4. Кровавый Туман

О: Тиа… Я бы не стал делать это с ней так, Конан, если бы я знал… К: Я… Я понимаю, Обито. О: Твой первый визит в Киригакуре… К: Угу… Ты превратил его в ад. О: …

***

      Конан молча смотрела, как сонная Тия допивает утренний кофе под невозможное, ослепительно-живое щебетание птиц. Они почти не говорили — только ловили друг друга взглядами, короткими и смущёнными. И каждый раз, когда глаза встречались, в этой паузе вспыхивала нежность — тихая, едва скрытая. Она не должна так себя вести. И я не должна отвечать. Это путь в никуда. Конан тяжело выдохнула, сомкнула накрашенные веки и снова спряталась за кружкой, будто фарфор мог заслонить её от слишком ясного — слишком тёплого — взгляда Тии. Врать себе было бессмысленно. Ей понравилось. Тиа умела превращать желание в действие. Так Конан ещё никогда не любили: непривычно… приятно. И, как ни странно, чисто — без боли, без привычной тени смерти за спиной. Пусть это был порыв — он оказался честным. Почти исповедью. Это осознание приносило редкое умиротворение. Жаль только, что эта связь проявилась так поздно — когда конец уже рядом. Теперь времени почти не осталось. И Тия тоже была другой. С самого утра она будто светилась изнутри: где обычно держалась холодно и отстранённо, сегодня от неё тянуло ровным, тихим теплом. Конан почти позволила себе раствориться в этой лёгкой беззаботности — но её ломало пополам раннее сообщение Пейна. — Тия, Пейн хочет видеть тебя, — сказала Конан, возвращая холодную маску. — Отнесёшь ему свиток с Ханом, и… думаю, можно тебя уже официально приветствовать в рядах Акацуки. — Ты не идёшь со мной? — Тия подняла бровь — сначала с недоумением, потом в глазах мелькнула тень обиды. — Я думала, ты будешь рядом на инициации. Или тебе уже не терпится от меня избавиться, цветочек? — она улыбнулась едва заметно, но мягко. Конан выдержала её взгляд, отметив лёгкий румянец на щеках напарницы. — У меня другое задание, Тия. Я встречусь с тобой, как только закончу. Тия встала, медленно подошла сзади и мягко сжала Конан плечи — так, будто удерживала её на месте одним прикосновением. — Не переживай. Я всё понимаю. Всё сделаю. Лучи зари отражались в красных облаках на их плащах. Они вышли из онсэна и пошли рядом, в одном ритме, пока рассвет неспешно раскладывал перед ними новый день. На перекрёстке молчание затянулось до неловкости. — Удачи тебе, Тия, — наконец сказала Конан. Тия шагнула ближе. Взгляд — цепкий, гипнотический. На трезвую голову всё оказалось куда сложнее: Конан отвернулась в последний миг. Тия негромко хмыкнула — и её губы быстро, почти невесомо коснулись щеки Конан. — Прощай, — тихо сказала она и отвернулась. Конан не смогла двинуться, пока силуэт напарницы не растворился в рассветной дымке. И только когда Тия исчезла, она закусила грустно губу и пошла своей дорогой — медленно, как будто шаги приходилось выдавливать из себя. Путь был долгим. Конан хмурила брови, перебирая в памяти всё, что они успели сказать друг другу… и всё, что обе могли оставить за кулисами. Каждый её шаг гулко отдавался в сознании, сдвигая настоящее в сторону и втягивая её в воспоминание — холодное. Промозглое, как густой туман того дня.

***

      В тот день тоже было холодно. Любые попытки согреться, кутаясь плотнее в походный плащ, были тщетны: промозглый туман, казалось, проникал сквозь любой слой ткани. Конан попыталась расслабиться, прогнать холод, но пальцы всё равно занемели. Из пелены тумана начали вырастать первые каменные сооружения, поросшие то ли мхом, то ли плющом. Затем янтарный взгляд зацепился за вырисовывающееся над ними, за воротами огромное здание — резиденцию Мизукаге. Наконец-то. Тепло и еда были совсем рядом. Она вспоминала, как Нагато объяснял ей «миссию». Если это вообще можно было так назвать, — скорее рискованный спектакль. Делегат от Амегакуре прибывает в Киригакуре «заключить сделку». Чистая дипломатия. Выгодное соглашение с одной из пяти великих деревень — шанс вдохнуть жизнь в Аме, вытащить её из нищеты и развалин после Ханзо и бесконечной войны. Только у этого спектакля был нюанс: сценарий писал не один Нагато. Когда ей наконец снова стало казаться, что его появление в их жизни было дурным сном, он напомнил о себе. Учиха Мадара. Совсем недавно она поняла, что значит быть рядом с этой фигурой по-настоящему: когда они втроём — Нагато, Мадара и она — взяли Мизукаге и вместе с ним, по сути, весь Скрытый Туман. Вот почему всё это било по нервам. Страшно было не потому, что она входила в чужую огромную деревню — почти в логово врага. Страшно было из-за другого: она могла снова встретить его. Настоящего. Это был его спектакль. Тоби всё устроил. И теперь он держал Кири в руках. Нагато уверял, что всё будет в порядке. Что всё под контролем. Что Киригакуре подарит Амегакуре вторую жизнь. Нужно только вежливо сыграть свою роль. Здесь все всё знают. Здесь каждый умеет входить в образ. Конан нервно сглотнула, уловив за левой изгородью едва заметное движение — тень, слишком осторожную, чтобы быть случайной. За ней следят. Она не подала виду и пошла дальше, прямо к арке ворот. Только отбросила капюшон, выпуская аккуратно уложенные полуночно-синие пряди, чтобы краем глаза ловить чужое присутствие. Туман вокруг, словно давил тишиной. У самого входа её уже ждали. Горло пересохло: воображение само дорисовало дурацкую оранжевую маску с чёрной спиралью. Но, приблизившись, Конан смогла выдохнуть. Это была девушка. Куноичи. Прищуренный зелёный взгляд. Вишнёвая помада, подчёркивающая надменную улыбку. Длинная еловидная коса из каштановых волос спадала ниже пояса. Всё это бросалось в глаза — и резко контрастировало с синей туникой с сетчатыми вставками и защитой на предплечьях и голенях: экипировка с явным стилем АНБУ. Почти ровесница — лет двадцать, едва ли больше. — Я полагаю, вы Конан-сан из Амегакуре? — незнакомка прозвучала неожиданно живо и звонко, почти певуче. — Мы вас ждали! Мизукаге-доно чрезвычайно высоко ценит наш молодой союз с Дождём и с нетерпением ждёт новых совместных проектов — ради общего развития. — И вы, кстати, так молоды, — она прижала ладонь к груди, захлёбываясь от энтузиазма. — Какое счастье: мне не придётся вести переговоры с брюзжащими стариками. Не перейти ли нам на более простой тон? Уверена, так будет куда комфортнее. Вы не против? Она замолчала и сомкнула глаза в очаровательной, почти театральной улыбке. — Нет… конечно, не против, — выдохнула Конан, всё ещё не до конца понимая, что происходит. — А вы?.. — О, прошу прощения! — девушка энергично хлопнула в ладоши и снова затараторила: — Я Мэй. Мэй Теруми. Глава службы безопасности Киригакуре-но-Сато и личный телохранитель Четвёртого Мизукаге — Ягуры Каратачи. Я буду вашим проводником по нашей деревне. Чувствуйте себя как дома. — Спасибо, Мэй. Я хотела бы сразу сказать о тревоге: кажется, я привела хвост к вашему порогу. Думаю, за мной кто-то следит. Зелёный взгляд Мэй вспыхнул — уже без прежнего задора, с чем-то тёмным, деловым. Ясно. Она не так проста, как играет. Сплошные роли. Сплошные маски. — Прошу прощения, Конан, — сказала она собранно. — У нас так заведено: АНБУ сопровождают каждого, кто входит на территорию Страны Воды. У вас отличные навыки, раз вы сумели их засечь. Но уверяю: никаких враждебных намерений. Она чуть склонила голову — и голос снова стал почти певучим: — А вот эти шиноби понесут наказание за то, что своим непрофессионализмом позволили гостье почувствовать тревогу. Мэй повела тремя пальцами, указывая куда-то вверх. И из зарослей за её спиной выстрелили три тени: трое АНБУ беззвучно приземлились и опустились на колени — двое одинаково огромных, неразличимых под масками, и одна куноичи, крайне атлетичного телосложения. Мрачную картину разбавляли яркие детали. Жёлтые торчащие волосы, тонкие косы у края маски. И огромные светло-фиолетовые ножны со странным мечом внутри — горизонтально, будто нарочно выставленные напоказ. На фоне своих безликих напарников она выглядела… слишком ярко. Слишком своенравной для АНБУ. — Ваш провал обсудим позже. Ждите меня в казармах сегодня вечером. Свободны, — жёстко отрезала Мэй. Двое исчезли так же резко, как появились, — словно их и не было. Третья, жёлтоволосая, на мгновение задержала узкие прорези маски на Мэй. Конан отчётливо слышала тяжёлое, звериное сопение её дыхания. Мэй приподняла бровь. АНБУ сложила печать — и растворилась в дымке. И вдруг, к изумлению Конан, Мэй снова расплылась в дружелюбной улыбке и приглашающим жестом указала на ворота. — Входите, пожалуйста. Нехорошо держать дорогую гостью на пороге в такой промозглый ноябрьский холод. Коротко кивнув, Конан прошла через громоздкую арку ворот, знаменующую начало территории печально известной Киригакуре. Она шла по мокрой брусчатке, и тревога росла в ней в такт шагам. Мэй шла чуть впереди. Её недавний задор погас — вместе с блеском в зелёных глазах, который ещё пару минут назад искрился почти празднично. В обычной ситуации Конан бы только обрадовалась тишине, но сейчас ей хотелось держать разговор — хоть какую-то нитку — лишь бы не чувствовать себя одинокой рядом с этой улыбчивой тенью. А именно так она себя и чувствовала. Она озиралась, постепенно понимая, откуда берётся это липкое беспокойство. Улицы были пугающе пустыми, словно давно оставленными. В тумане и ранних сумерках казалось, что это не деревня, а замковый комплекс — каменный, влажный, чужой. Камень под ногами зарос мхом и плющом; благородство этой старины выглядело не уютом, а угрозой. Даже ржавый металл Амегакуре, вечно мокрый от дождя, не давил так тягостно, так почти депрессивно. Настоящий город-призрак. Ещё вчера ей казалось, что они с Нагато никогда не вытравят из Аме эту вечную серость. Аме — депрессивная, да. Но там хотя бы жила жизнь: рынки и лавки, запах выпечки, голоса на улицах. Люди понемногу отходили от войны, что годами буйствовала у них под боком. Но здесь… Конан сглотнула и сильнее стянула плащ на груди. Здесь воздух был другим — как будто плотнее. Здесь чувствовался тотальный контроль: режим, который давит так, что тяжелеют лёгкие. Ощущение — будто тебя не пустили в деревню, а заперли в ней. Это всё его работа. Снова ком в горле. Снова мерзкое осознание. Это Мадара. И она сама помогала загнать Киригакуре под его подошву. Воспоминание о том дне вспыхнуло внезапно — не картинкой, а пониманием — и заставило Конан повернуться к спутнице. Перед тем как Мадара спас её и Тэндо, втянув в Камуи, именно эта девушка рвалась к ним на водных драконах-близнецах — то ли атакуя, то ли пытаясь уйти подальше от выстрела трёххвостого. Теруми остановилась, и в её глазах снова вспыхнула жизнь — будто она только что вернулась из глубокой задумчивости. — Что-то не так, Конан? — пропела она, растягивая губы в обольстительной улыбке. — Осталось буквально пару кварталов — и мы на месте. — На месте…? — повторила Конан, всё ещё пытаясь уловить, что именно во внешности Мэй заставляет её внутренне сжиматься. — Было бы неплохо знать программу моего визита. Дорога выдалась утомительной. — Всё в порядке, мы здесь очень рады гостям, — Мэй мягко положила ладонь ей на плечо и сделала шаг вперёд, словно подталкивая к движению. — Мизукаге-доно распорядился устроить в резиденции празднество по случаю вашего прибытия. Сегодня никаких дел. Сегодня мы накормим вас, развлечём и уложим спать. Дела — завтра. Голос Мэй снова звенел радостью, обещанием веселья. А Конан поймала взглядом пространство за её плечом — и успела увидеть, как чья-то человеческая тень скользнула во мрак туманного переулка. Она закусила губу. Страх — редкий гость в палитре её эмоций. Она чувствовала его присутствие, но не была уверена, что это не игра её паранойи. Ведь лгать себе было бессмысленно. Она не могла не думать о том, что увидит его спустя год с небольшим, и чем ближе наступал момент, тем сильнее она осознавала, насколько мало у неё власти над собственными эмоциями. С трудом заставив себя отпустить чёрную пасть переулка, Конан отвернулась и пошла в такт с Мэй. Они миновали очередную арку, и город начал медленно раскрываться: каменные мосты, туманные каналы, цепочки фонарей, тускло светящихся сквозь пелену. — Здесь всегда немного промозгло, — легко подхватила Мэй, будто и правда читала мысли. — Зато кожа не стареет, а? Её взгляд прошёлся по лицу Конан так откровенно, что та едва заметно дёрнула щекой. — Вы в прекрасной форме, Конан-сан. Даже не верится, что за плечами столько войн. — Война мало кого красит, — сухо ответила Конан. — Вас — вполне, — Мэй даже не моргнула. Она держалась рядом чуть ближе, чем позволял этикет: то локоть мягко задевал плащ, то ладонь проходила опасно близко — почти касаясь запястья — и в последний миг «случайно» отступала. Она вроде бы показывала дорогу, но её жесты больше походили на изучение границ. — У нас любят говорить, что туман всё скрывает, — продолжила Мэй и наклонилась к самому уху, будто шептала чужую тайну. Тёплое дыхание щекотнуло кожу. — Но он и бережёт. Снаружи нас считают жестокими, кровавыми убийцами… Мэй улыбнулась вполулыбки — с искрой. — Иногда полезно поддерживать такую репутацию. Люди ведут себя лучше, когда боятся. — А вы их боитесь — людей? — Конан скосила взгляд. — Людей? Постоянно. Смутьянов у нас хватает, — тихо усмехнулась Мэй. — Но сегодня у меня есть редкая отдушина: я могу провести день с красивой гостьей и притворяться, что мир не катится в ад. Конан сильнее сжала плащ на груди. — Вам не обязательно… — Флиртовать? — подсказала Мэй невинно. — Простите. Профессиональная деформация. Когда работаешь с шиноби, ассасинами и всевозможными спецслужбами, учишься проверять людей на реакции. Но, — её взгляд на миг скользнул к губам Конан, — иногда это просто… приятно. Она моргнула чаще обычного, будто на секунду оступилась внутри себя, и умолкла. И вдруг — слишком резко для такого города — мрачные узкие улочки с сонной тревожностью выпустили их на огромную, ярко освещённую площадь. Конан заворожённо подняла глаза на подсвеченный иероглиф Киригакуре на здании резиденции Мизукаге. Это здание соединялось с площадью длинным мостом, украшенным штандартами с символом Страны Воды. И здесь уже кипела жизнь, странно контрастирующая с абсолютно безжизненными улицами, что остались позади. Шумела праздничная ярмарка со всеми атрибутами. По периметру — в каждой точке, которую Конан мгновенно отметила как ключевую, — были расставлены АНБУ. Мэй что-то увлечённо рассказывала, перекрывая шум ярмарки, и, взяв Конан под локоток, тянула в сторону моста — к резиденции, битком набитой шиноби. По этому мосту внутрь шли люди явно повыше статусом. Возможно, чиновники, которые будут участвовать в празднике. Конан слегка поморщилась, замедлив шаг. Мэй уже скрылась в дверях резиденции, а Конан обернулась ещё раз, чтобы взглянуть через мост на площадь. Ощущение фальшивости происходящего только начинало подниматься из глубины сознания. Те, кто шёл внутрь здания, улыбались, весело общались — но стоило их взглядам встретиться с Мэй или с Конан, как они вдруг наливались ужасом и скользили в сторону, а улыбки превращались в натянутые гримасы, как у кукол. Конан знала такой взгляд. Это паника. Это страх. АНБУ склоняли перед ними глухие маски в коротких поклонах. И Конан, под очередной настойчивый, но ядовито мягкий зов Мэй, шагнула за дверь — только чтобы тут же остановиться, заворожённо приоткрыв рот. Здесь было богатство. Здесь было величие — совсем не то, что ждёшь от деревни шиноби. Зал купался в элегантном рассеянном свете, падающем на центр, и этот свет скользил по бесчисленным колоннам. Потолок терялся во мраке, и от этого пространство казалось необъятным: куда ни посмотри — колонны; между ними коридоры, уходящие в непроглядную тьму, будто зал не имеет конца. В темноте угадывались лестницы на верхние уровни и балконы, утопающие во тьме. Впереди, по центру, тянулся длинный стол, ломившийся от еды. За ним, на отдельном возвышении, стоял трон — без преувеличения. Вокруг толпились люди в пёстрых одеждах, словно сюда съехались феодалы всех земель. Где-то в глубине, под навесом, играли музыканты. Смех звучал слишком громко; чиновники чокались чашами сакэ; женщины в ярких кимоно кружились в медленном танце. Преодолев ступор от размаха празднества, Конан двинулась за Мэй дальше. — Видите? — Мэй улыбалась так, будто всё это подняли ради одной неё. — Наши люди умеют радоваться гостям. Конан провела взглядом по лицам. «Радоваться» — слишком громкое слово. Глаза у большинства жили отдельно от улыбок. Точно так же, как на площади и на мосту. Кто-то, поймав её взгляд, тут же опускал голову. Кто-то кланялся чрезмерно низко, будто пытался исчезнуть. Многие украдкой косились на чёрные фигуры по периметру — на силуэты в масках АНБУ. Мизукаге Ягура сидел на возвышении, как чужак на собственном празднике. Невысокий, со светлой копной волос, в церемониальных одеждах. Он медленно водил взглядом по залу, по гостям, по ней — и этот взгляд был пустым и тяжёлым, как у человека, которого разбудили среди ночи и усадили на трон. Марионетка, отметила Конан. Кукла с ножом в руке. — Конан-сан, — Мэй плавно коснулась её локтя, возвращая в разговор. — Понимаете… у нас не так много поводов для таких вечеров. Ваш приезд — хороший предлог напомнить людям, что мир возможен. — Мир… — тихо повторила Конан, будто пробуя слово на вкус. И вдруг её будто ударило изнутри: я пришла сюда не для того, чтобы дрожать от мысли о Мадаре. Я пришла, чтобы заставить ресурсы Киригакуре работать на благо Амегакуре — даже если для этого приходится играть роль в его пугающем спектакле. Оставалось сделать самое трудное: примириться с этим и не сорваться. Она приняла решение: расслабиться. Позволить Мэй вести её. Поесть, выпить, восстановить силы. В конце концов, алкоголь хотя бы на время снимает зажим — а ей сейчас нужен был хоть какой-то кислород. И — получилось. Конан перестала цепляться взглядом за страх в чужих глазах, который, казалось, здесь запивали так старательно сакэ. Ведь она сама — отчасти причина этого страха. Перестала следить за низкорослым Мизукаге, когда поняла: он её не узнаёт. Причина ясна и тут. Перестала придавать значение всё более частым, всё более интимным прикосновениям развеселившейся Мэй. Потому что… она и сама находила Мэй приятной. Слегка опьянённая, Конан заворожённо смотрела, как очередная танцевальная группа движется в такт мягкой, приятной музыке. Он здесь. Не может не быть здесь. Мысль подкралась снова — незваная, липкая. Конан заглушила её залпом сакэ и заставила себя смотреть на новую группу: теперь танец был почти боевым — барабаны грохотали, толпа ревела и хлопала, будто на арене. И вдруг её глаза расширились. Дыхание перехватило. Холод, казалось, оторвался от груди и скатился к кончикам пальцев рук и ног. Она застыла — как кролик под взглядом змеи. На лицах танцоров были маски. ЕГО маски. Дурацкие спиральные, с чёрными линиями. И простые оранжевые — с одной глазницей. Танцоры извивались в диком, нарочито жестоком танце, изображая поединок шиноби; тёмные плащи шуршали, как крылья. Он, блядь, играет со мной?! Это не совпадение. Не здесь. Не сейчас. И не так. — Всё в порядке, Конан? — Мэй отставила бокал и тревожно всмотрелась ей в глаза; её рука мягко накрыла ладонь Конан. Конан только кивнула, не отрывая взгляда от масок. Она поймала себя на том, что сканирует каждый более-менее тёмный угол, каждый выступ колонны — ждёт, что среди этих фальшивок вдруг возникнет настоящий силуэт. Ничего. Антракт. Громоподобные аплодисменты. Крики. Свист. Конан увидела, как Мэй поднялась из-за стола и подошла к одной из АНБУ. Жёлтые пряди — она уже узнавала их. Снова она. От усталости и натянутых нервов желудок противно ныл. После такого «представления» Мадары её едва не мутило. А может, это сакэ. Неважно. Нужна постель. Сон. А завтра — закончить с этим сюрреалистичным фарсом. Конан решительно двинулась к Мэй, рассчитывая тихо исчезнуть в отведённых ей апартаментах. И вдруг замедлила шаг: до неё долетел обрывок разговора. Это был не тон офицера и подчинённой — это был спор подруг, которых сдавило обстоятельствами. Из-под маски прозвучал низкий, но по-своему тёплый женский голос: — Мэй, да открой ты глаза. Ты не видишь, насколько всё происходящее… ненормально?! — Ты понимаешь, что не можешь заводить такие разговоры? — Мэй держала её за локоть стальной хваткой, но шептала почти в самое ухо. — Господин Четвертый не потерпит подобных «сомнений». У нас и так были те ещё проблемы с Третьим. Ты забыла, Тиа? Ты хочешь, чтобы он решил, что ты заодно с мятежниками? Куноичи была выше Конан и Мэй почти на полголовы. — И что? — голос под маской сделался глухим, саркастичным. — Если бы это было так, ты бы сдала меня? Госпожа начальник службы безопасности? Мэй коротко хохотнула. — Ну конечно, глупышка. Я бы сама тебя убила, — произнесла она так беззаботно, будто обсуждала, что надеть на праздник. — Но я верю в твою лояльность нашему Мизукаге. Конан замедлилась ещё сильнее. — Я тебя совсем не узнаю, — выдохнула АНБУ. Грудь под доспехом часто вздымалась; было видно, что она держится из последних сил. — Всё изменилось. И ты тоже, Мэй. Мэй кашлянула — резко, будто захлопнула дверь — и повернулась к Конан. Вместе с ней повернулась и безликая маска. — Мэй, прости за вторжение, — спокойно сказала Конан. — Мне нужно с тобой поговорить. Раздражение на лице Мэй исчезло, будто его смахнули кистью. И мгновенно вернулся прежний — энергичный, приветливый — свет. — Ну конечно, дорогая гостья… АНБУ мягким рывком высвободила локоть и почти обречённо произнесла: — Разрешите покинуть пост. Моё время дежурства закончилось… госпожа Теруми. Мэй кивнула, смерив её коротким недовольным взглядом. — Подумай над тем, что я тебе сказала. Хорошенько, — бросила она вслед. Жёлтоволосая АНБУ растворилась в темноте, словно её и не существовало. — Конан-сан, — Мэй повернулась к Конан уже с широкой улыбкой и взяла её за руку. — Я вся во внимании! Тебе понравилось шоу? Впереди ещё одно — весёлое. — Да, Мэй. Я как раз хотела спросить: могу ли я уже отправиться отдыхать? День выдался тяжёлым… я бы хотела выспаться. Мэй скорчила обиженную гримасу и тут же затараторила: — Конан, дорогая, но ведь всё это — для тебя. Твой вечер. Считай, это уже первая часть выгодного для вашей деревни союза. Давай так… — она наклонилась к уху Конан так близко, что тёплое дыхание ощутимо щекотнуло кожу, и прошептала: — Потерпи ещё немного. Совсем чуть-чуть. Выпей со мной — а потом мы устроим тебе такой отдых, после которого завтра ты будешь сиять, как звезда. И, не дав возразить, мягко, но настойчиво потянула Конан обратно к столу. — Конечно… — нехотя выдохнула Конан, возвращаясь на место. Мэй налила ей стопку и, коротко кивнув Ягуре, получила в ответ ленивый кивок. Напряжение, исходящее от притихших гостей, ощущалось почти кожей. Один из мужчин — невысокий чиновник с красной повязкой на рукаве — что-то вполголоса бросил соседу. Тот побледнел, метнул взгляд на АНБУ, потом на Мэй — и мгновенно отвернулся, будто его окатили ледяной водой. Мэй это заметила. Её улыбка не дрогнула ни на градус. — О, простите меня, Конан-сан, — медово произнесла она. — Обязанности. Она даже не обернулась — только щёлкнула пальцами в сторону масок: — Этого господина — проводить. Он, кажется, чересчур устал от праздника. Двое АНБУ шагнули вперёд синхронно, как механизм. Чиновник попытался возразить, но ему мягко, почти вежливо заломили руки, развернули — и увели во мрак. Музыка на миг споткнулась: кто-то из музыкантов сбился. И тут же выровнялась, словно ничего не было. Гости сделали вид, что ничего не произошло. Конан проводила взглядом исчезающую спину. Она не стала спрашивать, что с ним будет. Ровно то же, что они с Нагато делали с людьми Ханзо, когда те по глупости пытались подорвать порядок и власть, которые они выстраивали в Дожде. Нет. То, что они строили в Дожде, она не могла назвать режимом. Это другое. Или со стороны всегда видно, как оно выглядит на самом деле. Она уже не знала. Знала лишь одно: то, что она и Нагато делали в Дожде, зеркалило то, что Мэй делала здесь. Только без восторга. Без эйфорических интонаций. Без этих фальшивых улыбок. Этот мир проклят. Такова цена будущего мира. Эти методы… другого пути в этом мраке она просто не видела. Конан прикусила губу, залпом опрокинула стопку и поморщилась. — Тот самый «смутьян»? — спросила она нарочито буднично. Мэй на секунду задумалась, а потом наградила её торжествующим взглядом. — Жирная крыска. Мы ведём его давно. Позволили даже подняться повыше, — она грациозно пожала плечами и отпила сакэ. — Тебе посчастливилось увидеть исторический момент, Конан. В честь праздника мы решили вскрыть эту карту именно сегодня. Фигура статусная. Этот вечер — начало конца мятежников. Конан тяжело выдохнула. — Тебе не кажется, что это перебор, Мэй? Вы сделали своей деревне мрачную, пугающую репутацию. Вряд ли это пойдёт на пользу… Мэй театрально закатила глаза и улыбнулась Конан так, как улыбаются ребёнку, которому терпеливо разъясняют очевидное: — А… ты про «Кровавый туман», — Мэй дразняще согнула пальцы, словно ставя кавычки. — Этот ярлык — не больше чем зависть тех, для кого слово «порядок» — пустой звук. Кровавый Туман. Так называли эту деревню даже в Аме: в отчётах, в слухах, в историях, которые предпочитали не произносить вслух. Она знала, чьих это рук дело. После сегодняшнего «шоу» сомнений не осталось. Ещё какое-то время Конан слушала рассказы Мэй — уже на менее мрачные, почти невинные темы. Некоторые истории были достаточно смешными, чтобы под хмелем выдавить из неё короткий смешок. И Конан, вопреки себе, отдала должное своей проводнице: Мэй умела быть располагающей, обаятельной, приятной. Она начинала нравиться — несмотря на весь жуткий день. Нравиться, несмотря на то что Конан ясно видела уровень лицемерия и цинизма в этой улыбке. В Мэй было что-то приятно живое. И где-то в другой реальности, при других обстоятельствах, Конан, возможно, действительно хотела бы видеть её рядом… как подругу. Она и не заметила, как закончилось последнее представление и праздник подошёл к концу. Люди неторопливо расходились, наперебой обсуждая в подпитии «шикарность» вечера и качество выступлений трупп. Перед глазами у Конан слегка плыло, но тревога — как ни странно — не уходила. Мэй вела её под руку, будто близкую подругу, по мрачным коридорам, не замолкая ни на минуту. Резная дверь. За ней — апартаменты. Конан вошла вслед за Мэй и тихо охнула. Комната оказалась огромной и круглой, утопающей в уютном полумраке. В центре — широкая кровать; над ней — тёплый рассеянный свет, тусклый, но живой. И снова колонны. За ними начинался мрак — точь-в-точь как в главном зале, только ближе, интимнее. Эта деталь тревожила: в колоннах было что-то недоброе, как в коридорах, которые не хотят выпускать. Мэй медленно подошла к кровати и провела по покрывалу кончиками пальцев — проверяя ткань, как проверяют границу. Конан встретилась с её зелёным взглядом, и жар смущения ударил в щёки. В этих глазах горело желание — не скрытое, не робкое: алчный азарт, уверенность хищницы. И Конан поймала себя на мысли, насколько фатально красива эта женщина. После шумного празднества тишина в покоях звенела. Алкоголь кружил голову, но поверх хмеля всплывала одна тяжёлая, кристально ясная мысль: такая симпатия — и даже больше — к женщине. Конан сглотнула, не в силах ни двинуться, ни отвести взгляда. Мэй приближалась; из-под медных локонов смотрел шальной, слишком внимательный взгляд, а на блестящих губах держалась лёгкая полуулыбка. И вот Мэй уже за спиной, стягивает плащ. Тёплые сильные ладони легли на плечи Конан; пальцы мягко нашли шею и начали массировать — уверенно, точно зная, где снимать напряжение. Тепло разлилось по телу, и веки сами сомкнулись, а губы приоткрылись в беззвучном выдохе. — Если бы Ягура сразу сказал, что делегат от Дождя окажется такой приятной особой, я бы отнеслась к этому визиту куда более… вдохновлённо, — в тишине голос Мэй звучал терпко, как хорошее вино, и слишком сексуально для приличной беседы. Под её руками Конан только выдыхала. — Ты всех гостей в Кири встречаешь так? — Хочешь сказать, что я шлюха? — Мэй тихо хихикнула. — Нет. Я просто… ошеломлена тобой. Чего ты от меня хочешь? — слова сорвались, а тело уже предавало её: кожа горела, желание подталкивало развернуться, схватить, прикусить эти губы и увалить её на постель — но времени не осталось. Боль вспыхнула резко: Мэй, будто сорвавшись с цепи, толкнула Конан к колонне и прижала сзади следом. Её горячее дыхание, а затем и влажные губы ласкали шею Конан, а нежные пальцы, скользили по талии. Затем она Мэй развернула её. Жестко. Они замерли на расстоянии дыхания, тяжело вздымая грудь. Так близко, что Конан ощущала аромат помады — и не могла отвести взгляд от вульгарно-вишнёвых, приоткрытых, пухлых губ. Момент — и Мэй с жадностью впилась в губы Конан. Поцелуй мгновенно стал глубже, настойчивее, и что-то внутри разгорелось — неистово, неудержимо. Конан ответила, пальцы сами вцепились в тунику Мэй, рывком рванув ткань, но та с неожиданной силой оборвала этот порыв: обхватила её запястья и прижала над головой к камню. Мгновение они смотрели друг другу в глаза, тяжело, часто дыша. Потом Мэй скользнула губами к шее, жадно приникла к пульсу. Конан не выдержала — стон прорезал тишину, когда обжигающе горячая ладонь Мэй скользнула вниз, под ткань, туда где было так влажно. Конан, вырвав одну руку, поддела Мэй за подбородок, отстранила — и тут же снова потянулась в поцелуй, углубляя его до головокружения. Почему это так приятно? Почему так хочется её? Вопросы тонули в пожаре страсти, и казалось, остановиться уже невозможно. Но внезапное, ледяное осознание — где она, с кем, и чем это грозит — выдернуло её из пелены. Конан рывком оттолкнула Мэй, вырвала ладонь из её хватки и, всё ещё сбиваясь от дыхания, выкрикнула: — Хватит!.. Прекрати, Мэй. Мы… не можем. Мэй выдохнула что-то невнятное и вгляделась в Конан — с недоумением, со смущением, почти по-детски растерянно. Она судорожно стянула порванную тунику на груди, попыталась собрать лицо обратно, спряталась за улыбкой, но голос всё равно дрожал от досады: — Я… я просто думала, ты этого хочешь. Мне казалось, между нами что-то… вспыхнуло. — Я не могу, — твёрдо сказала Конан и отвела взгляд, не в силах выдержать её зелёный взгляд. Её будто трясло изнутри. Больно отказывать — но не ей. Себе. — Но если бы мы… если бы у нас получилось сблизиться, я могла бы сделать так много для тебя. Для Амегакуре это было бы… — голос Мэй дрожал, как у человека, который в панике ищет хоть что-то, за что можно ухватиться, чтобы не рухнуть. Конан сдвинула брови и подняла глаза — одним взглядом оборвав её на полуслове: — Ты шантажируешь меня? — Нет! — выпалила Мэй. Потом горестно выдохнула и сама отвела взгляд. — Нет, конечно. Она стиснула зубы, помолчала — и уже тише добавила: — Я… наверное, это всё алкоголь. Ты просто оказалась слишком приятной деталью вечера. Да и вообще — всего, что здесь происходит. — Прости, — смягчилась Конан, но голос всё равно остался меланхоличным и холодным. — Мне жаль. Оставь меня, пожалуйста. Мэй выдохнула снова. Её взгляд блеснул — так, будто она что-то решила для себя. И губы тут же разошлись в надменной ухмылке. Шаг. Второй. И она снова рядом. Только не начинай это снова. На этот раз я не смогу остановиться… Мэй протянула руку и игриво, почти невинно, поправила выбившийся локон на голове Конан, взъерошенной страстью. — Прошу прощения, Конан-сан. Моё поведение было… неприемлемым. Я совершила ошибку. Надеюсь, это останется между нами, — шептала она в самое ухо, и от этого шёпота становилось слишком хорошо. А потом добавила тихо, почти ласково — и от этих слов внутри у Конан болезненно и сладко сжалось: — Я всегда буду рядом, если ты захочешь ещё раз ошибиться… со мной. Мэй едва коснулась её губ — мягко, воздушно, уже без прежней жадности, — отстранилась, задержала взгляд на секунду и вышла, оставив покои в тишине. Конан ещё какое-то время стояла, прижавшись к колонне, с настоящим хаосом мыслей и чувств в голове. Теперь, когда она осталась одна, всё это накрыло её целиком. Последние двенадцать часов казались сплошным безумием — извращённым, липким бредом. Страх поднялся волной: на грани срыва, на грани потери связи с реальностью. Она глубоко вдохнула, отлипла от камня и наконец опустилась на край кровати, будто только сейчас почувствовала тяжесть прожитого дня. Шорох. Едва слышный — словно ладонь скользнула по камню за ближайшей колонной. Конан вздрогнула: холод прошил спину. Она обернулась — и в следующую секунду уже рванулась туда, на чистом рефлексе, быстрее мысли. Пусто. Только влажный камень, тьма и вязкая тишина, от которой закладывало уши. Она шагнула назад, заставляя дыхание выровняться. Показалось. Наверное. Она уже шагнула обратно к кровати, когда что-то в самом краю зрения дрогнуло. Конан машинально повернула голову — и уткнулась лицом в маску. Оранжевый диск со спиралью был на уровне её глаз, в жалких сантиметрах. Её несло вперёд по инерции, и она почти коснулась его лбом. Тяжёлое дыхание ударило в слух — близко, слишком близко. Ни шагов, ни шелеста плаща — он просто был здесь, как будто вытек из самой тени колонны. В единственной прорези смотрел чёрный глаз. Спокойный. Трезвый. Внимательный. Слишком живой для призрака. Воздух разом застрял в горле. Пальцы дёрнулись — тело не послушалось. Всё, чему её учили, осталось где-то по ту сторону сознания; сюда добралось только голое, звериное: опасность. Секунда растянулась в вечность. Она видела, как зрачок едва заметно сузился — как будто он тоже её… рассматривает. И вдруг глаз вспыхнул красным, и на радужке проступил чёрный узор — чужой, демонический. Ещё секунда — и пространство перед ней пошло рябью. Спираль на маске будто начала закручиваться сама в себя, затягиваясь в воронку. Хрустнуло что-то невидимое, воздух дёрнулся — и тьма снова стала просто тьмой. Его не было. Только колонна. Только покои. Только она. Воздух рванул в лёгкие — с хрипом. Колени ослабли; Конан упёрлась спиной в холодный камень и медленно съехала вниз, вцепившись пальцами в край плаща, словно это было единственное, что ещё держит её сознание от блэкаута. Слёзы хлынули сами. Пекучее чувство, которое она давно забыла. Тело вздрагивало от беззвучных всхлипов, и каждый удар сердца отдавался в груди тупой болью… …она уткнулась лбом в колени, судорожно дыша и не в силах унять дрожь. Моргнула. Она лежала на краю кровати — мягкой, тёплой, — сжавшись калачиком. Никакой колонны за спиной. Только тёплый свет, тяжёлый воздух и гул в висках. Сердце колотилось, как бешеное. Горло резало от несделанного крика. Конан провела ладонью по лицу — пальцы были сухими. И только сейчас до неё дошло: она уснула сразу, как ушла Мэй, едва коснувшись постели. Кошмар был до жути реальным — ярким, осязаемым, почти физическим. Тревога возвращалась, вязкая, знакомая. Конан посмотрела на ту самую колонну, за которой во сне столкнулась с маской. Она всматривалась в чёрноту — и снова казалось, что тень там рябит, собирается в спираль… Это был просто кошмар. Дыши. Она не знала, сколько пролежала в забытьи, но кожей чувствовала: за стенами резиденции — глубокая ночь. И вдруг её прожгло адреналином. Из коридора донёсся приглушённый вопль. Не сон. Не игра воображения. Звук был слишком живым — далёким, но бесспорно настоящим. Мысль пришла неприятно трезвая: оставаться в комнате страшнее, чем выйти и проверить источник. Теперь это не кошмар, который парализует. Теперь она не впадёт в ступор. И если придётся — сможет защищаться. За дверью покоев было враждебно, мрачно и холодно. Казалось, будто никаких празднеств — ещё каких-то пару часов назад — здесь и не было. Шаги Конан отдавались эхом среди бесчисленных колонн, утопающих во тьме. Коридор освещали редкие свечи, и их свет казался не помощью, а насмешкой. Конан шла на звук — и вдруг остановилась, затаив дыхание. Из мрака коридора навстречу выплыл знакомый силуэт. АНБУ замедлила шаг, заметив Конан. Кошачья маска с сапфировыми молниями на скулах и хищными прорезями немо уставилась прямо в неё. На миг свечи выхватили из прорезей изумрудный блеск глаз — холодный, внимательный. Эта куноичи… разве её служба на сегодня не окончена? Конан лихорадочно перебирала оправдания для ночной прогулки по этим залам. И было ясно: здесь ночами не гуляют. Здесь ночами не «случайно» оказываются. АНБУ продолжала сближаться — спокойно, размеренно, возвращая прежнюю стремительность. Туалет? Глупо. Обезвредить? А дальше? Нет. Лучше — растерянность. Ничего лишнего. И она прошла мимо. Почти бесшумно — только лёгкий шорох свободных одежд. Золотистые косы качнулись в такт шагам; едва слышно скрипнули ножны со странным мечом. Конан повернулась ей вслед — и уловила едва заметный акватический шлейф: чистый, прохладный, неуместно спокойный. Фигура растворилась во тьме туннеля. Она шла к выходу из резиденции. В такую глубокую ночь. Боже. У меня паранойя. Не моё дело. Вновь мужской, жалобный вопль вернул Конан к реальности. Она пошла на звук — пока не упёрлась в дверь, за которой вниз уходили ступени. Конан застыла у входа, будто ждала подтверждения: ещё один крик, громче — и тогда уже не отступишь. Тревога ползла по коже; пальцы по привычке сжимали запястье. Стоит ли спускаться? Стоит ли вообще лезть в это? Она помнила эту дверь. Именно туда увели человека по приказу Мэй. Конан выдохнула и пошла вниз, шаг за шагом, в узкий коридор. Впереди темнела старая дверь с решётчатым вырезом. Вновь — вопль. Грязный, мокрый звук: стоны, хныканье. И голоса — среди них один знакомый. Он заставил её замереть, но только на секунду. Она уже двинулась к светлому квадрату двери, когда из мрака метнулась фигура. АНБУ Тумана. Не задержать — ударить. Значит, так приказали. Страха не было. Была усталость — такая, что веки едва поднимались. Дорога. Праздник. Кошмар. Всё это выжгло её изнутри. Конан махнула рукой. Бумажный поток с глухим ударом снёс нападавшего и прибил к потолку. Тело обмякло — слишком сильно. Она шла дальше к заветной двери, а бумага возвращалась к ней, складываясь обратно в целое — кроме тех листов, что держали часового там, наверху. За решёткой её ждало зрелище, которое не удивиляло, но точно оставляло неприятный осадок. Мужчина был прикован к стулу. По его виду было ясно: над ним поработали «как следует». Вокруг стояли бойцы АНБУ. А перед ним — Мэй Теруми, во всём своём пугающем великолепии, будто это не допрос, а сцена. — Давай же. Ну. Скажи мне, кто он. Меня начинает утомлять твоё упрямство, — Мэй улыбалась сладко и почти ласково похлопывала его по щеке. — Ты сможешь вернуться. Сможешь снова обнять семью. Я тебя амнистирую. Но ты должен сотрудничать — иначе это не работает, милый. Мужчина откашлялся и поднял на неё измученный взгляд, в котором всё ещё держалось презрение. — Н-нет. Никакого подполья. И даже если оно есть… я никак не связан, — выдавил он. Улыбка Мэй погасла. Пощёчина прозвучала коротко и тяжело. Она прикрыла рукой глаза, раздражённо поёжилась — и прошлась взад-вперёд, будто раздражение было ей тесно в теле. Конан молча смотрела через решётку. Чувствовала злость Мэй — почти кожей. И ловила себя на мысли, от которой становилось мерзко: а не усилилось ли это «великолепие» сейчас потому, что она отказала Мэй в том, чего та добивалась от неё ранее? — Я понимаю. Понимаю, — снова повторила Мэй, вцепившись в подлокотники кресла и наклоняясь к пленнику почти ласково. — Наверное, я была с тобой слишком груба. Глаза мужчины распахнулись от ужаса. — Может, стоило начать с жеста любви? С поцелуя? — Мэй скорчила нарочито виноватую гримасу. — А я вот так сразу — в подвал, да пытки. Тц-тц-тц. Она взяла его за подбородок — уверенно, как берут вещь, — и выдохнула ему в лицо горячий, обжигающий пар. Вопль рванулся из горла и сразу же сорвался в визг. Мужчина затрепыхался в ремнях, а Конан, не отрываясь, смотрела, как кожа на лице мгновенно меняется, вспухает, краснеет — будто сама боль стала видимой. — Тиа!.. Тиа Халлибел! — вырвалось из него, хрипло, отчаянно. — Она! Она была моим вербовщиком! Больше я не знаю ничего, клянусь! Только прекратите… прекратите это! Мэй отшатнулась — и на долю мгновения будто зависла, как актриса, которой внезапно дали не тот текст. Потом молчание вернулось ей на лицо маской. Мужчина хныкал. Лицо было уже исковеркано, и игривость, с которой Мэй делала это, холодом отзывалась у Конан под рёбрами. — Ложь! — рявкнула Мэй. — Этого не может быть. Она не могла! Ступор накрыл её так же резко, как секунду назад накрывала ярость. — Клянусь! — ныл мятежник. — Клянусь! Я говорю правду! — Заткнись. Закрой пасть, — сорвалась Мэй, и в следующую секунду, поёживаясь, отвернулась и пошла прочь — будто ей стало тесно в этом подвале, в себе самой. Конан проводила её взглядом — и в который раз за вечер обомлела: во мраке угла стояла ещё одна фигура. Безмолвная. Неподвижная. Как призрак, который просто решил быть увиденным. Пульс ударил чаще; сонливость и усталость исчезли, будто их вырезали из тела одним движением. Он выглядел иначе, чем она помнила, иначе, чем в её кошмаре. Но всё внутри кричало: это он. Настоящий. Реальный. Оранжевая маска с чёрными языками пламени. Грива длинных, объёмных волос — как на старых изображениях Учихи Мадары. Чёрное, аккуратное кимоно скрывало высокое, стройное тело. Когда Конан видела его в последний раз, он был тощий. И коротко стриженный. — Тиа Халлибел… — Мэй выдохнула это почти виновато. Мадара хмыкнул — иронично, даже с оттенком удивления. А Мэй стояла перед ним, как провинившаяся девчонка, не знающая, куда деть руки. Конан казалось, что они смотрят друг на друга вечность. Потом Мадара едва заметно кивнул на пленника и чиркнул пальцем по горлу — без слов, без эмоций. В следующее мгновение, прежде чем Мэй успела что-либо сказать, он исчез в знакомом завихрении пространства. Мэй подошла к пленнику, и на миг в её взгляде мелькнуло что-то похожее на сожаление. Пальцы быстро сплели печати. — Ётон: Ёкай но дзюцу. Поток лавы сорвался с её губ. Вопль захлебнулся, растворившись в шипении техники. Через пару секунд на металлическом стуле, с которого стекала раскалённая масса, остался лишь дымящийся скелет. Она не помнила, как дошла до апартаментов: увидев его, будто щёлкнул выключатель. Тревоги отпали сами собой. Всё стало ясным — кристально, жестоко ясным. И, если честно, она должна была понять это ещё тогда, когда Нагато выкладывал ей план: так будет. Здесь иначе не бывает. Жёстко? Да. В его стиле. Цинично? Да. В его стиле. Здесь всё подчинено его воле — даже эта яркая, живая Мэй. Конечно. Чего ещё стоило ждать? Конан подняла взгляд к потолку — тщетно. Колонны уходили в темноту, и темнота не имела конца. Но съедало не это. Съедало другое: зачем был весь этот спектакль с масками? Зачем нагнетать это ощущение его присутствия — неосязаемого, но вездесущего? Ответ пришёл болезненно и без вариантов. Не ради союза. Не ради «общей попытки» вытащить Амегакуре, заплатив ресурсом другой деревни… нет. Он просто хотел показать, где наше с Нагато место. Где моё место. Он хотел напомнить, насколько безгранична его власть. Его власть — страх. И страх здесь применим ко всем. В том числе — ко мне.

***

      Пение лесных птиц оборвалось так резко, словно кто-то захлопнул дверь — и Конан вынырнула из оцепенения обратно в настоящее. После той странной ночи утром они с Мэй подписали, казалось, тонну бумаг. Мэй совершенно не помнила, как соблазняла Конан; тогда это по-настоящему выбило её, а теперь стало ясно: Мадара стёр марионетке память. Сквозь годы уже невозможно было отрицать, насколько эта сделка помогла поднять Страну Дождя из пепла. Она была составлена так грамотно и так выверенно учитывала интересы обеих сторон, что её не разорвали даже позже — когда Мадара потерял контроль над Киригакуре. Они не уловили нитей между внешним управлением и делами с мелким, «незначительным Дождём». Конечно, если бы Амегакуре связали с ним напрямую, всё закончилось бы иначе… Когда Конан покидала деревню, она увидела его ещё раз. Вдали. В тени трона Мизукаге. Для всех — придворный шут. Для самого Ягуры — повелитель. Она обернулась… но Мэй с какой-то неестественной настойчивостью буквально выпроваживала её прочь. Мерзкое воспоминание. От него до сих пор холодеет в груди.       Вчера, с Тией на источниках, не было возможности по-настоящему разобрать в голове те давние дни. А теперь, после её рассказа, картинка вдруг встала особенно ясно — несмотря на то, что прошло столько лет. Тогда имя Тиа Халлибел не значило для Конан ничего: кто мог знать, что однажды оно станет таким важным? Конан остановилась. Из зарослей вышли двое мужчин. Грязные уроды. Разбойничье отребье. Главное — не потерять мысль, — отметила она. Нападения на одиноких путников не были редкостью — она это знала. Но эти двое выбрали самый несвоевременный момент. Глупые ухмылки. Отмороженные взгляды. У одного на поясе висела связка бандан шиноби Конохи — трофей с трупов, не иначе. Низкий сиплый голос бросил напарнику: — Нам сегодня везёт на добычу. Ты посмотри, какая таинственная красотка! — Ага, прямо ангел, — пророкотал второй, растянув пасть в озабоченном зверином оскале. Он был крупнее. Конан не сбавляла шага — шла прямо к ним. А Тиа всё не выходила у неё из головы. Если мне удалось вспомнить её в тот день, то она точно должна помнить меня… Хм. Что за мусор. Конан сузила взгляд. — Свалите с дороги. У меня нет на вас времени, — сказала она ровно. — Не хочу потерять мысль. …Она, скорее всего, мучается мыслью, что я причастна к её трагедии. И это — правда. — О, у нас достаточно времени, дорогуша, уверяю, — съязвил тот, что пониже. Конан оценивающе прошлась взглядом по нему — и по второму. Интеллекта в их глазах не было. Но внутри шевельнулось странное, опасно знакомое чувство — то самое, за которое она обычно сама себя мысленно линчевала. И оно вырвалось наружу порывом. Слишком неудержимым. …Поиграть с ними. — Вы ведёте здесь охоту, — спокойно сказала Конан, скользнув взглядом по связке протекторов на поясе громилы. — Много сегодня «улова»? — Тебя должно волновать не это, дорогуша, — пророкотал он, приближаясь. — А то, что сейчас будет с тобой. Давай-ка посмотрим, что под этим милым плащиком! «Милый плащик»… Если бы этот идиот знал, кто носит такие плащи. Если не знает — значит, ждать от них нечего. Впрочем… сейчас узнает. Только рассказать уже не сможет. — Постой, — голос Конан стал томным, почти ласковым. — Позволь, я покажу тебе. — Податливая… Мне нравится, — бугай ухмыльнулся, как человек, который уже считает добычу своей. — Но не думай, что отделаешься этим. Я буду первым. Фразу он бросил напарнику — и пошёл прямо на Конан. — Ну что ж. Показывай. И без фокусов. Обещаю, буду с тобой чуть более нежным, — улыбка расползлась по его физиономии, липкая и уверенная. Конан медленно расстёгивала пуговицы, не спуская с мужчины томного взгляда. Мужчин губит их вечная привычка думать тем, что в штанах. Она чуть оттянула полу плаща, открывая то, что скрывалось под ним. Вопль. Птицы в панике взметнулись вверх. Из-под полы её плаща вырвались бумажные пики и прошили тело преступника насквозь. Бумага тут же стала красной. Хрипящий полутруп лишь успел повернуться к напарнику и сделать пару судорожных шагов, прежде чем повалился замертво. Его напарник рванулся бежать — мгновенно, по-звериному. Конан даже не ускорилась. Один взгляд — и квадратики бумаги догнали его, сомкнулись вокруг тела, как холодная сеть. Они развернули его к ней лицом, оставив наружу только глаза: огромные, мокрые от ужаса. Конан скользнула взглядом по чаще, откуда они вышли. — Ты выйдешь сам или тебе помочь? — бросила она в темноту, почти лениво. Ответа не понадобилось. Бумага рванула в кусты и через секунду выволокла по земле третьего — за ногу, отчаянно сопротивляющегося. Он бился, дёргался, хрипел, но бумага держала его стальными силками. И тут пошёл дождь. Сухая земля выдохнула — влажно и минерально, как мокрый камень, как ожившая пыль. Конан подняла взгляд к небу, затянутому тяжёлыми тучами. Запах был летний. Знакомый. Такой, в котором живут воспоминания. Вчера на источниках с Тией она прошла мимо этого — не придала значения, будто забыла, как вообще пахнет прошлое. Она думала, что Тиа внезапно рассыпалась перед ней в эмоции. Но нет. Это было не так… Воспоминание было не таким уж далёким — и всё равно до боли приятным. Теперь оно вдруг стало важным. Трепетным. Тиа… Тогда тоже пахло так — когда их настиг горячий летний ливень. Большое дерево, к которому они прижались плечами. Бумажные зонты над ними. И странный, почти невозможный покой, будто мир на минуту перестал требовать бдительности. Конан позволила себе уснуть — положила голову Тии на колени и провалилась, забыв о тревоге и недоверии. Сквозь сон она помнила: пальцы Тии осторожно перебирают пряди у корней волос, а капли барабанят по бумажным зонтам ровным, убаюкивающим стуком. Тиа не смела будить её — ждала, пока Конан проснётся сама. А потом спросила — тихо, почти неуверенно, и от этого ещё страннее: «Ты ведь из Страны Дождя, Конан? Знаешь, что некоторые техники можно использовать как символ? Как знак своего дома». Её голос звучал теплее, чем обычно. Уже тогда. Конан подняла бровь, вспомнив, что Пэйн использовал дождь для обнаружения. Сама она, хоть и владела водной стихией, слишком давно перестала опираться на «стихию» — предпочитая точность и бумагу. И всё же то, что показала Тиа… Это было красиво. Конан опустила холодный взгляд на человека, волочащегося по земле. Пальцы сами вспомнили печати Тии — будто память тела быстрее памяти разума. — Суйтон: Аме сэнбон. — Шёпот, и протянутая к жертве длань. Дождь над опутанным бумагой телом на мгновение вытянулся в тонкие серебристые нити, соединив землю с небом. Едва различимый свист — и сразу звук, будто что-то тонкое и острое с бешеной скоростью вошло в плоть. Вопль вспыхнул и быстро погас. Бумага, покрывающая его, потемнела до бордового. Второй, обездвиженный ранее, замычал сквозь ужас, выпучив единственный глаз, видимый из бумажного кокона. Конан подняла ладонь. Над ней начал складываться бумажный журавль; взрывные печати обвивали его слой за слоем, делая силуэт тяжёлым, почти каменным. Но… сегодня я поняла, что она чувствует. Ею движет не ненависть и не жажда мести — только боль и одиночество. Я должна поговорить с ней. Признаться. Журавль сорвался с ладони и врезался в бумажную оболочку жертвы. Взрыв. Конан сформировала зонт из оригами — не от дождя: от земли, пепла и обрывков, летящих во все стороны. И я сделаю это. И приму любой исход. Её фигура стремительно удалялась от места, где слишком сильно пахло смертью. От этого её уже мутило.

***

Закат делал облака неестественно красными — такими, будто небо кровило. Тиа не помнила, чтобы когда-нибудь видела подобное. Дорога в одиночестве, без молчаливого присутствия Конан, давила пустотой и тянулась бесконечно. Она поймала себя на мысли: привыкла к Конан куда сильнее, чем считала. Или это всё ещё откат прошлой ночи. Ей давно не было так… хорошо. Но тревога не отпускала. Тиа ждала, что Конан скажет хоть что-то — хотя бы попробует объяснить своё участие в том, как Учиха Мадара перемолол её жизнь в пыль. Может, ей тяжело? Может, она просто не смогла? Потому что её сочувствие, её ласка и её боль звучали слишком искренне, чтобы быть игрой. Кроваво-красное небо заливало всё оранжевым светом. Тиа машинально взглянула на карту, купленную в лавке, — но и без неё знала: она идёт правильно. Впереди уже вырисовывалась фигура. Плащ — такой же, как у неё, — бросался в глаза издалека. И огненно-рыжие волосы, странно гармонирующие с палитрой заката. Чем ближе она подходила, тем медленнее становился шаг. Встреча с Пэйном всегда была волнительной. Тяжёлое дурное предчувствие в его присутствии цеплялось за неё каждый раз. По единственной тропе Тиа вышла на идеально круглую поляну, окружённую деревьями. Уже пахло ночью, но небо всё ещё горело. Бледная, почти серая кожа — резкий контраст к её собственной. Пирсинг. И самое завораживающее — фиолетовые глаза с чёрными кольцами. Меч тихо поскрипывал в ножнах, тонкие жёлтые косы колыхались в такт шагам. Тиа остановилась перед ним и сглотнула. Его взгляд был холодным и пустым. А чакра — чудовищная, ощутимая физически, как давление в груди. Он словно живой мертвец. И всё равно — дорог ей. И всё равно… красив. — Тиа Халлибел, — голос Пэйна звенел металлом. Она протянула ему печать с узором, повторяющим его глаза. Он взял её, и в момент касания Тиа вздрогнула: пальцы у него были ледяные. Но он даже не взглянул на печать — безотрывно смотрел ей прямо в глаза, и ей казалось, что от этого взгляда начинает кружиться голова. Настолько он был тяжёлым. — Хорошая работа, — отчеканил Пэйн. И добавил — спокойно, как приговор, от чего ей показалось, что она сама стала бледнее и холоднее его: — А теперь поговорим о твоём шпионаже в пользу Киригакуре.

***

К: Чем я заслужила тогда… Твою жестокость? Почему заставил пройти через это? О: Я верил в философию порядка через страх. К: И сейчас веришь? О: Стойло мне к тебе смягчится, ты сразу же предала меня. Думаю да. Верю и сейчас. Как только я разберусь с этим маленьким фокусом Итачи, — поверишь и ты. К: Откуда в тебе столько ненависти? Столько Злобы… О: …