5. Эшафот

К: … О: Не нужно на меня так смотреть. К: Я помню этот день. Прежде чем обвинять меня в предательстве, не желая даже выслушать. Помни о том, что это как раз тот день, когда вы с Нагато предали меня… О: Я же сказал тебе: если бы я знал, я бы не поступил с тобой так. К: …

***

«Тиа, оставь эту затею. Слишком опасно. Просто вернись домой». Голос Мэй — такой родной и тёплый, каким Тиа помнила его до того, как он стал насмешливо-холодным под чужой волей, — всплыл в голове, перекрыв гул крови в ушах. Именно так он звучал в её памяти в тот момент, когда Пэйн одной фразой подвёл черту под её деятельностью агента Киригакуре. Кавардак мыслей разрастался в настоящий хаос, рассыпаясь на сотни вопросов. Что теперь делать? Почему Конан нет рядом? Или, может, это даже к лучшему? Стоп. Откуда он узнал? Об этом не знает никто. Никто, кроме Мэй… Даже Конан не знает. Идиотка. Я даже не подумала, что меня могут раскрыть. Не продумала, что скажу. Опрометчиво. Убить его?.. Но он дорог Конан. И смогу ли я? Конан предупреждала: не бросай ему вызов. Обещала защитить от него… Бежать. Надо бежать. А потом выйти на Конан и попытаться объясниться. Она выслушает. Должна выслушать… Грубый, холодный голос вырвал её из этого беглого бреда. Солнце скрылось за горизонтом погрузив в их в сумрак. Тиа очнулась в настоящем: она стояла перед ним, под чудовищным, давящим взглядом сверху вниз. Он не дышал, не моргал; лишь полы их одинаковых плащей слегка колыхались. — Я знаю, о чём ты сейчас думаешь, — прогремел над поляной голос Пэйна. — Не советую даже шевелиться, если ты не дура. У меня есть вопросы. От ответов будет зависеть, насколько быстро и насколько безболезненно ты умрёшь. Обведённые чёрным глаза с фиолетовыми кольцами внутри хищно сузились. Ледяной ужас обдал Тию. Адреналин полоснул по венам, а ноги стали свинцовыми. — Я не… — начала было Тиа. — Не усугубляй, — Пэйн бесцеремонно перебил её. — Я не стал бы обвинять, не имея доказательств. Вопросы здесь задаю я, — последнюю фразу он произнёс уже тише. — Я член твоей организации, а не простолюдин из Амегакуре, — холодно отрезала Тиа, выдерживая его давящий взгляд своим изумрудным. — Побольше уважения. Она крутанулась резко. Рука сработала раньше мысли: клинок вырван из ножен — и косая дуга пошла в цель. Быстро. Чисто. Кендзюцу — ремесло тех, кто умеет убивать точно. Звон металла: удар на полпути встретил препятствие. Тиа даже не сразу поняла, что произошло — лезвие упёрлось в странного вида чёрный стержень. Но Пэйн стоял, как стоял. А из-за его спины выглядывает… клон? Нет, совсем не похож. Правда, волосы рыжие… и Риннеган. Он заблокировал атаку этим странным оружием. Непонятно ничерта, но шок и липкий страх заставили отпрянуть, разрывая дистанцию. Рядом с Пэйном встал долговязый силуэт — длинные рыжие волосы, пирсинги. Тиа сглотнула. Инстинкты уже не спорили — они кричали: беги. Исчезай. Противник непонятен, их двое. Оба с Риннеганом. Она почти успела собрать чакру в ногах — почти нащупала рывок. Но Пэйн забрал её внимание одним движением. Он поднял руку. Палец указал на неё… и чуть сместился — за неё. Тиа повернулась неохотно. Опасно. Нельзя выпускать его из виду. Нельзя. И всё же она повиновалась. И обомлела. В пяти метрах — ещё двое в плащах организации. Бледные лица. Пирсинги. Рыжие волосы. Те же проклятые глаза. Один — низкий, коренастый. Второй… от него ноги предательски слабели: будто кукла на нитях, лысая голова с странными «рожками», улыбка — слишком живая для марионетки и слишком мёртвая для человека. Адреналин должен был точить её, превращать в лезвие. Вместо этого страх разъедал бдительность, как яд. Она их даже не услышала, не почувствовала. Тиа застыла. И услышала за спиной голос единственной знакомой фигуры среди этих четырёх. — Ты правда веришь в то, что у тебя есть шанс? — холодный голос ударил, как железо. — Ты всё ещё жива только потому, что мне нужны ответы. Не усложняй. Не делай это болезненнее для себя, Тиа. Халлибел. Куноичи чувствовала кожей их чакру — плотную, давящую, чужую. Четверо. И каждый — чудовище с Риннеганом. От этой математики становилось тошно. И обидно до жжения: насколько же это несправедливо. Она заставила плечи опуститься — будто расслабилась. Будто. Не теряя бдительности, повернулась к тому, кто здесь был центром по праву силы. — Конан говорила, что ты невообразимо силён… — Халлибел чуть поправила плащ, а второй рукой крепче сжала рукоять меча. — И это твоя сила? Стоять за спинами последователей? План был отчаянный: задеть самолюбие, вытянуть его на один на один. Но надежда таяла под его взглядом — тяжёлым и пустым, как приговор. Совесть? На неё тут не ставят. В какой-то момент тишина стала такой плотной, что она различила, как ветер хлопает плащами у каждого из них. И краем глаза поймала движение справа: где-то вдали, в чаще… там кто-то был. — Конан, — произнёс лидер организации. — Какую роль она играет в твоём предательстве? Тиа вздрогнула всем телом. Конан говорила о нём как о брате. Как о самом дорогом человеке. Как он вообще может подозревать её?! За спиной — резкое движение. Слишком близко. Слишком вовремя. Тиа поняла: она молчала слишком долго. — Что ж. Я сам спрошу, — отрезал Пэйн. Она ушла с линии удара, ускользая от шипящих чёрных прутьев, чувствуя, как тело выкладывается до предела. Пэйн стоял и смотрел, а трое его последователей атаковали в тайдзюцу. Их работа была феноменальной. Да, возможно — база, но исполнение… как механизм: синхрон, ни одной лишней доли секунды, ни одного столкновения плечом. Обычная тактика против нескольких — заставить их мешать друг другу, путаться под ногами, ломать ритм — здесь просто не существовала. Халлибел металась молнией, скользила кошкой, находила окна для ударов, которые нормальный человек не успел бы даже увидеть — не то что среагировать. Но эти… умудрялись контратаковать. Уходили. Перекрывали траектории так, будто заранее знали, где будет клинок. Ясно. Похоже, у Риннегана нет слепых зон. Тиа поймала удар ногой толстяка на лезвие, приняла силу, рывок, разрыв дистанции. Они пытаются ранить и схватить. Этим оружием. Без техник, без фокусов — будто нарочно играют… Скрывают карты? — тревожно стучало в голове у Тии, пока она на ходу заряжала Тибурон жёлтой энергией. Она собралась в одно движение и навела клинок на ближайшего. — Ола Азул! Жёлтая энергия сорвалась с лезвия выстрелом. Плащ рвануло отдачей. Тиа прищурилась — ресницы опустились, и на губах мелькнула жёсткая ухмылка. Толстяк распахнул руки и выставил перед собой прозрачный экран. Заряд врезался в щит, повис на миг — и в следующую секунду в его теле разорвалось зияющее отверстие. Волной энергии ему вырвало руку, а тяжёлое тело проскользило по земле и замерло у ног Пэйна. Пэйн даже не посмотрел вниз. Не дрогнул. Только продолжал буровить Тию взглядом — неподвижный, холодный центр. И это убило радость первой маленькой победы. Тиа приняла боевую стойку. Остались двое: долговязый, длинноволосый — и тот, что улыбается слишком неправильно. Новый план. Конан должна явиться скоро — как они договорились. Нужно просто выстоять… и тогда, возможно, всё закончится иначе.

***

Во мраке деревьев за битвой наблюдали три фигуры. Первый вжался в ствол, скрестив руки на груди. Шаринган не моргал — смотрел сквозь оранжевую спиральную маску. Второй — высокий, с огромным мечом за спиной — потирал ладони и с азартом комментировал происходящее, бросая слова Учихе. Третий держался отдельно, глубже в тени: неподвижный, скрытый мраком и воротником плаща Акацуки, он так же безотрывно следил за лунной поляной. — Подумать только… — певуче тянул Кисаме Хошигаки. — Девчонка и впрямь укротила Тибурон. Толстяк пытался остановить ниндзюцу — но ты видел, как его порвало? Тибурон преобразует чакру владельца в природную энергию. Это не то, что можно поглотить. Обито Учиха едва слышно хмыкнул. Она, безусловно, талантлива и сильна. Он не сомневался — иначе бы не вербовал её в их ряды. Он помнил её статистику: Она работала с Мэй, в элитном отряде АНБУ «Райдзин». Один-единственный провал… но зато какой. Смерть Третьего Мизукаге. Хотя фактически миссию они выполнили. Кто же знал, что капитан их отряда окажется настолько искусным в своём предательстве. И выходит, что… Идеальным шиноби. Мысль прозвучала с презрением — как плевок на сочитание этих слов. Учиха вперил оценивающий взгляд в статную спину соратника, растворённого в тени впереди, потом лениво — почти равнодушно — смерил Кисаме. Тот всё так же увлечённо бубнил себе под нос: в голосе звенела гордость за куноичи из своей деревни — за ту, что подчинила самый таинственный меч, — и едва прикрытое сожаление о том, что у Тибурона скоро снова не станет хозяина. Как бы там ни было, против Пэйна у неё нет шансов. Она даже буквально не понимает, с чем сражается. Вопрос только в том, когда Нагато перестанет играть. Самого Обито девушка пока не впечатляла. Даже когда Тиа разошлась по-настоящему и высвободила сущность легендарного оружия. Меч вырос в нечто почти размером с Самехаду у Кисаме — только у Самехады тёмная чешуя, а у этого клинка вид белого акульего клыка: гигантский, чужой, странный. Меньше всего это походило на оружие человека. Даже когда она разнесла в щепки шестирукого, Путь Асуры — мелкие пружинки и детали долетали до их укрытия. Он пытался прошить её реактивными снарядами, но водный барьер, который Тиа спроецировала мечом, поглотил этот обстрел. А когда он решил разорвать дистанцию и рванул на неё, неистово, она выпустила навстречу водный заряд. Она назвала его «Лагота». Он сорвался с конца клинка, принимая его форму — форму акульего зуба. Плотность этой техники была чудовищной. Шаринган Обито не узнавал этих приёмов — и не мог припомнить, чтобы хоть раз видел нечто подобное. Но Асуру разнесло так, будто по нему ударило не водой, а пушечным ядром. Даже когда она осталась один на один с Путём Людей — тем, что умеет вырывать душу, — она разобралась с ним слишком легко. Тайдзюцу этого тела было оскорбительно недостаточно против куноичи. Тиа наклонилась вперёд, будто теряя равновесие. Позвоночник выгнулся дугой. Противник повёлся — руки распахнулись к жертве. И в тот же миг её нога взмыла назад, описав дугу, невозможную для человеческого тела. На секунду она напомнила Обито атакующего скорпиона. Пятка врубилась в лицо Нингендо сверху вниз — резко, сухо, с глухим хрустом. А затем Тибурон довершил дело, превращая дезориентированного противника в фарш. И всё же за то время, что они сражались, ей пришлось применить слишком много — показать слишком много. Она пропускала некоторые удары. И это не прошло бесследно. — Кажется, остался только ты, — выдохнула растрёпанная Тиа, опираясь на вогнанный в землю чудовищный меч. — Но… мне нужен не ты. А он. Учиха Мадара. Обито оскалился под маской, наслаждаясь её жаждой мести. Месть убьёт её. Он любил это — странное удовольствие: наблюдать, как те, кто жаждет отомстить ему, становятся жертвами собственного безрассудства. В их глазах проступали обречённость, слом веры, ужас… а потом он лишал их жизни. Сценарий, по которому пошла Тиа Халлибел. Тендо смотрел на неё всё так же безучастно. А Тиа демонстративно сорвала с себя разорванный плащ с красными облаками, оставшись в своём белом, свободном наряде. Такой Обито помнил её со времён Кровавого Тумана. — Он… должен волновать тебя меньше всего сейчас, — холодно отрезал Пэйн. — Ты дорог Конан, и я не хочу убивать тебя, — продолжала девушка низким, ледяным, спокойным голосом, направив на Пэйна меч. — Но я сделаю это, если ты не свалишь с дороги. — Это всё? — прозвучал тяжёлый голос Тендо. — Тибурон: Трезубец! Клинок в одно мгновение напитался жёлтой энергией — и та, смешавшись с водой на самом конце лезвия, сорвалась выстрелом. Мгновенно. Чудовищно мощно. Волосы и одежду девушки тряхнуло порывом, пыль взметнулась и на секунду скрыла обоих; где-то вдали легли деревья. Пэйн не шевельнулся. Струя распалась на бесчисленные капли, и на миг вокруг Пэйна проступила защитная сфера — нарисованная в воздухе водой и светом. Обито дёрнул взглядом Шарингана в сторону — и в тот же момент недалеко от Тии брызги вырезали из невидимости силуэт животного, похожего на хамелеона. Из распахнутой пасти выглядывал Путь Зверей — Чикушудо. Тиа в шоке уставилась на очередного «свежего» гостя с Риннеганом — и, пока пыль ещё держалась в воздухе, в живот ей влетела подошва. Тию согнуло пополам, рот раскрылся в немом вдохе. Нарака. Путь Ада. Эта очередная форма Пэйна вырвалась из пыли в лобовую, пока Тиа удивлялась появлению Чикушудо. Меч она не выпустила — но её прокатило кувырком по земле метров восемь, не меньше, отметил Обито. Вот и все шесть Путей Пэйна в сборе. И она всё ещё думает, что дерётся с шестью людьми… а не с одним. Тиа сплюнула кровь и поднялась, опираясь на меч. Одной рукой держала рёбра — видимо, старая травма напомнила о себе. Обито считывал её по глазам, по лицу. Сейчас она не понимала ничего: откуда взялись новые тела, почему их стало больше, что вообще происходит. Так обычно и ломаются противники Пэйна. Напряжение стало таким густым, что Обито не заметил даже, когда заткнулся Кисаме. Он только покосился на третьего спутника: тот всё так же стоял в мраке неподвижно, как вырезанная из тени статуя. Учиха снова скрестил руки на груди — уже не пряча предвкушения. Взгляд Шарингана скользнул по Халлибел. Она была на пределе. Дрожь — не от страха, от перегруза — прорывалась наружу. Холодный ночной ветер не спасал: по подбородку капал пот. Глаза метались по новым марионеткам Пэйна, — полные отчаяния. Обито ухмыльнулся и на секунду прикрыл глаза — той нарочито обречённой гримасой, которая появляется, когда конец уже виден. Лицо Тии исказилось шоком. Путь Нараки сложил печать. И за спиной Тендо, под фиолетовым сиянием — будто из самой пасти ада, — вынырнула голова божества. Втрое больше Тендо. Втрое страшнее, чем должна быть «техника». Пасть раскрылась, как врата. Фиолетовый свет втянул внутрь обезвреженные мечницей тела Пэйна. Голова жевала — спокойно, деловито — и когда пасть распахнулась снова, из неё, словно через дверь, один за другим вышло живое, невредимое трио. Теперь за спиной Тендо стояли пятеро. А Халлибел — обречённая — непроизвольно шагнула назад и опустила клинок. В её глазах страх и непонимание перегорали — и на их месте вспыхивала отчаянная ярость. Обито втянул воздух носом и прикрыл глаза, словно прислушиваясь. Чакра вокруг дрогнула тяжело, густо: Тиа каким-то образом раздавала наружу ауру, способную спорить с Пэйном. Внутри у него шевельнулся едкий интерес. Кульминация. — Не может быть! — с задором, в своей певучей манере, выдохнул Кисаме. — Неужели она настолько глубоко его освоила! Не думал, что увижу эту технику! Кисаме стянул Самехаду со спины, явно готовясь что-то предпринять. — Что ты делаешь? — лениво бросил Обито, на секунду переводя внимание на третью фигуру в тени. — Готовлюсь. Малышка Тиа идёт ва-банк — сейчас тут всё смоет к чертям. И в этом было не беспокойство — предвкушение. — Расслабься. Что бы там у неё ни было, конец ей придёт, как только выступит Тендо. Кисаме хмыкнул. — Тогда ему лучше поторопиться, — ехидно промурчал мечник и тише добавил: — Не думал я, что наш лидер обладает Риннеганом… и что их шестеро. Он посмотрел на Обито с вычурным подозрением: — Я считал, что ты со мной максимально честен, Мадара. Обито промолчал. Кисаме был доверенным лицом — и Обито не так давно открылся ему, чётко поняв, что это за человек. Болезненно кольнула мысль: такому, как Хошигаки, он, возможно, доверяет больше, чем Нагато… больше, чем Конан. Конан… Челюсти сжались сами собой. Одна только мысль о её появлении — и пульс уже ускоряется. Злость на себя — чистая, липкая. Мысли оборвались. Всё вокруг вдруг потянуло водой. Потоки собирались со всех сторон и стекались к Халлибел. Она поднималась на водяной платформе выше и выше, держа меч над головой остриём вверх. В её ясных изумрудных глазах проступила хищная ярость — настоящая. Слипшиеся жёлтые волосы извивались, будто она уже стояла внутри водяной толщи. Над ней закручивалась спираль. С каждой секундой — больше, тяжелее. Из «жабр» на мече рвалась вода, наполняя и затягивая технику в воронку. Глаза Обито расширились. Объём воды над и вокруг Тии был не «техникой» — почти стихией. Поляну забил гул, будто океан поднялся на сушу и дышит в лицо. Ему казалось, что глаза Тии светятся. И он видел, как дорого ей это даётся. Её сильнейшая способность? Между тем над ними уже висел целый океан. Кисаме хохотал, как безумный, и сквозь рёв воды пробивалось: — Да! Настоящая сила Тибурона! Давно потерянная! Это просто невероятно! Обито смотрел на эту водную массу без восторга — скорее с холодной оценкой, прикидывая, что останется от ландшафта, когда она рухнет. Вода медленно стягивалась в спираль, уплотняясь, превращаясь в торнадо. А Пэйн? Тендо. Тело Яхико. Главный из шести. «Сфера Бога». Он наконец сделал ленивый шаг вперёд. Пятеро остальных растворились в белых клубах дыма — отозванные обратным призывом. Лицо Тендо оставалось безучастным. Шаринган считывал движения губ. Пэйн сказал: — Сейчас ты познаешь истинную силу боли. Шаринган скользнул по пухлым губам Тии. Она сказала лишь одно слово. Кажется: — Каскэйда. Рука с мечом ушла вниз — и в ту же секунду водный массив, провернувшись в чудовищное торнадо, врубился в землю с таким грохотом, что почва под ногами тройки пошла трещинами. В их сторону рванул водный вал — не волна, а цунами. Потом — взрыв. Вода будто ударилась о невидимую стену… и эта стена начала выдавливать апокалипсис обратно, отталкивая его прочь. Всё вокруг заливало не дождём — водопадами. Внутри у Обито шевельнулся азарт. Техники — монстроподобные. От напряжения по коже поползли мурашки. Он понял, чем ответил Пэйн. «Дланью Божества». Шинра Тенсэй. Гравитационная аномалия, которая отталкивает всё на своём пути — абсолютно всё. Он видел её не раз, но сейчас мощь поражала. Техника Тии просто сделала границу видимой: вода, ломаясь чудовищными потоками, ушла от них прочь и затопила всё на многие километры вокруг.

***

«Даже не думай об этом, Тиа. Его сила — за гранью твоего воображения». Прости меня… цветочек. Тиа парила на водной платформе. Тибурон тянул руку вниз своей тяжестью — пальцы дрожали, но клинок всё равно смотрел строго в небо. Она чувствовала, как быстро меч пьёт её чакру, саму жизнь, и превращает её в воду — в тонны, в океан, в неизбежность. В этой технике она была уверена как никогда. От такого не уйти и не закрыться — не от этой силы и не от этого количества. Может быть, получится убрать настырного лидера… или хотя бы выиграть секунды. Фору. Чтобы отступить. Тиа перевела взгляд — и увидела вместо группы лишь одного. Того, кто всё время стоял неподвижно. Пэйна. Куда делись остальные, она не уловила. Но белый дым за его спиной расползался слишком красноречиво: удрали. Её накрыло коротким приливом уверенности. Они бросили лидера. Удрали. Её мощь напугала их — и это было сладко, почти опасно сладко. Эта уверенность светилась в её взгляде, когда она всматривалась в гипнотизирующие аметистовые кольца мужчины внизу. Мужчины, который дорог Конан как брат. Прости, Конан. Я разделю эту боль с тобой… Брови сошлись. Пэйн что-то проговорил одними губами — и затем вальяжно, почти театрально, выставил к ней ладонь. Слишком поздно, лидер. Она почти сняла с плеч чудовищную ношу одним выдохом: — Каскэйда… И за миг до того, как океан над ней сорвался вниз, обтекая её и ревя, она поймала ощущение — неправильное, чужое: будто невидимая волна ломает гравитацию, идёт прямо в неё. Земля от Пэйна вспахивалась навстречу. А потом её водный ад сметло. Будто в стихию ударила невидимая сила — лбом, в упор, на полном размахе. Удар снёс её. Тело выгнуло, кости заныли, мышцы рвануло болью. Вода отхлынула обратной волной — в противоположную сторону, сминая деревья и всё, что оказалось на пути. Тиа рухнула в воду и отскакивала от неё, как камешек, который они в детстве запускали от берега — считая, сколько раз он подпрыгнет, прежде чем исчезнет в глубине. Следующий удар приняло дерево. Сознание дрогнуло, но не погасло. Вода стремительно ушла из-под неё, и Тиа осталась обмякшей на кроне — будто выброшенной наверх. Соскользнула вниз. Она уловила движение впереди, проморгала глаза. Пэйн. Невредимый. Ни царапины. Ни пятна на плаще. Он шёл к ней — ровно, неотвратимо. Она попыталась подняться… не вышло. Рука не нащупала привычного Тибурона. Какой позор. Никогда не теряла его в бою. Белая форма перемазалась грязью. Ноги дрожали, стоило только попытаться встать. Её последний козырь почти полностью выжег чакру. Что это, чёрт возьми, было?! Тело ощущалось так, будто по нему прошёлся снаряд. Пэйн приближался шаг за шагом, пока не остановился в десяти метрах. Тиа судорожно дышала, пытаясь встретить его на ногах — тщетно. Только на коленях, в грязи. Досада переполняла. Его надменный, пугающий взгляд из-под высокого воротника теперь по-настоящему внушал страх. Я смертельно недооценила его. Неужели это всё? Неужели вся моя сила и старания стоили лишь этого? Тендо вновь поднял руку. Она успела рассмотреть его фиолетовый лак на пальцах, прежде чем её рвануло к нему словно тряпку. — Баньшо Тенин, — пробасил Пэйн, глядя на неё исподлобья. Она всхлипнула, издав протяжный стон боли. Это было чудовищно: её потащило к нему, как тряпичную куклу — она не могла пошевелить даже пальцем. Ужас в глазах. Губы разомкнулись в немом шоке. Со странным, почти потусторонним звуком из рукава его свободной руки показался знакомый чёрный стержень. Ей показалось, что время замедлилось. Она успела рассмотреть бледную кожу, эти странные пирсинги — и аметистовый блеск беспощадных глаз. Он замахнулся. Она зажмурилась. Острая боль под ключицей — резкая, как выстрел. Её прошило насквозь — под лопаткой распылило кровь. Сквозное ранение. Тиа вскрикнула. Тёплая кровь потекла по коже, впитываясь в белую, запачканную ткань. И тут же её истошный вопль оборвался сдавленным всхлипом. Вторая рука Пэйна без церемоний сомкнулась на её горле — и в следующий миг мир перевернулся. Он с силой впечатал её в землю, себе под ноги. Халлибел закашлялась кровью — и всё равно не смогла даже дёрнуться. Остатки чакры внутри взбесились, рвались наружу, как зверь в клетке, но сил не было даже попытаться их удержать. Со стоном она второй рукой вцепилась в стержень, торчащий из груди. Он уходил в бледную длань под рукавом плаща Акацуки — и в ту же секунду по руке пришёлся пинок. Мир поплыл. Тиа отвела взгляд от холодного Риннегана над собой — к звёздам, искрящимся в чёрном небе. Картины прошлого — такие значимые, такие тёплые — вдруг встали перед глазами, сменяя друг друга с невероятной скоростью. Она чувствовала всё: и тепло тех дней, и запахи. Вот она лежит на побережье. Голова — на коленях хохочущей Мэй. Её бесконечные истории неудач с мужчинами: ей и правда не везло, но она умела превращать это в эпическую комедию. Только Мэй могла насмешить такую вечно холодную Тию — до истерического хохота. Закат. Мягкие губы. Особая помада — вкус вишни. И сладкое умиротворение, которое она дарила ей. Мэй стала частью её души. Кадры сменялись… пока не остановились на карих глазах этого холодного мужчины. Они выворачивали наизнанку, заставляли бёдра неметь — одним только его взглядом. Уверенная, собранная Тиа. Закалённая сотнями историй Мэй. Тиа, холодная к мужчинам — и, как хотелось думать, неуязвимая. Ломалась от желания. Срывалась на него — потому что не могла выносить вины и осуждения в его надменном, красивом взгляде… О, Айзен. Его огненный поцелуй — лишающий сознания. Искрящиеся звёзды над головой, на них она, выдыхая в сладких судорогах, пыталась удержать внимание, чтобы окончательно не сойти с ума. От его ласки, крепкого тела, запаха… от движений — неистовых, будто быть с ней было его жаждой, тлевшей всю жизнь. А ведь я думала ты меня ненавидишь. Чувство былой любви напомнило о себе — той же нежной болью. Конан — луч света во тьме. Тиа видела в ней зеркало: ту же боль, только спрятанную глубже и прикрытую спокойствием. Янтарные глаза — до неприличия искренние. Её холод — и эта странная, противоречивая компания, в которой они оказались рядом. После безумия Кровавого Тумана и потери Мэй Конан стала лекарством. Не лечила — обезболивала. Становилась тёплым, надёжным домом… Летний душный воздух. Внезапный ливень. Они вдвоём под деревом, под её бумажными «зонтами», и мир на минуту кажется терпимым. Конан ослабляет защиту и засыпает, разметав свои странные синие волосы по коленям Тии. И именно тогда Тиа впервые ясно осознаёт: месть возможна. Рядом — враг. Вот он шанс. Но вместо клинка находятся только пальцы, которые медленно проходят сквозь нежные пряди. И приходит другое понимание — страшнее мести: она хочет защитить её. Не убить. Запах кожи. Сбивчивое дыхание — в момент, когда Конан наконец являет себя настоящей. И тепло объятий, настойчивое, упрямое, накрывает тёплой пеленой, неизбежного удовольствия… Взгляд возвращается к холодным звёздам — над рыжей макушкой Пэйна. И падает в его морозный взгляд. Только теперь не было холодно. Не было больно. И ничуть не было страшно.

***

— Идём, — глухо бросил Тоби соратникам и двинулся в сторону поляны, залитой лунным светом. Пора получить желанные ответы. — Зря тратишь время, — остановил его Кисаме, прежде чем тот успел сделать шаг. — Её выковали как мечника Скрытого Тумана. Её не сломать. В сознании Обито провернулось что-то тёмное, иронично-садистское. Вызов? Он чуть повернул маску к высокому напарнику, стоявшему столбом в тени. — Вот и выясним, Кисаме, — едко прозвучал голос из-под спирали. Сломать можно любого. Каждого. Нужно просто подобрать точку. Точку давления. — Я пас, — буркнул Кисаме. — Неинтересно смотреть на её казнь. Жалко терять такой актив. Обито хмыкнул. — Мне достаточно одного мечника. И главное — ему я могу доверять, — последнюю фразу он произнёс намеренно жёстко. Кисаме хихикнул, подняв ладони в шутливой капитуляции: — Воу-воу, лидер. Полегче. Надеюсь, меня не ждёт такая же судьба… — потом лицо стало серьёзнее. — Моя лояльность не должна вызывать вопросов, Учиха Мадара. Ведь это я вскрыл крота. Обито отвернулся снисходительно и поравнялся с молчащим спутником. Связи нукенина Киригакуре с преступным подпольем страны воды, действительно работали. «Уши» были даже у стен резеденции Мизукаге. — Угу. Что ж… как хочешь, — бросил он мечнику. Кисаме растворился в ночном лесу. А фигура, оставшаяся рядом, без просьб двинулась вперёд — к Пэйну и Тие. Обито пошёл чуть позади, с мрачным предвкушением, которое грело сильнее любой мести. Чем ближе они подходили, тем более душераздирающее зрелище открывалось им. Некогда гордая Тиа лежала на траве, перепачканной кровью и грязью. Она была вся избитая, окровавленная. Пэйн стоял над ней, пригвоздив её к земле чёрным штырем Куройбо. — Пэйн. Я же сказал тебе, что её нужно взять живой. Она еле дышит, — лениво бросил Обито, глядя на бледное лицо Тендо, забрызганное её кровью. — Она проживёт достаточно долго, чтобы ответить на твои вопросы, Мадара, — холодно ответил Пэйн. Девушка медленно повернула голову к ним — и, увидев Мадару, её затуманенный взгляд обрёл ясность. — Ты… — выдавила Халлибел. Обито присел напротив, почти по-домашнему, и в его голосе зазвучала язвительность, тонкая, как лезвие: — Ты разбиваешь мне сердце, милая. Я дал тебе шанс выжить — а ты плюнула мне в лицо. Решила, что предать Акацуки — хорошая идея. Не расскажешь почему? В голове Тии вспыхнуло прошлое — резким кадром. Она, едва держась на ногах, прощупывает пульс Мэй, которую только что отправила в крепкий нокаут. Вокруг валяются поверженные АНБУ Тумана. И странная, почти виноватая радость: как сложно драться так, чтобы не убить, когда та, кто стала тебе сестрой, бьёт без сдержанности. К счастью, вместе с былым задором у Мэй притупилась и боевая смекалка. А потом — невыносимая тяжесть в мышцах. Сил уйти уже нет. Тиа почти заваливается на спину… и упирается во что-то мягкое и тёплое. Ноги. Чьи-то ноги. Она поднимает голову, крепче перехватывает меч — и видит оранжевую маску. Он унёс её с поля боя на руках. После того как она приняла предложение вступить в Акацуки. Идти было некуда: раны слишком серьёзные, а внутри — капитуляция перед смертью. Тогда он звучал почти как спаситель… Реальность вернулась, как удар. Тиа сжала челюсти, сморщилась: — Пошёл ты! — выплюнула она — и тут же вскрикнула: Тендо медленно надавил на стержень. Обито поднял ладонь, остановив его движением. Молчал — смотрел на Тию, пока её взгляд не собрался и не вернулся к нему. — Почему, Тиа? — голос был надменный и ледяной. — Почему ты решила бросить вызов мне? Ты сказала ему, что тебе нужен я. — Ты знаешь почему. Перестань строить из себя клоуна, — прошипела она, прожигая его взглядом, из которого медленно уходила жизнь. — Я знаю. Это всё сделал ты: Ягура, Мэй, Кровавый Туман… моя вербовка в Акацуки. Обито хмыкнул под маской. Выждал — ровно столько, чтобы это прозвучало как снисхождение. — Да. Ты права. — Он пожал плечами. — Сопутствующий ущерб. Я считал, что ты получила шанс выйти сухой из воды. Но ты, конечно, так не считаешь… — Циничный ублюдок. Ты отнял у меня всё. — Я понимаю. Тебе рассказала Мэй. Должно быть, нашла с тобой контакт. Моё упущение: нужно было убить её, когда был шанс, — Обито потёр край маски. — А теперь смотри, к чему это всё привело. — Что ты с ней сделал? Гендзюцу? — хрипло спросила Халлибел. Обито почувствовал, как где-то на дне сознания шевельнулось что-то, похожее на жалость, — и тут же раздавил это, как насекомое. Он наклонился ближе. Пальцы без церемоний подняли её подбородок, сжали щёки — заставляя смотреть. — О… я многое с ней делал, — прошептал он. — У вас похожие глаза. И цвет, и сила. Вы были… сладкой парой. Я почти проникся вашей драмой. — Сука… — выдохнула Тиа, вырываясь из его пальцев. Тут же исказилась болью: стержень напомнил о себе. Обито не изменился в лице — за маской это было особенно удобно. — Давай без игр, — сказал он мягко, почти ласково. — Скажи, что Мэй попросила тебя сделать. И как давно ты шпионишь? — Ничего ты не получишь, Мадара… — прорычала она, собирая остатки гордости в один взгляд. — Просто покончи с этим. Обито потёр край маски, словно подбородок, — задумчиво. Жалость снова кольнула — непрошено. Глубоко, в подкорке. Он уважал её. И, как бы ни бесился от этого, где-то даже жалел. Может, поэтому тогда, в Кири, когда её «восстание» захлебнулось, он не дал ей умереть. Он ведь знал: её бы просто казнили. Вопросы, на которые стоило бы дать себе честный ответ. И наконец заткнуть их внутри. Ему нравилось, что она рядом с Конан: они сработались. Они даже поймали Пятихвостого. Он привык к ней — как привыкают к полезной детали механизма. Кисаме прав: вместо инициации она получила эшафот. Но такова реальность. Её не переписать. — Хм… ожидаемо, — сказал он с нарочитой скукой. — Значит, ты даёшь мне повод снова заглянуть к Мизукаге. Её глаза расширились. Челюсть напряглась. Хорошо. — Я знаю там каждый угол, — продолжил он буднично. — Это будет нетрудно. Она дёрнулась — и тут же обмякла под тяжёлым взглядом Пэйна. Ни сил. Ни чакры. Даже на упрямство. Тиа вцепилась взглядом в прорезь маски. Тишина. Только её сбитое дыхание. — Никто даже не узнает, что случилось с госпожой Пятой, — ровно сказал Обито, тем самым тоном, каким говорят о погоде. — Когда она «подписывала» тебя на это, она должна была понимать, чем для тебя всё кончится. Он чуть наклонил голову. — И должна была понимать, что я приду за ней. Но сначала… Пауза — и он смотрит, как в её глазах медленно тухнет гордый огонь. — …Сначала я спрошу у самой Конан, какую роль она играет в твоём предательстве. Она явится совсем скоро. А потом — загляну и к Мэй. Под маской взгляд сузился. Обито выпрямился и посмотрел на Пэйна. Тот ответил ледяной, строгой неподвижностью. Глаза Тии заметались. Обито ухмыльнулся, вспомнив Кисаме: «не сломать». — С Конан я сам разберусь, — отрезал Пэйн. Обито закатил глаза, выдохнул разочарованно — и вдруг поймал мысль. Не озарение. Не вспышка. Скорее — тонкая нить в темноте, которую чувствуешь пальцами. Хм. Давайка сыграем эту маленькую сценку, Нагато. — Конечно, разберёшься, — холодно пророкотал Мадара. — Если она с ней заодно — я на это и рассчитываю. По лицу Тии было видно: услышал не только Нагато. Отлично. — Меня она бы не предала, — Пэйн не моргнул. Голос был тяжёлым, как свинец. — Предать тебя — значит предать и меня. — Да? Посмотри на неё, Пэйн. Внимательно, — Обито указал на Тию. Та вздрогнула. — Стоило мне назвать Конан — и она тут же… — Постой! — хрипло оборвала Тиа. Она закашлялась. Лицо перекосило, с края губ потянулась кровь, а из уголка глаз сорвалась бесцветная слеза. — Я… она… она не знает ничего. Не знает… Дышала она тяжело, рвано, будто каждое слово стоило ей ещё одного глотка жизни. Обито снова присел напротив. Маска почти коснулась её лица. Сработало. Раскололась. — Я должен в это поверить? — скептически спросил Тоби. Тиа коротко кивнула. — Дай мне больше, Халлибел, — Обито развёл ладони почти театрально. Тиа зажмурилась — и всё-таки посмотрела прямо в прорезь маски, будто правду нужно бросать именно туда: в темноту, где не видно лица. — Я расскажу всё. Только… дай мне слово. — Торг неуместен, Тиа. Ты не в том положении, — ровно отрезал Обито. Её взгляд менялся: дерзость истончалась, оставляя одну сухую, отчаянную просьбу. Изумруд под золотистыми ресницами дрогнул. — Пожалуйста… просто выслушай. Обито прикусил губу и молча позволил ей говорить. Внутри снова потянуло тем самым — неприятным, скорбным. Он ненавидел это чувство. — Мэй… это не её вина… — Тиа заговорила на выдохе, обречённо. — Она приказывала мне оставить это и вернуться. А я… я хотела лишь отомстить тебе. Я проигнорировала её просьбу — только чтобы убить тебя. Обито ухмыльнулся под маской. И всё же… он ей верил. Не потому что жалел — жалость он выжигал в себе сразу. Просто чувствовал: она не прикрывает Теруми. Она цепляется за то, что действительно важно. — И что же я должен для тебя сделать, Тиа? — спросил он с ленивым, почти любопытным интересом. — Обещай… — она сглотнула. — Обещай, что вы не тронете Конан. Она не знает ничего… И Мэй… это не её вина. Обито на мгновение задержал дыхание. Любопытно. — Если ты действовала против Акацуки — почему так печёшься о судьбе Конан? Тиа запнулась и опустила взгляд, словно искала ответ где-то в земле. Когда подняла глаза снова, в них стояло мокрое — но не истерика: то, что приходит только на пределе. — Она… она стала мне домом, — прошептала куноичи. — Я не хочу причинять ей боль. Она и так полна ею. Обито молча смотрел. В голове шевельнулись вещи, в которые трудно было поверить. Они так сблизились? — Вот как… — протянул он. — Хочешь сказать, ты привязалась к ней? — Она хороший человек, — выдохнула Тиа. — Я бы не причинила ей вреда. И поэтому… пожалуйста, Мадара. Закончи со мной. Убей меня. Я не хочу видеть её боль из-за моего предательства. Любопытно. Если она уверена, что Конан будет страдать, значит это уже не просто работа в паре. Это — связь. Её слова проходили по нему, как наждаком по нервам. Слишком лично. Слишком открыто. Так не лгут, когда пытаются спасти себя. Обито взглянул на Тендо. Тот смотрел на Тию не как судья — а с растерянным, почти человеческим интересом. Обито и сам не заметил, как замолчал. Его вернул голос Тии — хриплый, но упрямый. Она смотрела на него с откровенной мольбой: — Ты выиграл, Мадара. Закончи всё на мне. Нет никакой работы Киригакуре против Акацуки… есть лишь моя неудавшаяся вендетта, которая поставила под удар единственных дорогих мне людей. Позволь мне одной понести ответственность. Прошу тебя — как шиноби. Обито удержал на ней пристальный взгляд. Внутри что-то неприятно разливалось ядом. От её прежней непоколебимости не осталось и следа — только усталость, страх и просьба. Когда она не кипит гневом, её взгляд даже… мягкий. Но назад не повернуть. Возможно, выйди она на него раньше — нашёлся бы компромисс. Сейчас же… слишком поздно. Потому что оставалось ещё кое-что. Кое-что важное. Он кивнул ей и поднялся. — Мне правда жаль, что всё вышло именно так, — слова дались непривычно тяжело. Она отдала всё. И у него не было желания истязать её — или продолжать игру с её угасающей жизнью. Даже мысль о том, что это звучит как слабость по его же собственным меркам, не остановила его. Он уважал её прямоту. Её признание поражения. Её боль. И мотив — как бы ни было противно признавать. Обито повернулся к фигуре, что всё это время стояла к ним спиной, скрытая мраком. Глаза сузились. Ну что же. А теперь — проверим тебя. — Айзен, — меланхолично отчеканил Обито. — Убей её. Глаза Тии расширялись по мере того, как к ней приближалась третья фигура — та, что составляла компанию Пэйну и Мадаре. — Айзен?.. — вырвалось почти беззвучно. Рот приоткрылся в немом шоке. Слёзы — редкие, тяжёлые — проступили по щекам. Изумрудные глаза вспыхнули в лунном свете, отражая влажный блеск. — Ты всегда была номером один по поиску передряги, Тиа, — наконец произнёс тот, кто молчал до сих пор. Она не могла поверить. Этот голос, неуловимо сладкий. Под расстёгнутым плащом Акацуки, из-под высокого воротника, на неё смотрели карие глаза — до боли знакомые. Он был всё так же красив. Волосы, уложенные назад, ловили ветер; у лица качались редкие пряди. Не хватало только одного — той едва заметной надменной ухмылки, которая обычно шла следом за его голосом, мрачным подчерком. Тиа закашлялась — и на миг забыла, что прибита к земле и истекает кровью. Она смотрела на того, с кем когда-то любила слишком страстно, чтобы это прошло бесследно. Вместо вкуса крови — вкус его поцелуя. Вместо холода сырой земли — память о горячих объятиях. Жестокая игра Мадары или чудовищное стечение обстоятельств? Вряд ли он мог знать, насколько мы были близки. Никто не знал… кроме нас двоих. Мэй — и теперь ещё Конан. И вот он — в этом же проклятом плаще — вытягивает из ножен легендарную катану, чтобы исполнить приказ того, кто уничтожил её жизнь. Что-то в ней надломилось окончательно. Это было настолько нелепо жестоко, что становилось почти смешно — как будто мир решил добить не болью, а издёвкой. Тиа всхлипнула и улыбнулась. Закрыла глаза — и по остывающей коже потекли слёзы, обжигающие. Она чувствовала, как он медленно нависает над ней.

***

      Обито сузил взгляд и смотрел ему в спину — тому, кому только что отдал приказ. Он знал его слишком хорошо. Айзен Соуске. Легендарный фантом Скрытого Тумана. О нём хватало шёпота и отчётов. От Мэй. От Кисаме. И главное — факт, который не требовал доказательств: Айзен был сенсеем Тии. Почти ровесник — но не по весу. Хитёр. Расчётлив. Умён как дьявол. И никогда не делает шаг без цели. Одного послужного списка и легенд было достаточно, чтобы считать его опасным. Неуправляемым. И раз он вышел на них сам — значит, ему нужно что-то конкретное. Обито почти видел его намерение: вытащить Тию. Почти — но не до конца. Может, они с Мэй всё ещё в одной упряжке. Может, это игра шире. И меньше всего Обито хотел тратить время на чужие мотивы. Доверять Айзену — смертельно глупо. Поэтому сегодня к эшафоту подводят не только Тию. Подводят и его. Он бросил взгляд на Тендо. Тот смотрел так же — спокойно, испытывающе. Значит, понимает. Тот предал Туман: руками Тии и Мэй убил Третьего Мизукаге. Вступил в Корень АНБУ Конохи — и когда война с Кумо не случилась, ушёл от Данзо живым. Им с Нагато он сказал, что вышел на них с помощью Орочимару. Орочимару, чей приговор уже давным-давно пылится в числе целей организации. А главную цель — уничтожить Скрытое Облако — он так и не реализовал. Значит, попробует реализовать её чужими руками. Акацуки — не инструмент Айзена. Неприемлемо. И раздражает. Айзен стоял над Тией и держал катану поднятой. Лезвие дышало фиолетовым светом — мягко, опасно. Тиа лежала с закрытыми глазами, как лань, которая уже знает: круг сомкнулся. Чакра в клинке вспыхнула — ярче, злее — перед самым ударом. И вдруг… погасла. Айзен стиснул зубы и медленно опустил катану. На долю секунды в его уверенности появилась трещина — болезненная, предательская. Обито понял всё сразу. Он только что предал собственный миф. Тиа — его слабое место. Значит, проверку он не прошёл. Обито быстро посмотрел на Пэйна. Тот ответил тем же молчаливым взглядом. Они поняли одинаково. Приговор подписан. Раздался звук — мягкий шелест бумаги, как шорох крыльев. В паре шагов стояла Конан. Оригами само собиралось у неё на пальцах, но она на это не смотрела. Глаза — широко раскрытые, пустые от шока — были направлены на Тию. Она не шагнула. Не смогла. Оцепенела так, как цепенеют люди, которые поняли всё — и слишком поздно. В голове у Обито щёлкнуло. Пазл сложился без остатка. И в ту же секунду внутри стало мерзко — до желчи. Одного взгляда хватило, чтобы увидеть не сцену. Трагедию целиком. Он помнил глаза Конан в день смерти Яхико. И сейчас видел то же самое. Такой взгляд делает больно даже тем, кто давно считает себя выше боли. Между Конан и Тией было больше, чем «привязанность». А он и Нагато уничтожили это своими руками — аккуратно, методично, как умеют те, кто уверен в правоте. Растоптали Конан — и даже не сразу заметили. Ему захотелось провалиться в Камуи и исчезнуть отсюда как можно быстрее. Не чувствовать её боль. Не позволять ей влиять. Не слышать в себе вину — ту, которой без неё не было бы никогда. Он был уверен: поступил правильно, устранив шпиона. Но рядом с Конан эта уверенность шла трещинами. И это бесило. И это болело. Как? Когда? Почему именно с ней? Почему её эмоции режут его так, будто у них есть право? Вспомнился день, когда он впервые ощутил это странное — чужое чувство. Её первый визит в его Киригакуре.

***

      Он помнил, как будоражил кровь сам факт её приезда. К тому времени он уже натянул свою паутину власти над захваченной деревней — тонкую, невидимую, но тугую. Конан должна была явиться, чтобы подписать договор о сотрудничестве между Аме и Кири. Увидев её — холодную красоту, ровную осанку, взгляд, — он так и не нашёл решимости показаться ей лично. После Камуи и истории с Ягурой ему было тяжело видеть её. Слишком желанная. Слишком… трудно — после того, что он сделал. Наматывая отращённую, как у Мадары, гриву на кулак, он решил встретить её иначе. Показать незримую власть. Чтобы она помнила об их с Нагато положении. О её долге. Он помнил её ужас от спектакля с Масками. Помнил, как она искала его глазами среди мрака и множества колонн — будто пыталась выдернуть из темноты того, кто дёргает нити. Помнил, как едва не выдал себя, когда Мэй вдруг позволила себе лишнее рядом с Конан — слишком дерзко, слишком легко. Тогда он ощутил это: извращённое удовольствие… и ревность. Он помнил, как стоял у постели Конан, пока та мерно дышала во сне, и ловил себя на том, что просто смотрит. Наслаждается тем, что она существует так близко. И как едва успел исчезнуть, когда она вскочила, разбуженная кошмаром. Интересно, что ей снилось? В ту же ночь он вызвал Мэй. И этот разговор он помнил так же до сих пор. — Я сказал тебе быть с ней любезной, а не слизывать её помаду, — Обито стоял в своих покоях, упершись плечом в колонну. Мэй Теруми ответила ехидной улыбкой. — Она чертовски привлекательна. И выглядит такой печальной… кажется, я не устояла, — Мэй подошла ближе, будто проверяя его терпение. — А что ты так взвился? Обито раздражённо отстранил её руку. — И что? Не вышло? — спросил он сухо. — Сначала казалось, всё будет нормально. Но потом… она не может дать своим чувствам волю, — ответила Мэй, рассматривая его «плывущим» взглядом. — Да и к чему ты спрашиваешь? Ты же был там. Всё видел. Почему не присоединился? Она хохотнула — игриво, слишком беззаботно. Обито ощутил жар под маской — и почти сразу злость. — Прекрати флиртовать со мной, — бросил он холодно. Мэй не прекратила. Лишь удивлённо подняла бровь. — В чём дело? Ты больше меня не хочешь? — промурлыкала она и, слишком привычно, слишком уверенно, скользнула руками под его кимоно. Тёплые пальцы опустились по коже живота к поясу, расстёгивая его. Она медленно опускалась на колени. Обито ощутил, как внизу наливается кровь — но вместо ответа пришло другое: раздражение, ярость. Его ладонь сомкнулась на тонкой шее Теруми. На миг мелькнула мысль — короткая, чёрная — прикончить. Он стиснул сильнее, резко — так, что её елевидный хвост волос крутанулся в воздухе. Запах Мэй окружил его, слишком приятный. В зелёных радужках вспыхнул страх — и вместе с ним что-то настоящее. Тёплое. Предательское. Глубоко в груди. Он ослабил хватку. И тогда его осенило — неприятно, поздно. Он подчинил её Шаринганом. Она приняла его за союзника. А со временем начала желать — всерьёз. Он списывал это на подчинение. Пользовался — и называл фальшью, чтобы не видеть грязь. Пользовался её телом, теплом, даже тем, что она принимала за любовь. Но стоило появиться Конан — и он увидел: Мэй чувствует и хочет даже сквозь гендзюцу. Значит, там не пустота. Значит, не одна лишь «команда». И если не запрещено — значит разрешено. Мерзко. Он решил это закончить. — Я сказал: прекратить. Потом, цыкнув, включил Шаринган и поймал её взгляд — без усилия, как привычку. — Ты больше не желаешь меня. Огонь в Мэй погас мгновенно. Послушание осталось — а желание исчезло, будто свечу затушили пальцами. И это должно было успокоить. Не успокоило. Он столько раз убеждал себя, что «переключился», что стал неуязвимым… но стоило явиться Конан — и всё рухнуло. Все остальные вдруг стали бледными. Неинтересными. Старая рана не затянулась. Она просто гноилась — всё это время. Он наклонился к Мэй и прорычал ей в ухо: — Не вздумай больше прикасаться к ней так. — Как пожелаешь, — лениво отозвалась Теруми. — Завтра на рассвете она уедет. К утру документы должны быть готовы. Ягура подпишет всё. — Да… — И ещё. Мятежники. Тиа Халлибел… — он сделал короткую паузу. — Ты нашла её? По глазам Мэй прошла тень боли — глубокой, настоящей. Обито уловил это и подошёл ближе. — Нет. Она исчезла, — тихо сказала Теруми. — Пора накрыть базу, которую нам недавно выдали пленники. Уверена, она там. С мятежниками. Он поддел её подбородок и повернул лицо к себе, всматриваясь из прорези маски прямо в зелёные радужки — с тем холодным любопытством, которым проверяют трещины. Сломанная девчонка. Чувствует — даже под гендзюцу. Мэй поклонилась, оставила папку и пошла к двери. На пороге остановилась, откинула гриву и посмотрела на него: — Ты сегодня выглядишь замечательно, Мадара-кун. Обито раздражённо закатил глаза под маской. Её чувства пробивались сквозь гендзюцу с пугающей силой — и он начинал верить, что однажды может потерять над ней контроль. Мэй исчезла в проёме. За дверью её ждал подчинённый — Обито было всё равно, кто. Он только отчётливо услышал, как она пригрозила убить его, если тот ещё раз пошутит про опоздание. На следующий день Обито позволил Конан увидеть себя напоследок — издали. Или позволил это себе. Сложно сказать. Но одно он понял точно: странные чувства никуда не делись. Наоборот. Стали острее.

***

Боль… Боль, шок и ужас — и в следующий миг на лице Конан уже стояла отрешённая ярость. Один миг. Ровно столько ей понадобилось, чтобы оказаться между ними — над Тией. Обито и Айзен инстинктивно скользнули назад. Тендо же застыл, удивлённо глядя на ближайшую соратницу. — Конан… — начал было он. Но договорить не успел. Ангел Аме протянула к нему длань. С ладони сорвались оригами — вмиг стянулись в плотный шар у груди Тендо и тут же распёрлись наружу, раздувшись в огромную сферу. Не взрыв и не режущая атака — тупой, сокрушительный удар расширением. Тендо сорвало с места: он пролетел несколько метров и, перекатившись, кубарем покатился по грязи. Обито тихо охнул под маской. В одном он теперь был уверен: это не предательство. Это просто разорванная связь. Убитое тепло. Таран жестокой реальности. Скорбь. Вот только глумиться — или хотя бы тихо злорадствовать — не вышло. Вышло лишь смотреть и исследовать глубину собственной боли, пока Конан рухнула рядом со стонущей Тией. Её тонкие пальцы судорожно метались: по Куройбо Пэйна, по груди Тии, по её лицу — осторожно, бережно, будто можно было нащупать там жизнь и удержать. Она пачкалась кровью снова и снова. Слёз и крика не было. Только белая, как мел, кожа. Ужас в глазах. И движения — рваные, быстрые — в которых уже читалось понимание: ничего не сделать. — Конан… Конан, остановись, — выдохнула Тиа, сжав её ладонь так, будто этим можно удержать мир. Глаза у неё гасли, но она цеплялась — за янтарь, за дыхание, за сам факт, что Конан рядом. Будто воздух остался только там. — Тиа… не говори… силы… береги их… всё будет хорошо, — лепетала Конан. Слова ломались, как тонкий лёд. Обито сглотнул. В горле поднялся тот самый ком — древний, безымянный, из детства. Ярость и печаль росли вместе с бессилием, которого он сам не понимал. Конан держалась. Не позволяла слабости выйти наружу — не при этих взглядах: Пэйн поднимался, отряхиваясь; Айзен наблюдал; и он сам — скрытый маской Мадары… Она не могла себе позволить. Но боль всё равно рвала её на куски. — Она шпионила для Киригакуре, Конан! — прогремел голос Пэйна. — Почему ты защищаешь её?! По лицу Тендо было видно: Нагато не понимает природу чувств той, кого считал почти сестрой. Обито не осуждал. Скорее — завидовал этой железной бесчувственности. — Заткнись… Что за чушь?! — сорвалась Конан дрожащим голосом, даже не повернувшись. У Тии дрогнули ресницы. Вспыхнули слёзы — не от страха, от любви, от боли, от того, что уже поздно. — Конан… достаточно, — выдохнула она и едва коснулась её лица, как благословения. — Это правда. Конан тряхнула головой, будто отгоняя наваждение. — Но я клянусь тебе… в последний раз… я бы не принесла тебе вреда. Ты и вправду… стала для меня… Фокус у Тии расплывался. Слова цеплялись за жизнь, как за край обрыва. — Нет! Тиа, не оставляй меня… — выдохнула Конан, и в голосе впервые треснула струна. Невозмутимость разломалась. Слёзы сорвались, покатились, закапали с подбородка; волосы спрятали лицо, но не могли спрятать рыдание. — Это я… я участвовала… Захват Кири… Я лишила тебя всего! Это моя вина! Я собиралась признаться… Прости… слышишь? Прости… Я просто… я не могла… Прости меня, Тиа… Это моя вина! Взгляд Тии вдруг снова собрался в янтаре. И она — вопреки крови, боли, смерти — улыбнулась. Тепло. По-домашнему. — Цветочек… Я знаю. И давно знала… — вдох дался едва-едва. — И давно тебя простила. Я вижу тебя сейчас… Этого достаточно… Последний выдох вышел слишком тихо — как воздух, который просто перестал держаться внутри. Пальцы Тии ещё секунду цеплялись за рукав Конан — и вдруг стали тяжёлыми, чужими. Ладонь медленно соскользнула по запястью — липко от крови — и упала ей на грудь без силы, как упавший лепесток. Тело Тии обмякло на руках содрогающейся Конан. Обито зажмурился под маской и стиснул челюсти до боли. Потом медленно повернулся на голос — гипнотически ровный, вальяжный, будто здесь не пахло кровью. — Конан… верно? — произнёс Айзен спокойно. — Тиа и правда была вам так дорога? Конан повернулась к нему. Луна резанула по лицу, янтарь её глаз скользнул по Обито — и тот ощутил в груди короткое, злое волнение. Потом взгляд Конан намертво встал на источнике голоса. Она выглядела измученной — и всё же держалась на одной только воле: маска спокойствия, тяжёлый оценивающий взгляд из-под приопущенных век, потёкшая тушь и кровавые следы пальцев Тии на скуле. — Полагаю, Айзен? — спросила она голосом, в котором уже не осталось тепла, бережно перекладывая голову Тии с колен на мокрую траву. Свист разрезал воздух — бумажные ножи сорвались в полёт ещё до того, как Конан выпрямилась. Айзен не дрогнул: одним движением рассёк их катаной и, не меняя выражения лица, направил рукоять на неё — словно призывал остановиться. Обито пустил в ход Шаринган, с любопытством наблюдая за тем, как срабатывает техника Айзена. Это был не призыв к чему либо, это была атака.

***

Конан закусила губу, давя скорбь, чтобы та не вырвалась наружу. Она смерила фигуру Мадары — и в сердце отозвалось что-то тяжёлое, глубокое. Он стоял в капюшоне, как застывшая тень; даже маску не разглядеть. Скорее всего, «предателя» вскрыл он. И всё это — тоже он. Его почерк. А рядом — другой. Тот, кто заговорил с ней. Красивый. Статный. Плащ Акацуки на нём смотрелся чужеродно — как кощунство. Айзен Соуске. Тот, кто принёс Тие столько боли. Зачем он здесь? Чтобы участвовать в грязной, ничтожной казни Тии. Её Тии. Той, кого она обещала защитить — и не смогла. Она всматривалась в разрез его карих глаз, пытаясь выдрать оттуда хоть тень сожаления, хоть искру чувства. Ничего. Абсолютный покой. И тогда в Конан поднялась ярость — обжигающая, как лёд. Как он посмел заговорить со мной? Он умрёт сейчас же. Пойдёт за Тией — молить прощения… туда, куда они её отправили. Ещё тёплое тело соскользнуло с её рук на мокрую от воды и крови траву. Конан ладонью закрыла Тии веки. Её бумажные ножи сорвались почти лениво — не из расчёта, из злости. Айзен рассёк их катаной, не меняя лица. Потом развернул рукоять и протянул к ней — оплетённую изумрудной тканью, как приглашение. Как вызов. — Мне очень жаль, — почти выдохнул он холодно. Миг. Конан рванула на него, распадаясь в шикигами-форму, и ангельское крыло вытянулось в гигантское лезвие. Айзен крутанул катаной — поздно: удар разорвал его от плеча до пояса. И сразу стало ясно: что-то не так. Картинка зарябила. Мир мигнул — и Айзен оказался позади, спина к спине, невредимый, будто разреза никогда не было. Одно мерцание. Один сбой реальности. Рука поднята в странной печати. Конан моргнула — и обнаружила себя там же, рядом с Тией. Ни шага. Ни рывка. Она всё время стояла здесь… но была уверена, что пересекла несколько метров и ударила. Гендзюцу. Она закусила губу до крови — попытка сорвать иллюзию болью. Ничего. А потом на неё легло другое: мрачная сила, тяжёлая, как камень. Тело не слушалось. Бумага не слушалась. Ни шелохнуться, ни разлететься на шикигами. Под ногами — уже не трава. Чёрно-фиолетовый мрак. С глухим, потусторонним — почти величественным — грохотом вокруг сходились панели. Чёрные, гладкие, с тусклым фиолетовым свечением. Куб замыкался, как клетка. Она успела выхватить взглядом Мадару. Он нёсся к ней — будто время нарочно замедлили. Плащ развевался за спиной, как чёрное пламя, а в прорези маски горел кровавый свет Шарингана. Воздух выбило ударом сбоку. Конан выкинуло из чёрно-фиолетовой клетки — и она рухнула на мокрую, скользкую траву. Пэйн сшиб её, занял её место в ловушке, и Конан успела увидеть, как Тендо, не в силах пошевелиться, окончательно запечатывается в чёрно-фиолетовом коробе. — Секретная техника, — торжественно произнёс Айзен, напрягая руку; по коже вздулись вены. — Чёрный гроб! Изнутри ударил раскат грома — и глухой крик Тендо. Куб растворился призрачным маревом. Пэйн секунду стоял, не двигаясь, затем из него во все стороны хлынула кровь. Десятки, если не сотни стигмат, вырисовали на нём ровные линии порезов, в клочья разорвав плащ. Ещё секунда — и Пэйн, словно обесточенная марионетка, рухнул лицом вниз. Конан вскинула руку для атаки, но Айзен, перемещаясь, словно мерцая в пространстве, уже рассекал воздух катаной, занося оружие над ней. Силен… чудовищно. Тиа не преувеличивала. Тень прошуршала перед глазами — и с резким звоном знакомое чёрное лезвие Мадары приняло удар на себя. В памяти вспыхнула старая картинка: она снова на земле, не в силах защититься, а он закрывает её спиной. Он — чья защита всегда стоила слишком дорого. — «Сумеречный судья», Мэй… — прищурившись, прошептал Айзен, глядя на катану Обито — чёрную, как сам мрак. Он узнал меч бывшей подчинённой Мэй Теруми. Мадара ответил не ему — Конан: — Оставь его мне. Ты не сможешь с ним сражаться. — Мне не нужна твоя помощь, — холодно отрезала Конан. — Это не просьба, Конан. Будешь мешаться — погибнешь. Ты уже во власти его иллюзии. Айзен атаковал катаной стремительно — резко, красиво, эффективно. Мадара двигался шорохом, как огромная летучая мышь: его мрачный клинок без бликов создавал странное ощущение, будто он не рубит сталью, а просто машет руками. Но звон мечей заполнил округу — и это превращалось в гипноз. Айзен бил вальяжно, почти лениво — но каждый удар был точен и выглядел тяжёлым. Лезвие источало слабое фиолетовое свечение, как предупреждение. Мадара отвечал не менее увесисто и хладнокровно: тёмный клинок раз за разом проходил впритирку к цели, будто проверяя границы. Отбив очередной удар, Айзен резко разорвал дистанцию и указал на Мадару рукоятью — тем же жестом, которым минуту назад отметил Конан.

***

Обито стоял между Айзеном и Конан. Ощущение, будто некая сила пытается исказить его восприятие реальности, вызывало острое любопытство. Атака шла на все пять чувств. Шаринган отчётливо видел сквозь лживую картинку, которую накладывала, казалось бы, обычная на вид катана Айзена. Да. Воистину грозное оружие. Один из столпов, что сковал его легенду. Обито сузил взгляд на наглой ухмылке и пронзительном взгляде человека. Учиха не обманывался. Катана лишь его удобный инструмент: своё имя он заработал умом и навыками. Томоэ Шарингана буквально вгрызались в эту плотную материю лжи, показывая Обито реальность прямо сквозь неё. Вновь отвлёк режущий нутро болезненно приятным ощущением — голос Конан: — Всё в порядке. Я вычислила его иллюзию, нормализовала ток чакры… — Конан, — грубо перебил Обито. — Всё не так просто. Ты сейчас даже смотришь не на него. Он понимал: она видит иллюзию Айзена прямо перед собой. Шаринган раскрыл ему принцип работы. Взглянув на его катану, Конан стала её пленницей. Техника уникальная, и сбить её обычным выбросом чакры, переливом и так далее — нереально. Нужно нечто большее. Он не погрузил её в гендзюцу, вырвав из реальности. Он создал для неё абсолютно реалистичную копию себя — в её взгляде, слухе, осязании и даже запахе. — Не понимаю… — недоумённо нахмурилась Конан. — На него смотрю я. Ты видишь иллюзионную проекцию. А теперь не двигайся и дай мне сосредоточиться, — Обито добавил тише: — Или ты хочешь, чтобы я спрятал тебя в мой уютный «кармашек»? Он спиной ощутил её тяжёлый взгляд. — Поняла, — холодно отчеканила Конан. — Убей его. В их холодный обмен вклинился елейный голос Айзена — он лился, словно дорогая музыка. Полный превосходства и мягкого контроля, он висел в воздухе. — Легендарный Учиха Мадара… или нет? — иронично спросил Айзен, сыграв бровями. — Бахвалишься своим Шаринганом. Неприятная штука. Но я уже сталкивался с этой силой. Больше она на мне не сработает. Под маской Обито ухмыльнулся. Мысли вспыхивали одна за другой: с таким противником нельзя быть опрометчивым. Он чувствовал мощь чужой чакры, чувствовал, как катана пытается цепляться за его восприятие — и всё равно… Он уже проиграл однажды гендзюцу Шарингана. И он знает, что я знаю об этом. Его катана. Он накладывает свою технику на себя, чтобы не дать Шарингану зацепиться. Ждёт удара — когда я сам полезу в ловушку, решив что он в моей власти… Это могло бы сработать… с другим Учихой. Айзен смотрел безмятежно. Лёгкая ухмылка резала нервы — игра в психологический контроль, уверенная, как будто всё предрешено. — Не недооценивай силу Учиха. Я тебе не Данзо, — прогремел голос Обито. — Но ты и не Мадара, — шелковисто ответил Айзен. — Так кто же ты? Ветер трепал плащи. Локоны Айзена мерно качались, как маятник. Лезвие катаны, блеснувшее в лунном свете, указывало на тёмную фигуру напротив. Обито откинул капюшон. Серебристая луна обняла оранжевую спираль маски. Чёрное лезвие смотрело вниз — спокойно. Конан поднялась и застыла рядом, словно одинокое сломленное привидение, молча ожидая развязки. — Ну что же, начнём, — торжественно, почти игриво оповестил Айзен. Обито хмыкнул. Ладно. Сыграем по твоему сценарию. Гений. Под маской у него растянулась ехидная ухмылка — ответ на тонкую надменность Айзена. Тот смотрел, не моргая, прямо в глаза Обито — демонстративно, как на дуэли легенд. Дальше всё стало мгновенным. Обито встал в стойку и обрушил на Айзена гендзюцу — резко, без церемоний. Он увидел: не легло. Отбилось — от нарушенного самим Айзеном тока чакры. Значит, тот ждал именно этого. Значит, уверен. Обито рванул вперёд, занося чёрное лезвие, сыграв свою роль до конца — показав, что «верит»: Айзен застыл в гендзютсу. Тот же сорвался навстречу в последний момент. Волосы отлетели назад. Катана занесена, и он уже предвкушал кровь. Камуи. Свист — и в карих глазах вспыхнуло непонимание, почти ужас. Клинок прошёл сквозь Обито, как сквозь призрак. Неосязаемый. По инерции он сам провалился сквозь «тело врага». Шёпот тёмного лезвия — абсолютно настоящий. Свежая кровь на траве. Чёрный клинок вышел из груди Айзена. Они остановились спина к спине. Обито пробил его лезвием назад. Айзен дрожащими глазами смотрел на синеволосую девушку перед собой. Спокойный, беспощадный янтарь — без явного любопытства — смотрел на боль в глазах возлюбленного Тии так, как смотрят на тех кто обречен. — Упустил что-то, Айзен? — вкрадчиво, с издёвкой произнес Обито. — Как… ты…? — Соуске хрипел, теряя силы держаться на ногах. — Ты талантливый шиноби, Айзен. Страшно могущественный, — Обито выдернул катану из его тела и заговорил ровно, будто читая лекцию. Колени Айзена подломились, и он рухнул. А Обито продолжал тем же мерным тоном: — Но в конечном итоге это лишь столкнуло тебя со мной. Вот и всё. Всё, что тебе нужно знать. Обито ощутил, как давление чужой иллюзии отпускает пространство. А затем катана Айзена начала растворяться — медленно, как фиолетовый дым, — пока не исчезла полностью. Похоже, такое оружие умирает вместе с хозяином. Только тогда Обито позволил себе убрать козырь. Камуи погасло. Теперь он смотрел обычным Шаринганом, как Айзен падает наземь — и всё равно не отводит удивлённого взгляда от Конан. Конан смотрела на него сверху вниз — холодно. Пусто. Айзен повалился рядом с телом Тии. Вот так и умирают сильнейшие: в миг. Не от слабости — от того, что не верили в саму возможность.

***

Он рухнул, ощутив запах крови на сырой земле, и перед его глазами, которые ещё видели свет вокруг, оказалось её лицо. Золотистые ресницы, жёлтые локоны, синие татуировки на скулах — Тиа. Из последних сил он коснулся её холодного лица пальцами. Как странно, Тиа… Чувствую, как жизнь покидает меня. Но всё, что стоит у меня перед глазами, — это наша с тобой последняя ночь… до того, как я предал тебя. Оставил. Не моя мечта стереть Кумогакуре. Не ответ на вопрос: почему я проиграл ему. Так всё равно… Лишь твой тёплый взгляд изумрудных глаз… Сегодня я понял, как скучал по тебе. Прости меня… Спокойный мрак, умиротворяющий, опустился между ним и Тией.

***

      Обито молчал, пока тело Айзена, ещё ласкавшего щёку Тии, окончательно не обмякло. Холодный свет луны — и на ногах остались лишь двое: он и Конан. Мёртвый Айзен. Мёртвая Тиа. Разбитое тело Тендо. Перекорёженный, изуродованный поединком ландшафт — будто сама земля не выдержала их силы. И самое мерзкое — предстоящий разговор. Разговор, на который ему, к несчастью, было не всё равно. Прохладный ветер шуршал ветвями где-то в дальнем лесу. Обито поморщился под маской: тело наполняло то же неприятное, предвкушающее напряжение, что и перед схваткой с Айзеном. Будто воздух снова стал плотнее. Конан не сводила безжизненного взгляда с Тии — с чужой руки на её скуле. Обито натянул капюшон глубже и протянул ладонь к плечу Конан — проверить: не в трансе ли она, не цепляется ли за неё остаток проклятого наваждения. — Не прикасайся ко мне, — сорвался с её губ холодный шёпот. Она отбила его руку запястьем, даже не взглянув. Обито тяжело выдохнул. Играть в страшного, давящего лидера сегодня не хотелось. Но он должен был. Должен был вернуть себе контроль. И всё же боль её потерь — то, к чему он не смог отнестись просто. — Я отвечу на твои вопросы, Конан, — тихо прошуршал голос под маской. Конан ответила молчанием. Глаза всё так же были прикованы к телам. — Она работала против нас, Конан… — Почему вы приняли это решение без меня? — перебила она так же тихо. — Мы всегда решаем вместе, куда и как будут двигаться Акацуки. Почему именно сейчас вы решили сделать это без меня? Тоби возвышался над ней, слегка сутулясь. Она наконец подняла на него взгляд — обессиленный, меланхоличный, полный боли. В нём даже осуждения не было. — Действовать нужно было немедленно. Мы не знали, насколько глубоко она разнюхала и что уже успела донести Киригакуре… А ты была на миссии. — Убивать… было не обязательно. — Думаешь, мы знали, что для тебя это настолько личное? — Обито кивнул в сторону Нагато. — Предательство мы не прощаем. Мне жаль, — сказал он холодно, но тише, сам не заметив, как смягчился. Конан едва заметно поморщилась. Ответила пусто: — Да… Я понимаю. Обито закрыл глаза под маской. Поняла — но не приняла. — Она имела на это моральное право, — тихо сказала Конан. — Тебе так не кажется? Это ты превратил её судьбу в личную игрушку. — Мы превратили, — ровно поправил Обито. — Она стала жертвой. Одной из многих. Не буду отрицать. Но у неё был шанс, Конан. Она могла остаться с тобой… в Акацуки, — он запнулся и добавил тише: — Но выбрала мстить мне. Это не могло закончиться иначе. Брови Конан дрогнули. Она всматривалась в маску так, будто могла силой взгляда видеть сквозь неё… Правда, от которой трудно отбиться. И вина, которую он сейчас только утяжелял своим «рациональным» голосом. — Может, хотя бы сейчас ты снимешь эту дурацкую маску? — спросила она выдохнув. Тишина повисла плотной тканью. Только ветер. Только листва. Обито опешил. Очень хотелось. Правда. Но это слишком. — Не так, Конан. И не сейчас… — ответил он, и в голосе против воли прозвучало сожаление. Конан кивнула — едва заметно — и ещё несколько долгих секунд смотрела в глубину капюшона, в прорезь маски, разочарованно. Потом молча развернулась. Взмах руки — и бумага бережно оплела тела Тии и Пэйна. Белые коконы поднялись в воздух и поплыли рядом с ней. Обито окинул взглядом лежащего в одиночестве Айзена. — Лишь на смертном одре он вспомнил о ней, — бросила Конан холодно, без язвы, уловив его взгляд. — Как давно он в организации? — спросила она, не оборачиваясь. — Он вышел на нас через Орочимару пару месяцев назад. Нужно было подпустить и понять — как и зачем. Шиноби могучий, печально известный. Решение пришлось принимать быстро. — Это он сдал Тию? — по-прежнему без тени эмоций. Обито взглянул на неё пристально. — Нет. Это был Кисаме. Связь Айзена с Тией тоже выдал он, — Обито сложил руки на груди и добавил твёрдо: — Это был его долг, Конан… но он уважал её. Её силу. Он не стал участвовать. Он не понял сразу, почему выгораживает Хошигаки. Или… пытается придать посмертную ценность хоть чему-то, чтобы выглядеть менее монстроподобно в её янтарных глазах. Какого чёрта я вообще в это играю? В груди снова поднималась тёмная, неестественная ярость — но хрупкость момента сдерживала её. — Ясно, — Конан устало потёрла веки, будто этот разговор окончательно выжал её. — Достаточно. Она развернулась уходить. Укутанные тела поплыли впереди неё, левитируя над землёй. На горизонте посветлело — первые проблески рассвета. Нет… не так. Этот разговор не должен был закончиться так. Мысли Обито судорожно спутались, подняв горечь и злость. — Конан, — глухо выдавил он, шагнув следом. Она обернулась. Смотрела в прорезь его маски выжидательно. В глазах стояли слёзы — видимо, прорвались, пока она отворачивалась. — Ты не права насчёт него, — Обито кивнул на Айзена. — Что? — Он должен был добить… Тию. По моему приказу, — тяжело начал Обито. — Но не смог. Это была его проверка. Это стало его приговором. Он выбрал её в конце… Он сам не понимал, зачем говорит это. На что рассчитывает. На прощение — за искренность? В глазах Конан вспыхнуло осознание — яростное. Её рука резко взметнулась, хлёстким движением — в его лицо, по щеке, по этой проклятой маске. Чёрная перчатка перехватила её запястье в сантиметре от удара. Крепко. Жёстко. Конан на миг поморщилась, всхлипнула от боли, дёрнулась — тщетно. Она смотрела на него с презрением. — Не забывайся, Конан, — холодно отрезал Обито. Её взгляд изменился: она отпрянула, услышав знакомый грубый холод в голосе под маской. Но он всё ещё держал её. — Она выступила против меня. Бросила мне вызов, — слова рвались грубо, как будто он сам себя загонял в угол. Он хотел остановиться — и не мог. — Ненавидишь меня, Конан? Я повторюсь: она получила шанс выйти из «Кровавого Тумана» живой. Вместо вашей… связи она выбрала месть. Рука Конан обмякла. Голова опустилась — почти упёрлась ему в грудь. Волосы повисли, подчёркивая боль. Плечи едва заметно дрожали. Обито ощутил мерзкий, самый болезненный укол — едкого сочувствия. Почти досадного желания. Она выпрямилась. Лицо — безэмоциональное. Глаза — как обычно холодные. — Я… понимаю, — сказала она голосом по-настоящему загробным. Они молча смотрели друг на друга. Казалось — прошла вечность. Обито наконец отпустил её запястье. Рука повисла. Конан ещё несколько секунд смотрела на него — и отвернулась. Медленно пошла навстречу рассвету. Обито смотрел ей вслед, пока она не скрылась за горизонтом. Горячая вспышка. Боль. Досада. Ярость. — Дерьмо! — сорвался его живой рык. Чёрная перчатка сорвала маску, и он в сердцах метнул её под ноги. — Дерьмо! — он пнул её. Маска с треском разлетелась о ствол. Когда пришёл вызванный Зетсу, Обито всё ещё боролся с учащённым дыханием. Грубый, хриплый голос снова стал холодным и собранным. — Разберись с трупом, — сухо указал он на тело Айзена.

***

К: … К: Теперь я, пожалуй, верю тебе. Но легче не становится. О: И всё же… у неё был выбор. И она предпочла тебе — месть. К: И ты, и я поступили бы в её ситуации так же. О: Да…