значения — показался лёгким. Видимо, ни черта он не был лёгким. Похоже, рёбра сломаны… — Что за…?! — пробасил громила, обрывая её мысль. Он выставил руку, собрал остатки влажного жара в уцелевших сегментах доспехов. Свист — и его вырвало из трясины… но, пролетев немного, он провалился в такую же. — Так я и думала, — тихо, с едва заметным торжеством сказала Конан. — Что это за техника?.. — пробормотал Хан скорее себе под нос. — Я отметила все точки, куда ты перемещался. На каждой — ловушка. Твоя тактика слишком читаема, и потому… твой бой окончен, — выдохнула Конан, не теряя ледяного спокойствия. Пока звучали её слова, Хан уже утонул почти по колени. Халлибел шуншином возникла перед ним — и двумя рывками рассекла руку и грудину Хана. Исчезла. В следующую секунду оказалась под Конан, припала на одно колено, опёрлась на меч и поморщилась от боли. Всё, что Хан успел увидеть, — странное жёлтое сияние, будто затачивающее клинок Тии. И вот он уже ушёл почти по грудь — изнемождённый, но бешеный. Его взгляд столкнулся с янтарём Конан. Всполох чакры — и его кожа начала отслаиваться. Внутри взревел зверь. Жар ударил по куноичи порывами; от мощи монстра перехватывало дыхание, словно воздух стал жидким металлом. Глаза Тии, выглядывающие из-под высокого ворота, расширились. Для неё это было впервые — увидеть трансформацию биджу. Конан помнила собственный ужас при первой встрече с демоном на свободе. Тогда это был Трёххвостый. Хан уже почти не напоминал человека — и всё же продолжал тонуть в бумажном водовороте. Конан спустилась и встала рядом с Тией Она не опускала защиту: крылья Ангела, превращённые в плавный вихрь, мерно вращались вокруг них. — Наконец-то. Я уже начала переживать, что ты не покажешь нам это, — меланхолично сказала Конан, разглядывая чудовище. Жуткий голос — больше рык, чем речь — прорезал воздух: — Наш бой только начинается. Я вас на куски разорву! К изумлению Конан, Хан, похоже, сохранял рассудок даже в трансформации. Это противоречило и её опыту, и информации, которой располагали Акацуки. Рёв. Выброс чакры — и бумага снова взвилась вокруг него, заставив девушек прикрыть лица. А потом всё оборвалось. Их накрыла давящая тишина. Конан подняла два пальца перед собой — и все печати, в которых утопал джинчуурики, вспыхнули сиреневым светом. Ярость ушла. А он сам продолжил погружаться в фиолетовую тьму. — Нет. Всё уже закончилось. Эти печати не взрывные. Я же сказала тебе, что ты пойдёшь с нами, — тихо произнесла Конан, подходя ближе. — Мне жаль. Но это во благо мира. Оправдываться было отвратительно — не перед жертвой, перед собой. Каждый раз это входило, как укол чёрного яда в душу. Я не убила его, но способствовала убийству. Не убила — но подписала приговор. Вместе с Тией. — Ч-что происходит?.. — прохрипел Хан. Теперь он выглядел особенно жалко: избитый, израненный, обожжённый, весь в крови — и уже поглощаемый техникой. — Битва с тобой была лишь подготовкой к западне… — отозвалась Халлибел и тут же скривилась, снова схватившись за бок. — Дорогой западне. — Я… я не понимаю… — Ты был слишком предсказуем, — сказала Конан почти тающим шёпотом. Солнце садилось, гром боя стихал. — Это так в стиле шиноби — раскрывать карты постепенно. И в стиле джинчуурики — оставлять силу биджу на самый конец. Это ошибка. Ты позволил нам изучить себя и расставить ловушки. Они были запечатывающими, а не взрывными. Поэтому мне нужно было, чтобы ты начал трансформацию уже внутри них. Ирония в том, что у тебя было бы больше шансов, если бы ты начал бой сразу с покрова своего биджу. Ты бы просто не дал нам времени. Хан взглянул в глаза Конан, затем — на Тии. Моргнул, едва заметно ухмыльнулся. Маска скрывала его губы, но уголки глаз не оставляли сомнений. Горькая ирония считывалась легко. — И всё же радости в ваших глазах я не вижу. Это… хорошо. — Он медленно погружался, будто размышляя о чём-то последнем, тихом. — Говоришь — во имя мира?.. Вы ведь не первые, кто пришёл за мной, но первые, в чьих глазах я не вижу ненависти. Меня ждёт смерть? — спросил он спокойно, почти с любопытством. Конан, выдерживая его взгляд, медленно кивнула, сцепив пальцы. Она не знала, куда деть руки. Не смела показать слабость, но внутри всё горело. Его слова — и то, как он их произнёс, — ранили сильнее любого удара. Тиа же просто отвернулась. Лучи заката, казалось, дрожали в её глазах. Конан знала: Халлибел чувствует то же. Хан продолжал, с тенью печальной улыбки: — Значит, долгожданный отдых… А я ведь так устал — жить в мире, полном ненависти, обращённой на меня. Быть может, моя смерть хоть немного приблизит этот ваш мир к покою?.. Он коротко вздохнул. — Но, пожалуй, скажу вам — спасибо. — За что? — не выдержала Тиа. В её голосе сквозила скорбь, смешанная с возмущением. Глаза отшельника прищурились в улыбке, теперь уже обращённой к ней. — За ваш взгляд. Его мощные плечи скрывались в сиянии техники. Он вновь обратился к Конан: — У меня лишь одна просьба. Не убивайте на этой земле. Вы получили то, зачем пришли… просто уходите с миром. — Мы не… убийцы, — исступлённо бросила Конан тому, кто уже исчез. В ладонь Конан прыгнула печать с фиолетовыми кольцами Риннегана. От водоворота не осталось и следа — сработала мощная запечатывающая техника Нагато. Конан долго рассматривала клочок бумаги в руках, затем перевела взгляд на Тию — не подозревая, какие эмоции проступили на её же собственном лице. Они отражались и во взгляде Халлибел — полном жалости и сочувствия вместо привычной холодной стали. Обе почти одновременно отвели взгляд, скрывшись за привычными масками. Меч в руках Халлибел рассеялся чакрой, вернув себе прежний вид, и плавно скользнул в ножны. — Ты в порядке? — спросила Конан. Халлибел поймала её взгляд и, чуть смутившись, коротко кивнула. — Это действительно непросто… — сказала она устало. — Кажется, я не до конца понимала, на что мы идём. В нём сидело настоящее чудовище. — Да… чудовище… — тихо задумалась вслух Конан, опустив глаза. — Два года выслеживания, подготовки к этому дню… В конце концов, это и не должно было быть лёгкой задачей, — глухо ответила Тиа, массируя веки пальцами. — Просто я не была готова к тому, что кто-то вроде него может принять смерть так спокойно. Это… обезоруживает. — Спокойно принять смерть? — почти прошептала Конан. — Быть может, поэтому мы и отделались так легко… — Легко? — Тиа вскинула бровь и тут же, простонав, схватилась за бок. — Он… он хотел быть пойманным. Хотел умереть. — Голос Конан стал мягче. — А тебе нужна медпомощь. Она взяла Тию под руку, снимая нагрузку с больного бока. Халлибел выдохнула — боль отступила. — Всё, что мне нужно, — горячая ванна, еда и тёплая постель, Цветочек, — иронично парировала Тиа, держась за Конан. — Найдём что-нибудь по пути? Солнце окончательно скрылось за горизонтом, и разгорячённый воздух превратился в холодный туман. — Думаю, да. И я же просила не называть меня так. Тиа опустила глаза. — Ага… Спасибо, Конан-сан. Она почувствовала, как на ресницах собирается влага, а к горлу подступает ком. Нахлынули усталость, боль — и понимание тяжести предстоящего выбора. Раз мы достигли цели, моя миссия относительно неё окончена. Значит, скоро конец наступит и для нашего дуэта. А вместе с ним — для Акацуки.

***

Конан, прикрыв веки, шумно выдыхала, позволяя горячей воде обвить тело, пока синие локоны не коснулись поверхности. Сквозь опущенные ресницы ей открывался безмолвный мир — горные гряды в тумане, хвойные склоны, усыпанные инеем, и далекие снежные вершины, что сверкали в свете серповидной луны и россыпи холодных звёзд. Где-то внизу мерцали фонари — цепочка света, тонкими нитями сплетающаяся вокруг гор, словно паутина. Воздух был пропитан ароматами жасмина и цитрусовых масел, смешанных с первозданным дыханием земли — влажным запахом вулканического камня, хвои и черных сосен. Тёплый пар лениво скользил над поверхностью, унося розовые лепестки сакуры, что, будто живые, тянулись к ней и мягко оседали на плечах, на коже. Вода вытягивала из тела усталость, боль и тревогу, оставляя после себя невыразимое облегчение. Пальцы теряли силу, дыхание замедлялось, и, будто под гипнозом, Конан позволила себе тонуть в этом мгновенном покое. Мир стих, и лишь сердце билось где-то в груди — так тихо, что казалось, оно тоже засыпает. Но покой длился недолго. Тихий шорох прорезал сонную тишину. Конан медленно повернула голову — сначала равнодушно, потом с настороженным удивлением. Она подумала, что это накаи, решившая предложить чай. Однако вместо привычного поклона в паре проявился силуэт — уверенный, плавный, до неприличия женственный. — Конан-сан… прости за вторжение. Я знаю, ты предпочитаешь уединение, но мне нужно поговорить. Я боюсь, что другой возможности не будет. Голос был тихий, почти робкий, но шаги — решительные. Тиа Халлибел двигалась к ней, и белое полотенце на её теле резко контрастировало с бронзовым блеском распаренной кофейной кожи. Мокрые пряди волос стекали по плечам, улавливая свет луны и пряча блеск изумрудных глаз. В руках у неё — бутылка сакэ и две тонкие стопки. Жар вспыхнул на лице Конан. Она моргнула, пытаясь вернуть дыхание, пока Халлибел — как ни в чём не бывало — сбросила полотенце и, обнажившись, погрузилась в воду на расстоянии дыхания. Мир сжался до тихого плеска и лунных бликов на коже. Конан сглотнула, не отрывая взгляда от влажных губ Тии, пока та ставила сакэ на каменный выступ. Конан нечасто думала о собственной красоте. Она знала, что привлекательна, — и обычно это ничего не значило. Рядом с Тией всё меркло, и глупое сравнение липло к мыслям. Её тело было словно вылеплено прихотью стихии: сильное, гибкое, слишком красивое для шиноби — идеальный баланс силы и женственности. В Конан шевельнулось странное чувство — то ли лёгкая зависть, то ли восхищение… за которым пряталось нечто куда более опасное. Тиа подняла глаза. Взгляды встретились — и на мгновение время застыло. Серебро луны дрогнуло на воде, отразившись в янтаре Конан и в изумруде Тии. Конан первой отвела взгляд, злясь на себя за внезапную слабость. Глупо. Это просто вечер. Просто разговор. Протянутая стопка вернула её в реальность. Конан взяла её, едва не коснувшись пальцев Тии. Та едва заметно улыбнулась, будто что-то поняла, — и не стала уточнять. Сакэ обожгло горло, но вместо боли пришло странное тепло. Оно разлилось по венам — очищающим огнём. — Не представится возможности? — спросила Конан, удерживая голос ровным. — Почему ты так думаешь? Тиа отвела взгляд. Щёки её порозовели, а глаза, блестевшие отражённым светом луны, вдруг стали такими далёкими, будто она смотрела не на небо, а куда-то внутрь себя. — Пэйн сказал, что мы будем в команде, пока не выполним миссию, — тихо произнесла она. — Мы выполнили. В этих словах прозвучала не радость — прощание. Конан уловила в этом голосе ту ноту, что звучит перед потерей. — Да, — отозвалась она. — Но я не считаю, что ты готова. Тиа подняла глаза. В них вспыхнула озабоченность — даже сквозь сонную усталость. — Что? Почему? Конан не отвела взгляда: — Ты скрывала от нас свою силу. От меня скрывала. Почему? Тиа замялась — видно было, как она подбирает слова. — Потому что она пугает меня, — призналась Тиа. Голос дрогнул не от страха, от честности. — Я пользуюсь этой силой только когда выбора нет… или когда нужно спасти кого-то. Она опустила взгляд на свои ладони, будто смотрела не на пальцы, а на инструмент войны. — Иногда мне кажется, что не я владею этой силой, а она мной. Словно я уступаю собственному мечу — и каждый раз, когда беру его в руки, он решает, буду я жить или умру. Повисла тишина. Лёгкий всплеск воды. Где-то за горами — тонкий звон цикад. И только янтарный взгляд, полный сочувствия. Тиа… Не думала, что ты можешь быть такой эмоциональной. Это сакэ? Куда делась твоя ледяная невозмутимость? Конан налила им ещё. — Спасать меня, рискуя собой, было глупо. Ты же знаешь — в бою я бестелесна. — Это было инстинктивно, — с нажимом ответила Тиа. — Я видела твою растерянность. Я не могла дать тебе умереть. Конан наблюдала, как у Тии дрожат пальцы, когда та снова подносит стопку к губам. И тихо спросила: — А как, по-твоему, я бы себя чувствовала, если бы погибла ты? Повисла звенящая тишина. Тиа, всё ещё держа стопку, медленно подняла глаза: — Значит… ты тоже чувствуешь это? Конан отвела взгляд. — Чувствую что? — Она зажмурилась, поняв, что только что дала Тии ментальную пощёчину, и поспешила смягчить: — Конечно, я переживаю за тебя. Но всё… не так просто. Она снова сделала глоток. Горячая волна ударила в виски, убаюкивая мысли и боль, которая давно не давала покоя. Халлибел закинула локти на гладкие камни, облокотившись спиной о кромку источника. Её лицо выражало досаду, попытку собраться с мыслями. — Что тебя так гложет, Тиа? — спросила Конан мягче. — Всё в порядке, — послышался печальный ответ. — Просто… я потеряла всё. А потом — нашла тебя. И теперь не хочу, чтобы это заканчивалось. Ты стала для меня… домом. Конан приподняла голову — медленно, почти с опаской. В этом признании было что-то хрупкое, неподвластное разуму. — Странно, правда? — продолжила Тиа с лёгкой, горькой усмешкой. — Мы столько говорили, но не о главном. Я ничего не знаю о тебе. Но чувствую, что в тебе огромная боль. Она в твоих словах. В том, как ты смотришь на мир. — Тиа… — прошептала Конан, и впервые в голосе прозвучала дрожь. Она привыкла видеть её сильной. Сдержанной. Почти холодной. И вот этот лёд треснул — тихо, но безвозвратно. Тиа выдохнула, отвела взгляд и качнула головой. — Я знаю, не должна так говорить. Но разве зазорно дорожить тем, что чувствуешь? Разве это не выше гордости и морали? Я ведь нукенин. Преступница. Терять уже нечего. Вода едва дрожала вокруг, подхватывая их голоса. Конан смотрела на неё — и видела уже не союзницу и не шиноби. Женщину, которая впервые не прятала сердце. — Ты права, — выдохнула Тиа, откидываясь на камни. — Всё не так просто, Цветочек… Иногда Тиа называла её так. Сначала Конан думала: это насмешка над бумажной розой на голове. Потом поняла — это крючок. Способ вытащить из неё настоящие эмоции, пусть даже раздражение. Но сегодня Конан не одёрнула её. Из жалости к искренности — и не осознавая, что этим она зажигает надежду. Она лишь чуть приподняла подбородок, пряча всё живое под маской привычного холода. Тиа медленно подняла взгляд к тёмному небу: между ветвями сосен холодно блестели звёзды. — Если быть откровенной… — произнесла она. — Я бы с радостью осталась с тобой. Она сделала паузу. — А иначе… я бы лучше ушла. Из Акацуки. Из всего этого. Конан на миг прикрыла глаза. — Ну вот, началось, — тихо сказала она. — Тиа, ты пьяна. Говоришь как ребёнок. Тиа ответила спокойнее, будто укор не задел: — Тот парень… джинчуурики. Он не был злом, Конан. Он не заслужил того, что мы с ним сделали. И ты это знаешь. Я видела, как ты на него смотрела. Конан медленно выдохнула. Пар от горячей воды скользнул по губам. — Знаю. Но иначе не выйдет. Мы пытались. Мы приносим его в жертву… и себя, получается, тоже. Такова цена мира. — Что за чушь, — слабо усмехнулась Тиа. — Ты сама-то в это веришь? Нет. Ответ ударил внутри Конан эхом — и так и остался там. Она опустила взгляд на распаренную ладонь. На пальце блестело кольцо организации; в металле отражался одинокий фонарик рядом с бутылью сакэ. Тусклый оранжевый свет добавлял уюта. — Ты думаешь, Конан, я не видела, как ты смотрела на того человека? Да во мне меньше сострадания, чем в тебе. — Что ты хочешь услышать? — в голосе Конан появился металл. — Что мне нравится причинять людям боль? Нет. Но другого пути нет. Пэйн решает — он лидер. Если нужно ловить биджу, мы ловим их. Только так можно лишить великие деревни силы и принудить их к миру. Мы пробовали иначе. И я желаю тебе одного: никогда не пережить того, что пережила я. Тиа смотрела на неё долго — словно пыталась разглядеть что-то новое за маской. И впервые, пожалуй, действительно увидела. Конан тряхнула головой. От сказанного стало холодно — так, будто горячая вода вдруг потеряла силу. Янтарный взгляд скользнул по поверхности. Из памяти поднимались кадры прошлого: волнующая фигура в оранжевой спиральной маске. «Пэйн решает, он лидер» — или нет? Или мы все — игрушки Мадары, до последнего? Белая роза… Окровавленные пальцы на предплечьях. «Сегодня решаешь — ты». Конан шумно вдохнула, вспомнив хищное удовольствие его прикосновения — всем телом. И вину за это удовольствие, ставшую её наказанием после. Саму Тию он вписал в сценарий своей игры: лишил будущего, дома — и втянул во всё это. И я косвенно ему способствовала. Где гарантии, что мы с Нагато — не такие же заменяемые звенья в этой цепи? — Прости мою минуту слабости, Цветочек, — голос Тии был низким, неожиданно мягким, почти нежным, особенно когда уходил в шёпот. Эти слова вырвали Конан из тяжёлых мыслей — хотя алкоголь, наоборот, тянул её в них всё глубже. Она протянула очередную стопку. В движении пальцев было что-то смиренное — будто в самом этом жесте она искала прощение. Конан приняла её и глухо попросила, чтобы та не называла её так. — Какую роль занимает Учиха Мадара в нашей организации? — спросила Тиа, наливая себе. — Когда он пришёл за мной, сказал, что Акацуки — его организация. Но ты называешь лидером Пэйна. Я не понимаю… Конан напряглась. Стопка в её пальцах скрипнула, будто хотела треснуть. Этот вопрос выбил воздух из лёгких. — Пэйн и я… — начала она, делая паузу, будто пробуя вкус старых слов. — Мы с детства вместе. Мы были сиротами — детьми войны в Амегакуре. Мы создали Акацуки, веря, что сможем положить конец войнам на нашей земле. Тиа округлила глаза, шумно выдохнув: — Значит, ты стояла у истоков! — Но Учиха Мадара появился позже, — продолжила Конан не придав значения восторгу Халлибел, — когда первый состав Акацуки был уничтожен. Он оказался… полезен. Опыт, знания, и даже понимание способностей Пэйна сделали его незаменимым. Она на миг замолчала, крепче сжав стопку. — Но Мадара не лидер, — сказала тихо. — Нагато лишь… прислушивается. И корректирует своё видение по его наставлениям. Конан сомкнула веки, стиснув зубы. Тяжело было не сказать лишнего. Тяжело было не лгать самой себе, повторяя, что Нагато — истинный лидер. Вопрос Тии заставлял смотреть на правду со стороны — холодно и без поблажек. Алкоголь подтачивал эмоции, и Конан снова и снова возвращалась к спиральной маске — жуткой, завораживающей. Тьма за ней дышала ровно, как живое существо. И в этой тьме было нечто, что пугало… и притягивало. Воспоминания оживали, раня изнутри, а сакэ делало восприятие обнажённым и уязвимым. Она чувствовала себя не шиноби — обычной девушкой, в которой на миг ожила та часть, что должна была умереть много лет назад. Не так давно, после освобождения Киригакуре от его контроля, она была с ним на миссии. Тогда она увидела в нём тьму — глубокую, опасную, пугающую. Угрозу для себя. Для Нагато. Но вместе с тем — и то, что испугало её сильнее всего. Сострадание. Его способность к милосердию. Сокрушающая границы однозначности двойственность. Она помнила, как он проявил доброту к девочке по имени Шионе… и к ней самой. Горькая ирония, то, что это воспринималось как бредовый сон. Как кто-то вроде него — посеявший тьму в сердце Нагато — мог спасти меня от этой же тьмы? Спасти от решения, которое ранит уже одним фактом существования, даже не будучи воплощённым… Спасти от убийства, после которого я бы не смогла жить. В тот момент я проиграла ему. Стала заложницей — потому что он подал руку именно тогда, когда я была уязвима… Её вырвал из мыслей знакомый голос: — Значит, Пэйн лишь формальный лидер? — Нет! — слишком резко ответила Конан. — Пэйн — лидер. А Мадара… он просто ведёт свою игру. Преследует цели, известные только ему. — Спокойно, Цветочек, — Тиа подняла ладони в примиряющем жесте и усмехнулась. — Я просто предположила. Значит, это ему мне нужно надрать задницу, чтобы он оставил тебя со мной в команде? Шутка прозвучала легко — но глаза Халлибел потускнели. Она пыталась разрядить обстановку и сама почувствовала, что не выходит. Конан, напротив, стала только тревожнее. — Даже не думай об этом, Тиа. Его сила за гранью твоего воображения, — сказала она тихо, но с нажимом. — Я сейчас абсолютно серьёзно. Мне и так придётся объяснить, почему ты скрывала свои способности. — Я думала, он тебе как брат… Он правда так жесток? — Это не так, — вздохнула Конан. — Он доверяет мне. Но к другим… требователен. Если он принял решение, даже я не смогу его изменить. Наг… Пэйн не всегда был таким. Конан осеклась и прикусила губу. Ещё чуть-чуть — и сорвалось бы имя, которого Тии знать не полагалось. К её облегчению, сакэ притупило остроту момента: Тиа, кажется, не заметила. Или — что куда вероятнее — сделала вид. Конан давно поняла: Халлибел слишком проницательна, чтобы пропускать такие трещины в речи. — Расслабься. Я не дура, — ровно сказала Тиа, наблюдая за ней. — Я не стану бросать вызов обладателю Риннегана. — Ты знаешь о Риннегане? — удивилась Конан. — Когда я впервые увидела его, — тихо ответила Тиа, — я вспомнила древнюю легенду. Его глаза… — Тиа выдохнула и коснулась воды пальцем. По поверхности пошли круги, дрожащие в лунном свете. — Они не человеческие. Его чакра тяжёлая. Холодная. От него веет смертью. Он словно мёртв. Божество, уставшее от бытия. Конан тяжело выдохнула и разлила остатки сакэ по стопкам. Они выпили. На минуту повисла тишина — густая, как пар над водой. Конан подумала о том, как тонко Тиа чувствует Пэйна. И вспомнила, как когда-то сама не выдерживала взгляда Мадары: тот же холод за маской, то же безмолвие, от которого немеет душа. Тиа первой нарушила молчание: — Скажи, Конан… правильный ли это путь? Мне казалось, что, сбегая от террора Ягуры, я подписала себе приговор. А теперь… приговором кажется сама связь с Акацуки. Мадара. Пэйн. И ты… ты уверена, что на правильной стороне? Она говорила мягко, но в мягкости дрожала правда. — Если ты не чувствуешь себя свободной, просто скажи. Я готова уйти с тобой. Она вдруг встрепенулась и выругалась, будто испугалась собственных слов: — Я так запуталась… чёрт. Снова повисла тишина — густая. — Тиа, — тихо ответила Конан. — Твой страх понятен. Но я не оставлю Пэйна. Он дорог мне. И всё же… я обещаю: я не позволю ему навредить тебе. Она сделала паузу, уткнув взгляд в отражение луны на воде. — Но будь осторожна, — мягко продолжила Конан. — Больше всего тебе стоит бояться не его, а Мадары. Ты могла не почувствовать это сразу, но он опасен. И очень могущественен. В отличие от Пэйна… для него я — никто. Если он решит, я не смогу защитить тебя. Эта мысль вырвалась сама — и тут же отозвалась болью в груди. Конан поймала себя на странном ощущении: разговор с Тией зеркалил то, что она и так знала… но никогда не смела назвать вслух. Она подняла взгляд. Голос стал тише, почти шёпотом: — Не доверяй ему только потому, что он был к тебе любезен. Его доброта — не проявление сердца, а инструмент. Её пальцы нашли ладонь Тии — и сжали. Такая горячая кожа. Тиа вздрогнула, едва слышно всхлипнув от неожиданности. Конан опомнилась, покраснела и поспешила отдёрнуть руку, пробормотав невнятное: — Прости… Глаза судорожно искали укрытие, пока в голове бурлил настоящий хаос. Казалось, от жара, разлившегося по лицу, может закипеть даже источник. Мир слегка плыл перед глазами — и всё же хотелось ещё сакэ, до беспамятства, чтобы перестать чувствовать. К несчастью, оно закончилось. Тиа остановила её — сжала ладонь, не позволив отпустить, пока Конан не взяла себя в руки и не набралась смелости встретиться взглядом. Ком подступил к горлу. Так вдруг стало тяжело. Конан смотрела в это — уже ставшее таким близким — лицо. И поняла, насколько близким. Она так тщетно пыталась выстроить жизнь без привязанностей, избегая боли потерь… И вынуждена признать — не вышло. Зелёные глаза за густыми золотистыми ресницами. Золотистые косы. Взъерошенные, но всё же стильные волосы. Синие молниеподобные метки на кофейных щеках… — Прости, — ещё раз тихо повторила Конан. И тут — низкий, чувственный шёпот напарницы: — Боже… какая ты красивая, когда позволяешь себе чувствовать. Изумрудный взгляд скользнул от губ Конан к её глазам. Тиа закусила губу, жадно сглотнула — и с тенью улыбки прошептала: — Мне что, каждый раз тебя спаивать, чтобы ты становилась настоящей?.. Она сближалась плавно, почти гипнотично. Конан застыла. Сердце колотилось так, что гул отдавал в виски. Мысли и желания — как на ладони. Всё остальное вдруг обесценилось: реальность, мораль, страх, чужое осуждение. Весь мир стал её губами… И Конан потянуло навстречу. — Прекрати… — она резко отдёрнулась, высвободила руку, опустила взгляд и выдохнула, пытаясь сбить пульс. — Прости, — тихо сказала Тиа, поникнув. — Это было глупо. Минуты растянулись в вечность. Две куноичи сидели молча, не решаясь заговорить. Звёзды блестели. Горячая вода контрастировала с прохладным воздухом. Лёгкое опьянение смягчало границы. Конан взглянула на Тию — та всё ещё рассматривала небо. Поразительно: такая жёсткая, выверенная, холодная — и сегодня вдруг раскрылась, словно совсем другой человек. Кажется, эти чувства в ней давным-давно кипели. Тиа была зеркалом, в котором Конан видела себя. — Тиа… — А? — рассеянно отозвалась та. — Красивая ночь, правда? Тиа перевела взгляд на Конан и медленно кивнула. Их снова разделила пауза — минутное молчание, и только далёкие звуки ночи. — Расскажи мне, — наконец тихо сказала Конан. — М? — глаза Тии заискрились любопытством. — Ты сама сказала: мы никогда не говорили о главном. Я согласна… Киригакуре ведь не твой родной дом? — Конан скорее утвердила, чем спросила. — Расскажи. Тиа молча изучала любопытный, слегка захмелевший взгляд наставницы. Собралась с мыслями и тяжело вздохнула: воспоминания болели. Но сама мысль, что кто-то хочет разделить это с ней, грела. Ей было искренне приятно увидеть Конан без привычной брони — без этого абсолютного безразличия ко всему. И Конан точно заслуживала того, чтобы узнать её историю. — Ты, наверное, намекаешь на цвет моей кожи, да? — спросила Тиа, снова улыбнувшись обезоруживающе. — Цвет кожи, татуировки — это больше похоже на Кумо, но никак не на Кири, — ответила Конан. — Я даже думала, что ты намеренно скрыла от нас своё происхождение. И это проблема. Вопрос — зачем. Конан опустила взгляд на колени. Подозревать Тию было неловко и почти больно. Но, кажется, Тию это совсем не задело. Халлибел коснулась пальцами подбородка и на миг задумалась. Над горой блеснул росчерк кометы — и Тиа начала рассказывать осторожно, будто боялась одним неверным словом обесценить всё сказанное: — Когда я была совсем мала, мои родители — шиноби Кумогакуре — погибли, защищая меня. Мы жили в маленькой деревушке на побережье Страны Молний, — Тиа нахмурилась, и на секунду в её лице проступил тот старый ужас. — Я помню немногое. Только то, что они пришли с моря — под покровом тумана. И что сначала были крики. Потом — вопли. Потом — смерть. И стало по-настоящему страшно. Это были шиноби Киригакуре. — Я спряталась. Помню, как видела: выживших после бойни выводили на главную площадь… и казнили. Я ненавидела шиноби — всех до одного. Но ненависть быстро сменилась другим, когда через несколько дней они нашли меня. Конан и сама не заметила, как задержала дыхание. Голос Тии дрожал — не от боли, от настоящего страха, который до сих пор жил где-то под кожей. — Меня приволокли к их главному. Бросили на колени перед ним. Пожилой шиноби — жуткий, весь в шрамах. Я до сих пор помню его взгляд. Он был острее меча. — И рядом стоял другой. Молодой. Его ученик. Красивый… и я, глупая, интуитивно искала в его глазах пощаду. Спасение. Это было ошибкой… Тиа громко сглотнула и уставилась на фонарик, отражённый в пустой бутыли. — За его красотой скрывалось что-то пугающее. Ухмылка… и презрение, спрятанное за магнитичным взглядом. Позже я поняла: старик пугал меня меньше, чем этот юноша. Старик приказал уйти тем, кто привёл меня. И вот я одна — перед теми, по чьему приказу убили моих родителей и всех, кого я знала. Я помню ледяной ужас, который парализовал меня тогда. — Тиа запнулась; во рту пересохло. Откровение душило. Конан могла лишь смотреть на неё сочувственно — и впервые позволять себе эмоции, которые в другом месте, в другое время и в другом состоянии никогда бы не показала. Сказать было нечего. Только воспоминания, которые даже алкоголь не способен притупить. Конан вспомнила, как война — гремевшая тогда, казалось, повсюду — лишила и её родных. Тот же каток войны прошёлся по Тие, пусть она и была младше. — Тиа, если тебе больно говорить об этом, ты не обязана… — Он вышел из-за стола и двинулся ко мне, суровый и грозный, — Тиа перебила Конан резко, давая понять, что ей важно поделиться. — Пока он шёл ко мне, казалось, целую вечность, я искала спасения в глазах того парня. Тщетно. Старик вдруг поменялся в лице. Его взгляд стал теплее. Он присел передо мной, спросил, ненавижу ли я его. Шокированная, я ответила ему, абсолютно не контролируя то, что говорю. Правда сама вырвалась наружу. Я сказала, что ненавижу — ведь они убили маму и папу. Тиа крепко сжала ладони в замок — так, что аж костяшки пальцев побелели. — Тогда он указал на своего ученика и сказал… Что этот юноша наконец вернулся домой. Спустя множество лет. Он сказал, что ему потребовались годы, чтобы избавиться от ненависти к тем, кто войной вторгся в его дом и лишил его всех, кто был ему дорог. Я вдруг осознала: то, что я считала своим домом, было отнято у других. Вырвано вместе с их жизнями. Старик извинился, что обрушивает всё это на меня вот так, и сказал, что не требует понимания… сейчас. Конан закрыла глаза и тяжело выдохнула, принимая услышанное. Тия обвила себя руками, словно пытаясь укрыться от воспоминаний. — Боже… сколько лет тебе тогда было? — Девять. Но я… я уже понимала весь мрак этой ситуации. Позже я нашла подтверждение его словам. Мои родители были в авангарде тех, кто захватил это селение по приказу Кумо. Я узнала, что моя родная страна совершила аннексию, нагло растоптав договор о ненападении. Во мне тогда что-то сломалось. Я ненавидела старика, туман и всех, кто был причастен к смерти моих родителей, — но вместе с тем чувствовала: не имею права винить их. Это было невыносимо. Я понимала, что мои родители, возможно, были теми, кто лишил жизни родных того молодого шиноби. И остался один вопрос, разрывающий сознание: За что мне всё это? Конан выдохнула и глухо ответила: — Я понимаю… Тия сглотнула ком и разогнала рукой пар — он слишком напоминал ей туман Киригакуре. И продолжила уже без прежнего надрыва: — Старик спросил тогда… смогу ли я отказаться от мести, оставить ненависть, если он пообещает заботиться обо мне так же, как позаботился о том парне. Он сказал, что не хочет, чтобы детей снова и снова замыкал порочный круг ненависти. И что только мы с ним способны остановить это. Я согласилась… мысленно поклявшись однажды отомстить. Я солгала ему. Изумрудный взгляд Тии под густыми светлыми ресницами внезапно потяжелел — потух, ушёл куда-то далеко, будто внутрь. Мысли Конан звенели пустотой. Она смотрела на Халлибел и ждала продолжения. Пустота возмездия — отравляющая, вязкая — Конан знала её вкус. И именно поэтому стало так… опасно интересно. Узнать, что почувствовала Тиа. Она выдернула напарницу из транса одним вопросом: — Скажи… что ты ощутила, отомстив? — жадно спросила Конан, закусив губу и впившись в неё янтарным взглядом из-под тяжёлых век. Тиа не выдержала — отвела глаза. — Я… нет. Я не смогла, — тихо, с горькой усмешкой сказала она. — Так я и стала шиноби Киригакуре. Старик оказался мудрым. И добрым. Он стал моим наставником. Я сама не заметила, когда он стал мне… почти отцом. Или даже дедушкой. Старик Ядзу сделал из меня шиноби. Я была чужой, и поначалу было тяжело: я выделялась, была не такая, как остальные в Кири. Только одна девчонка приняла меня — и стала чем-то вроде сестры. Её звали Мэй Теруми. Глаза Конан расширились. Тиа, наблюдая за ней боковым зрением, едва заметно сузила свои. — Нынешняя Мизукаге была близка тебе? — спросила Конан, стараясь спрятать тревогу сначала в голосе, а потом и в мыслях. — Да… Она, как и старик Ядзу, заразили меня вкусом к жизни. Я тренировалась до изнеможения. Открыла для себя Тибурон — и стала жить с ним, будто с упрямым зверем. Мэй рассказывала мне легенды о мечниках Тумана, и я мечтала превзойти их. Но Тибурон… у него характер. Он как неудачник среди мечей, — усмехнулась Тиа. — Он дался мне не сразу. Скорее наоборот: заставил пройти через ад презрения и насмешек. И только потом я поняла: именно это и закаляло. Мне нужно было окрепнуть духом, чтобы однажды суметь совладать с его силой — когда он пробудится… когда решит доверить мне себя. Меня грела мысль, что его называли восьмым легендарным мечом. Пусть и с иронией. Его сила была скорее легендой — и многие сомневались, что она вообще существует. Конан всегда цепляла эта привычка мечников — говорить о клинке, как о живом. Но сейчас мысли тянулись в другое: к Мэй. Во время официального визита из Аме Конан, как делегат, встречалась с Мэй — тогда она была главным советником Ягуры. Которым управлял Мадара. Воспоминание было неприятным. Конан прикусила губу — снова почти до крови. Пришлось усилием вернуть внимание к голосу Тии. — Времена шли. Я росла, крепла. Я отказалась от прошлого. От мести. С возрастом насмешки и упрёки из-за моей чужеродности сошли на нет. Потом… даже сменились симпатиями. Я не хотела терять эту жизнь. Старика. Мэй. И… Айзена. Последнее имя она словно проглотила. На мгновение замолчала, сморщив лоб, будто сама мысль об этом добавила боли. — Мы с Мэй вошли в один из сильнейших отрядов АНБУ. Элитный. Приближённый к Мизукаге лично… — Айзена? — недоумённо перебила Конан. Напарница задумалась и снова грустно улыбнулась. — Тот парень. Ученик старика. Ребёнок, чью жизнь разрушили… мои родители. Его звали Айзен. Конан провела пальцами по горячей воде. — Ты же понимаешь… по тебе буквально видно, насколько это имя для тебя важно, — с придыханием сказала она. Халлибел замялась и кивнула. Конан показалось, что Тиа вздрогнула всем телом — будто расслабление с неё слетело разом. — Айзен… он. Я… Он пугал меня с самого начала. Я остро чувствовала вину перед ним — за то, что сделало Кумо. За то, что сделали мои родители. А он смотрел… так, что в этом взгляде было что-то, лишающее возможности дышать. Тиа вдруг улыбнулась — искренне и обречённо. У Конан дёрнулось желание взять её за руку, дико, безрассудно. Но она сдержалась — и дала Тии говорить. — Теперь то я понимаю, что это был первый и единственный раз когда я была по настоящему влюблена. Но… он был такой далекий, холодный, не доступный. Он меня ненавидел — думала я… Конан снова вздохнула. Хотелось ещё сакэ — хоть на миг приглушить то, что поднималось внутри. Тиа рассказывала так, что Конан уже заранее чувствовала: это закончится плохо. Впрочем… иначе и быть не могло. Раз она сейчас здесь — рядом, в рядах Акацуки. Конан не стала задавать вопрос, который зудел на языке, но был слишком нетактичным. Она ждала, когда Тиа сама будет готова продолжать. Речь у той начинала расползаться, голос срывался под давлением спрятанных чувств. — Он был… идеален, понимаешь? Гений — высот которого, казалось, не достичь. Красивый. Добрый. Немногословный — и всё равно… я ощущала в его взгляде что-то такое, что не давало мне покоя. Он был капитаном нашего отряда АНБУ. Шиноби, о котором ходили легенды — в деревне и далеко за её пределами. Шиноби, который всегда на шаг впереди. Который никогда не проигрывает. Мы с Мэй шутили о нем, как о человеке, у которого всегда всё идет по плану. И это, чёрт возьми, святая истина. Я не смогла ни разу даже коснуться его… — Ты… сражалась с ним? — удивлённо спросила Конан. Тиа вспыхнула — и тут же попыталась спрятать это, но было поздно. — Однажды я не выдержала. Его испепеляющий взгляд. Эти блядские карие глаза… эта наглая ухмылка… эти пряди. Я просто потеряла контроль. Я накинулась на него. Наговорила столько всего, что самой стало страшно. Мне казалось, сердце вылетит из груди. Я сказала, что больше не могу выносить его ненависть. Что я не виновна в том, что случилось. Что я расплачиваюсь за грехи наших отцов — так же, как и он… Конан слушала, не замечая, как приоткрыла губы. Её привычная меланхолия исчезла: взгляд стал широким, острым — жадным до правды. Ей даже показалось, что от Тии исходит жар. Тиа зарделась ещё сильнее и, кажется, перестала следить за голосом: — Он не дал мне закончить. Просто назвал меня дурой. А потом… поцеловал меня. Так жадно и страстно… или это я так ответила. — О… — только и выдохнула Конан. Изумрудные глаза Тии снова ушли в мысли, взгляд поднялся к звёздам. Она выровняла дыхание и заговорила тише — почти таинственно: — Он стал моим любовником. И наставником. И на тренировках ни я, ни Мэй, ни мы вдвоём — да никто из отряда — не могли его даже коснуться. Он всегда был на несколько ходов впереди… Гендзюцу в связке с кэндзюцу. Идеальная тактика. Идеальная дисциплина. Он был тем шиноби, который способен придумать победную стратегию, даже если всё, на что у вас есть ставка, — один единственный сюрикен. Мы боготворили его. Ставили себе в пример. И тянулись к его высотам… — Был? — исступлённо переспросила Конан. Перед её глазами вспыхнула память о Яхико — о том, как мир ломается на слове «был». Краска сошла с лица Тии, и на место смущения вернулась серьёзность. — А потом эта маленькая красивая реальность лопнула, как шарик, — сказала она. — И я провалилась в беспроглядный кошмар. От этих слов у Конан потяжелело в груди. Она уже знала: дальше будет мрачно. Хотя, она, и до этого историю не могла назвать легкой. — Сначала… старик Ядзу. Годы шли, и однажды он позвал меня к себе. В тот день он был странно напряжённый — будто решился на что-то, от чего невозможно будет отступить. И в тот вечер он просто расколол моё сознание на куски. Он… он признался, что это он был тем шиноби, кто лично казнил моих родителей. Сказал, что ещё тогда получил документы — и знал, что у них есть я. Что выполнял чёткий приказ. Но дал слабину… и оставил мне жизнь. Сказал, что пытался дать мне всё то, чего, возможно, лишил. Что с этим грузом жить не хочет. И что теперь, чтобы стереть из истории порочный круг… Тиа всхлипнула. — Я должна убить его… Убить, чтобы наказать единственного виновного. Глупый старикашка не понимал, что теперь он сам мне как отец. Единственная родня. Что он значит для меня больше, чем эта блядская месть! Халлибел роняла редкие слёзы, пытаясь унять дрожь, — и снова возвращалась от почти крика к тихой речи. — Я не понимала его до конца. Не понимала, что им двигало. Мне казалось, я сойду с ума. Мир рушился. Я отказала ему. Сбежала. А потом он убил себя. И я… не понимаю до сих пор. Тиа всхлипнула. Голос дрожал, удерживая порыв остатками воли. Даже мокрые волосы, казалось, склонились над водой — как печальное дерево над озером. А Конан в который раз упёрлась в мысль — тяжёлую, как пар источника, удушающую: Нагато прав. И в другую — холодную, ещё более гнетущую: Мадара всё-таки прав. Эта реальность полна чёрного ужаса и несправедливости. Конан сочувственно смотрела, как слёзы срываются с ресниц напарницы и падают в воду. Но Тиа продолжала: — Конечно, я сразу пошла к Айзену. К возлюбленному — единственному, кто мог утешить. Помочь. И пока я искала его, я вдруг поняла: я иду не за утешением. Я иду за ответами. Я спросила, знал ли он. Он посмотрел на меня так же, как в первый раз. Холодно. С подтекстом. Сказал, что знал. И больше того — был рядом. Участвовал в казни. А потом… словно ничего не произошло, произнёс, что это уже в прошлом. Что мы ведь приняли: должны жить дальше. Халлибел громко выдохнула — и будто смогла вдохнуть глубже, отдаваясь откровению. — Тогда я хотела только одного: умереть, чтобы этот кошмар наяву закончился. Я атаковала его. Но, как и в наших спаррингах, потерпела неудачу. А Айзен… он изменился. На этом между нами всё и кончилось. Всё, что осталось, — формальность: он — капитан, я — подчинённая. На следующем задании мы вышли против Конохи. Это было чудовищное поражение. Силы были чудовищно неравны. Если бы не могущество Айзена, я бы сейчас с тобой не разговаривала. Мы потеряли почти весь отряд. Остались только Мэй, Айзен и я. Он приказал нам доставить информацию в Туман — любой ценой. Лично Мизукаге. А сам остался, чтобы не дать противнику преследовать нас… — Так ты его и потеряла? — тихо спросила Конан, не до конца понимая: это вопрос… или уже вывод. Тиа отрицательно качнула головой. — О нет, Конан. Это далеко не конец. Её губы дрогнули в усмешке — слишком горькой, чтобы обещать хороший финал. Следующие фразы резали Конан слух, как ножи — своей абсурдной жестью. — Противник нас так и не догнал. Значит, Айзен со своей задачей справился. Нам с Мэй пришлось принять: он, скорее всего, погиб. Ходили слухи, что он проиграл клану Учиха — носителям Шарингана. Конан едва заметно встрепенулась. Тиа на секунду умолкла — и этим молчанием показала: она увидела реакцию. — Мы сделали своё. Доставили Третьему свитки, которые с таким трудом вырвали у врага. Позже нас вызвали на допрос старшие джонины деревни. В свитках оказалась ловушка. Третий Мизукаге и его свита погибли ужасной смертью, когда вскрыли их. Цель врага, похоже, и была в этом — убить Мизукаге. И они преуспели. Нас судил военный трибунал. Долго. Но оправдали. Слишком ценные шиноби. Лояльность — безупречна. Мотивов для убийства не было. А согласно приказу мы не должны были вскрывать свитки сами. Мы с Мэй уже попрощались — были готовы принять смерть. В конце концов, косвенно по нашей вине погиб Третий Мизукаге. Тиа провела ладонью по лицу и убрала влажные пряди за ухо. Снова выдохнула. Конан тоже потёрла висок. Она не ожидала, что история напарницы окажется такой плотной — словно в одну жизнь втиснули несколько. — Всё, что мне оставалось, — это самобичевание. Что я не успела примириться с Айзеном. Чувства к нему не уходили никогда. А теперь, когда он пожертвовал собой, вина вернулась — та самая, мерзкая, липкая. Потом мрак сгустился ещё сильнее. Когда казалось, что хуже уже не бывает, избрали Четвёртого Мизукаге — Ягуру. И спустя время деревня медленно поползла в кровавую тьму. — Скрытая деревня Кровавого Тумана… — задумчиво прошептала Конан. Тиа кивнула. Но ей было ещё что сказать. — Не задолго до этих событий, на одной из миссий наших Анбу. Мы снова столкнулись с подобным нашему, подразделением Конохи. Битва была тяжелой, противники были очень сильны и организованы. Они пали, но из наших, снова выжили лишь мы с Мэй. — Тия громко сглотнула остановившись на секунду. — А потом… Потом мы услышали хлопки в ладоши. К нам вышел Айзен. Конан судорожно вдохнула, слишком громко, качнуло головой, не понимая что происходит. — Да-да… — томно протянула Халлибел. — Шок. И непонимание. Он оказался предателем. Как он объяснил нам позже — уже после того, как обезвредил нас, — убийство Третьего и было его целью. Его миссией. Он переметнулся к Корню АНБУ Конохи. Тиа продолжала говорить сквозь боль, уходя в воспоминание — туда, где всё ещё пахло страхом: — «Ублюдок!» — это был крик Мэй. Едва она двинулась — он уже оказался у неё за спиной. Под её ногами расползлась парализующая чёрная тьма — первая деталь его любимой, уникальной техники. Чёрный Гроб. — Айзен, пожалуйста… не надо! — сорвалось у меня. Он остановил технику, не доводя до конца. Подошёл ко мне — спокойно, как всегда… как будто всё происходящее было для него просто очередным расчётом. — Почему? — спросила я. Он возвышался надо мной. Его взгляд за которым хотелось последовать, как за единственным важным смыслом в жизни… но не после того что он сделал. И Мэй — которую я тогда не смогла бы оставить. Да и он конечно, не приглашал с собой. Он сказал, что Кири стала балластом на пути к его цели. Ему нужны новые инструменты, чтобы уничтожить Кумо. — Неужели… всё ради мести Облаку? — Я не могла в это поверить… до конца. — Это больше, чем месть. Мне нужно могущество, которое освободит меня. Падение Кумо — лакмус этого могущества. — Его голос лился ядовитым бархатом. — Тогда убей меня. Раз ты так хочешь уничтожить Кумо — начни с меня. Как ты хотел этого в самом начале… Он лишь растянулся своей холодной ухмылкой — той самой, от которой в груди становилось горячо. Но в глазах на миг вспыхнуло что-то ещё. Я уловила его запах, когда он коснулся моей щеки… моих губ — будто ставя точку там, где у меня всё ещё было многоточие. — Твоя жизнь — твоё самое ужасное наказание. Живи, Тиа. Мне любопытно будет посмотреть, чего ты сможешь достигнуть. Я в сердцах разрубила его — и сразу поняла, насколько это было жалко. Конечно же, иллюзия. Но Мэй он добивать не стал. Не знаю почему. Может… что-то всё-таки осталось в нём. И тогда я поняла совершенно точно: он прав. Смерть для такой, как я, — это лишь долгожданное спокойствие. Прямо как с джинчуурики, которого мы впоймали сегодня. Правда Конан? Позже стало известно, почему он вступил в Корень АНБУ Конохи. У Листа тогда был конфликт с Кумо — такой, что мог разгореться войной. Как только он угас, Айзен покинул и их. Сейчас я не имею ни малейшего понятия, где он. Надеюсь, я никогда больше его не встречу. Мне кажется… я никогда не буду готова. Возможно, я просто видела в нём то, что хотела видеть. То, чего на самом деле и не было. — Ты заслуживаешь лучшей жизни, Тиа. Мягкий голос Конан вытащил девушку из этой картины — из тьмы за закрытыми веками. Конан понимающе кивнула. Мысли вязли в тяжести, пока она сопоставляла опыт Тии со своим. И вдруг ей стало не по себе от собственных слов — от того, что она сказала Тие раньше. Ведь та пережила не меньше, чем сама Конан. — Ну а дальше… дальше началась эра Кровавого Тумана. В деревне творилось нечто чудовищное: репрессии, пытки, детей заставляли сражаться насмерть. Воздух будто пропитался кровью. Всё вокруг начало ею дышать. С каждым днём я всё сильнее чувствовала себя в дурном сне — в какой-то чужой, перекошенной реальности. Я не могла мириться с этим. Как и Мэй. Но однажды… однажды её словно подменили. Она вдруг стала всецело поддерживать происходящий ужас, рационализировать его. — Её поставили главой нашего отряда — и внезапно личным советником Ягуры. Того самого, которого она ещё вчера презирала. Как и я. Я предпочитала быть в тени — в отличие от Мэй, — поэтому не спорила с её главенством. Но я знала: она всегда хотела, чтобы отряд возглавила я. Отчаянно хотела. И всё равно… я ощутила себя преданной. После очередной казни на площади — за «измену» — я вспомнила другую площадь. В той деревушке где Ядзу и Айзен нашли меня. И всё внутри щёлкнуло. Я решила уйти. За мной выслали мой же отряд АНБУ. Во главе с… Мэй. Она сражалась с намерением убить — зная обо мне почти всё. Но ей будто не хватало прежней прыти. И она не знала о паре моих новых козырей, которые дал мне Тибурон. Я смогла выстоять. Разложить отряд. И одолеть Мэй. Я не стала её убивать. Не смогла. Это был самый тяжёлый бой в моей жизни. — Так я и потеряла всех… и всё, что мне было дорого. Снова. Когда я ушла достаточно далеко, до меня дошло: жить-то мне больше и незачем. Я просто… не хочу. Может, стоило остаться с Мэй. В том кровавом режиме. Я не знаю… — Нет… — выдохнула Конан. — Ты поступила правильно. Слова прозвучали ровно, но внутри что-то сжалось, будто ребра стянули ремнём. Она слишком хорошо знала, что случилось с Мэй. И знала — почему. От этого знания немело в груди. Конан понимала: стоит Тие узнать о её причастности — и это станет предательством, которого не вынесет ни Тиа, ни она сама. С изумрудных глаз Халлибел снова падали редкие слёзы. — А потом появился он, — Тиа посмотрела прямо в глаза Конан. — Учиха Мадара. Мороз прошёл по позвоночнику — нелепо, чуждо, несмотря на горячую воду вокруг. Конан не выдержала этого взгляда и на мгновение отвела глаза. — Что было дальше — ты знаешь. Он нашёл меня в самой уязвимой точке. Я была ранена. Истощена поединком. Опустошена и разбита. Он был убедителен, обходителен… и у него был ответ. Он… дал мне смысл. Подарил тебя. Дал мне дом. Так скажи: это дар или проклятие? Конан замешкалась — искала спокойствие, как ищут опору под ногами, когда земля уже поплыла. Собралась. И встретила её взгляд сквозь мокрые локоны и чёрные ресницы. — Тиа… Мне так жаль. — Прекрати меня жалеть, Конан. Просто ответь. Конан вдохнула, медленно, будто шагала по тонкому льду. — Твоя боль… Пэйн принял бы тебя как достойную места среди нас. Потому что все, кто в наших рядах, — люди, отмеченные глубокой болью. Но я так сожалею, Тиа, что ты попала к нам… попала под его орбиту. Ибо… — Конан потупилась, потом снова подняла взгляд; почти нежно повторила: — все, кто в рядах Акацуки, — люди, отмеченные самой ужасной судьбой.

***

      Тиа пристально смотрела прямо в глаза Конан. У неё не вышло. Не вышло получить признание. Или подтвердить самые страшные свои догадки. Но интуиция ядовитым шёпотом подсказывала: всё так и есть. Она не стала говорить Конан о том, что Мэй вышла с ней на связь. Она не стала говорить, что Мэй, как и Ягура, были под гендзютсу Шарингана — некоего Учихи Мадары. Она не стала говорить, что помнит, как Конан была в Кири делегатом от Амегакуре — в то время, когда деревня уже утопала в крови, а сама Тиа была в отчаянии. Потому что уже не могла. Потому что снова жизнь бьёт её так сильно — руками тех, к кому она привязалась. Потому что видит: Конан явно не та, что хотела бы ей навредить. И надежда греет — что она не виновна. Потому что если ты, Конан, в курсе того, как Мадара сыграл с моей жизнью… я не смогу этого вынести. Потому что Конан так вздрагивает и застывает при упоминании Мадары — как сама Тиа теряется, когда вспоминает Айзена. Потому что Конан — просто жертва тьмы, а не её последователь. Она так хотела верить в это. Ведь это последнее, что у неё осталось.

***

Укутавшись в хаори, они идут тихо и молча. Каждая в свои апартаменты. Распаренные, сонные, охмеленные, и впервые по настоящему раскрытые друг другу. Они поникшие. Потому что разговор не был легким, а истории беззаботными. Но произошедшее для каждой было безмерно важным. И в каждой из них бушуют эмоции. Тяжелое сочувствие. Понимание, и… Нежность. Тия останавливается неохотно, у двери в свой номер. Конан застыла, пожелание спокойных снов так и осталось не сказанным. Смотрит слегка вверх, потому что Тия чуть по выше ростом. И с этого ракурса, Конан кажется Тие более милой, печальной, хрупкой. И даже младшей. Конан растерянно утопает в её глазах. Не понимая желаний и порывов что не дают покоя, и превращают мысли в хаос тревог и переживаний. Чувство, словно нужный момент ускользает сквозь пальцы. А Тиа, она думает о том одиночестве, что ждет её за дверью. И не хочет оставаться на едине со свежей тяжестью рассказанного сегодня. Но смелости и силы просить Конан остаться у неё, нет. Слишком интимно, слишком стыдно. Но ведь есть сокрытое чувство, некое напряжение между ними в воздухе, словно если она сейчас даст ей уйти — то перестанет дышать. Но она же Шиноби в конце концов. Она не должна боятся яда одиночества. Конан смотрит на застывшую у двери Тию, и по прежнему нечего сказать. Уж слишком у этой сильной высокой но сломанной девушки жалобный и томный взгляд. Изумруд и золото, надо же как красиво… Они сегодня так сблизились, так опасно во всех смыслах. И теперь, она не может потерять её. Но не знает как ей сказать о том, что сожалеет больше всего на свете, что причастна к её уничтожению. Как спасти её если она начнет шевелить этот лед? Мадара или даже Нагато… непременно устранят её. И эта мысль срывает дыхание… Её голос, прорезал сознание как горячее лезвие, разрушив всё в Конан: — Конан, Я… не оставляй меня одну… — голос Тии едва слышен, будто сама не верит, что решилась. Страх одиночества оказался сильнее гордости. И этого было достаточно — спусковой механизм сработал. Она успела лишь моргнуть, а Конан словно призрак скользнула к ней. Губы, горячие, нежные впились в её. Взрыв внутри, растапливающий холод, и пленящий жар снаружи, от соприкосновения их кожи. Идеальное болеутоляющее необходимое как воздух каждой из них. Их шок и смущение тают в отчаянном желании. Её шелковистые, синие пряди скользят по щеке Тии, пока губы с жадной нежностью ловят её дыхание. Лиловые веки чувственно закрыты, словно в этой страстной отдаче мольба о прощении. О доверии. И Тиа отдаётся этому, смыкая золотые ресницы — её дрожащие пальцы находят путь под тканью, к живому теплу талии. Конан прижимает её к двери, в страстном порыве быть так близко, как только можно. Прижимая Конан к себе, Тиа почти не помнит, как они пересекли порог. Дверь поддалась, словно сама не выдержала их порыва. Они падают на постель, и воздух между ними горит, — тяжёлый, пьянящий, с тенью алкоголя на губах. Их взгляды встречаются — янтарь, полный желания и боли, и изумруд, где отчаяннее борется со смирением. Всё сливается в одно дыхание. Мгновение — и снова поцелуй более осознанный, медленный. Теперь Тия доверяет, делая его для Конан глубоким и чувственным, закрывает глаза, превращая касание в нечто бесконечно нежное. Руки Конан исследуют прелестные изгибы Тии, а телом она прижимает её пышную обнаженную грудь, которую тут же под пылкий вздох Халлибел, обжигает влажными губами. Тиа стягивает с Конан хаори, обнажая её плечи, бёдра, плавные линии тела. Её дыхание поднимается вверх — от ключиц к линии челюсти, горячее, дрожащее. Там, где под тонкой кожей слышен пульс, язык мягко скользит, и губы замирают, находя своё место. Конан дрожит; с каждым придыханием становится всё более хрупкой. И Тиа понимает — перед ней ангел, упавший во тьму, но сохранивший нежность света. Её вкус — тёплый, сладкий, как дыхание ветра после дождя, насыщал вены, ласковой эйфорией. Их тела — светлая кожа и кофейная — переплетаются на атласной постели, как день и ночь в одном движении. Пальцы судорожно сжимают простыни, стягивая их беспорядочно. Словно под наваждением, они осыпают друг друга поцелуями поражая самые интимные и нежные зоны. Конан стонет так сладко, изогнулась, когда упругие губы Тии прильнули к внутренней стороне бедра. Слишком близко, и недопустимо приятно. Её опаляющее дыхание неумолимо поднималось выше, пока не отправило Конан к звездам…

***

К: … О: Почему ты мне показываешь это? К: Я не контролирую это… О: Тиа… Ты правда её любила? К: Да. Но в ином смысле. Она была… Чистая. Искренняя. С ней я обрела спокойствие. Хотя бы не на долго. О: …