6. Сокрытое Масками

О: Этот день… К: Переломный момент. Джирайя-сэнсэй. Я должна была спасти его. Должна была попытаться. Я сдалась — и позволила Нагато убить его. О: Твои сентименты и так чуть не привели тебя к гибели тогда. Сейчас ты в открытую говоришь мне, что жалеешь о том, что не довела своё предательство до конца? К: … О: Я бы точно убил тебя за это тогда. К: Я всё равно бы пошла на это. Сейчас я это понимаю. Но тогда… Вина за его гибель не давала мне покоя всё это время. Обито.

***

      Одинокая фигура, закутанная в чёрный плащ с кроваво-красными узорами в виде облаков, непринуждённо восседала на декоративном выступе террасы кривой металлической высотки. Одна нога лениво свисала вниз, другая лежала поверх колена. В глубине просторного капюшона пряталась странная оранжевая маска; единственное глазное отверстие без выражения смотрело в сумеречное, грозовое небо Амегакуре-но-Сато. Ливень щедро хлестал по силуэту — по лидеру Акацуки. По истинному лидеру организации. По тому единственному, кто режиссировал каждое движение их небольшой, но по-настоящему могущественной команды; кто видел настоящие цели и знал финал. Для всех. Для каждого в этой реальности, от которой тошнит. Но знал ли? Обито Учиха скрывал лицо под маской, которая на вид казалась вовсе не угрожающей — скорее нелепой, почти детской. Он сидел так глубоко в тяжёлых мыслях, что даже холод дождя не пробивался внутрь. Но стоило во тьме глазного отверстия вспыхнуть кроваво-красному кругу шарингана, стоило фарсу «Тоби» сорваться на низкий, угрожающий голос, полный ненависти и жажды крови, — и маска мгновенно переставала быть смешной. Так знал ли? Он явился сразу, как только Зетсу доложил: один из Легендарной тройки вышел на них. Джирайя. Каким-то образом он узнал, что в Дожде могут укрываться лидеры Акацуки — и на фоне недавних потерь эта новость звучала особенно паршиво. И ещё хуже: подозрительно. Неужели самые близкие и ценные его соратники предали? Нагато и Конан когда-то были учениками жабьего отшельника. Неужели поддались сентиментам? — Думаешь, Нагато?.. — рядом с Обито возник Зетсу, его странный компаньон, от которого Обито, к слову, уже смертельно устал. Одним видом раздражал. Но отрицать его полезность было нельзя — при том, что Обито отлично понимал: этот чёртов куст верен на все сто процентов старику Мадаре. Он и был частью его воли. — Нет, — задумчиво сказал Обито, даже не взглянув на союзника. — Нагато слишком увлечён нашим планом. Джирайя для него — сэнсэй, да. Но Нагато винит его в ложных установках, из-за которых погиб Яхико. — Тогда зачем мы здесь? — прохрипело не то человек, не то растение. — У меня есть причины. Тебе здесь быть необязательно. Что с Итачи и Саске? — Саске победил. Итачи мёртв. Хотя победой я бы это точно не назвал… — Хм. Надеюсь, ты записал. Хочу увидеть в деталях, как разворачивалась эта легендарная встреча. — Да, — прохрипела тёмная, немногословная часть Зетсу. — Хм… Забери их обоих в убежище. И проследи, чтобы Саске не очнулся до моего возвращения, — распорядился Обито. — Он должен занять место Итачи. Я позабочусь об этом. Что же, Итачи… ты добился своего. Надеюсь, ты был удовлетворён. — Нас всё меньше и меньше, — пробормотал Зетсу. — Теперь и Итачи нас покинул. Если ещё Нагато с Конан… — Нагато и Конан оставь мне, — грубо оборвал его Обито. — Вместе с Итачи погибла и наша договорённость о целостности Конохи. Сбор хвостатых мы закончим. Но сначала я разберусь здесь. Зетсу не ответил. Плавно растворился в стенах здания — почувствовав раздражение партнёра. Присутствие исчезло, и Обито выдохнул с облегчением. Нужно было всё тщательно взвесить, разложить, просчитать. При нём мысли вязли — и злость только росла. Нет Нагато не стал бы. А вот Конан… По словам Зетсу, она вышла из боя, не стала помогать ему и теперь движется в убежище. Что ж. Подожду её здесь. Злость в нём закипала медленно — густо, терпко, как яд. Он не хотел верить в предательство, но отчётливо понимал: она-то как раз способна. Игнорировать боль и неприятные ощущения было для него привычкой с тех давних пор, когда он отказался принимать эту реальность и выбрал забыться в другой — в той, которую создаст сам. Но не сейчас. Сейчас мысль о возможном предательстве Конан почему-то резала глубже, чем должна была. Хотя… По части преданности она всегда вызывала сомнения. Он заставлял себя вспоминать их взаимодействия — подробно, по косточкам. Поймать момент, который он мог пропустить. Проглядеть нитку, ведущую к врагу. В памяти всплывали эпизоды один за другим: устранение Ханзо, захват Киригакуре, мутная история с Тией Халлибел, уничтожение «Затмения» в Стране Молний. Он сомневался, что она помнит всё так же чётко, как он. И тогда он задал себе другой вопрос: что могло толкнуть её на этот шаг? Ответ пришёл сразу — сострадание. Жалость. Слабость. А может… нечто большее. Сомнение в «Глазе Луны». И от этих мыслей он незаметно соскальзывал к переосмыслению уже собственной позиции — давно поражённой давящей реальностью, которую он так упорно пытался заменить. Так чего же он хочет от «Глаза Луны»? И хочет ли вообще, чтобы план был исполнен? Сердце, горящее, злое, кричало: хочет. Обязан. Потому что Рин не должна была умереть так. Не должна была идти на это. Та Рин — не настоящая. Не его. Подделка. А другой голос — холодный, вязкий — шептал: иллюзия есть иллюзия. Самообман. И Мадаре доверять нельзя. Как все же странно. Стоит только подумать об этом, как сердце обжигает порывом кипящей, чёрной ненависти. Он раскладывал мысли, чувства и воспоминания по местам — снова и снова, пытаясь вытащить ответ из собственной головы. Безуспешно. За ним стояла пустота. В иллюзии у него хотя бы появлялся шанс на «что-то». Без неё оставалась только бессмысленная тьма. Усилиями Мадары Обито овладел невероятными техниками, которые были давным-давно утеряны кланом Учиха. Бог Учиха поделился с учеником своим опытом и знанием истории и политики мира шиноби. Развил в Обито талант к манипулированию умами и сердцами людей. Парень обрёл чудовищное могущество слишком рано. Оно было настолько велико, что при должном подходе могло с лёгкостью ввергнуть мир шиноби в кошмарный дисбаланс. Он наносил удары по самым уязвимым точкам, на которых держался хрупкий мир на континенте, словно стараясь убить в себе любые сомнения по поводу слов Мадары о том, что этот мир не достоин спасения. Убеждая себя: когда план будет приведён в действие, он сможет воссоединиться с Рин и Какаши. Он сможет стать героем и спасителем, которым когда-то мечтал стать. Он годами, без устали, оттачивал обретённые навыки — так прятался от мерзкой, холодной, тягучей пустоты. Невыносимо мрачные мысли настигали его именно в минуты спокойствия. А значит, покоя он позволить себе не мог. Мир вокруг, наполненный жизнью, вызывал злость и ярость — по глубине равные той радости, что когда-то жила в нём, когда солнце светило ярче, а прикосновения Рин отзывались эйфорией, пуская мурашки по коже. Тогда он был счастлив. Он искрился счастьем. Теперь же он — зияющая тьма. Вот только… Реальность полна разочарований. Мадара при всей своей мудрости и опыте просчитался в одном: он поверил в то, что существующая реальность не собьёт его юного последователя с пути своими соблазнами и событиями, не заставит усомниться в адекватности всей этой затеи с Вечным Цукуёми. Творя ужасные дела, юнец рос, его сознание крепло, боль утраты угасала с течением времени. Неизбежно. Метка на сердце истончалась, натягивалась под упрямой силой характера молодого Учихи. Придерживаться идеи старика Мадары становилось всё сложнее: мир то и дело испытывал на прочность веру Обито, выжигая в нём остатки человечности и вместе с тем взывая к ним. Внутренний голос повзрослевшего Обито — такой холодный и грубый — то и дело обращался к критическому мышлению. Эти вопросы были чудовищными, они ставили Обито в тупик; иногда ему казалось, что он вот-вот сойдёт с ума. Но остановиться он уже не мог: тёмные поступки формировали тёмную личность, чёрная воля Мадары словно толкала его на путь исполнения плана «Глаз Луны». Порой он просыпался в холодном поту, в ужасе от содеянного и полный решимости убежать, бросить всё, — но уже к вечеру вновь преисполнялся желанием ввергнуть этот мир во мрак. В долгой игре под названием «Суд над реальностью» Обито получал не только доказательства её ничтожности, но и, противоестественно самому плану, порой желал пользоваться тем приятным, что эта самая реальность дарит. И к своим тридцати он выдохся — устал от этого перетягивания каната. Выгорел буквально. Его действия, направленные на разрушение существующего порядка, не только причиняли боль другим, но и угрожали его собственному внутреннему миру. Каждый шаг, который он делал, каждый удар, который наносил, отдавался мерзким голосом в его сознании: он ошибается; Рин, Минато, Кушина, Какаши никогда его не простят. Он цепенел от ужаса, вырываясь из ночных кошмаров, в которых все они осуждали его и ненавидели в новой реальности. «Обито, как ты мог?! Ты стал на путь, который я не могу принять!» — кричала Рин, захлёбываясь в слезах, и толкала его с силой в грудь. «За что, Обито?» — со слезами на глазах спрашивал его Минато, держа на руках бездыханное тело беременной Кушины. По его рукам струилась её кровь. «Почему ты не вернулся, почему примкнул к ним? Ты был нужен мне!» — обречённо и разочарованно оседал на колени Какаши. Не это ли будет его ожидать под лунным светом вечных грёз? Он столько всего совершил, совершает и ещё совершит. Никакого искупления в этом мире он не найдёт. Это невозможно. Его не существует. Не после содеянного. Понимание тех немногих, которое он сыскал, ценно: это островок поддержки во всём мире, который противится его воле, воле Мадары — его Акацуки. Но даже им он лжёт. Они все — лишь инструменты достижения цели. Даже самые приближённые к нему: Нагато и она… С самого начала Конан так напоминала ему Рин — до боли в области сердца, режущей… Не ассоциацией — продолжением. Словно осколок той жизни, что светился в глазах Рин, теперь стоял рядом и дышал. И само это присутствие выбивало его — и так турбулентного — из равновесия. «Да брось, — шептал вкрадчивый голос где-то в подкорке, — разве ты не поддавался таким же порывам, когда врывался в Коноху и часами смотрел на Какаши у могилы Рин… и у твоего памятника? Разве не находил утешения в том, что он живёт, что он страдает, где-то тут, на периферии? Разве это тебя не грело?» — и шёпот неизбежно ломался в хриплый крик. Голоса в его голове… как бы он хотел их задушить. Заткнуть раз и навсегда. Но они были бессмертны. И всегда правы. Конечно, он помнит тот день, когда нашёл их. Дети войны. Подростки с одинаково жалкой, незавидной судьбой — такой же, как у него самого и у всего поколения, выросшего на пепле. Хворост, который снова и снова бросают в топку бесконечных войн. Нагато — парень, которому Мадара передал свои глаза: упрямый, преданны, но ведомый и слабовольный. Его будет легко направить. Яхико — их лидер, упрямо верящий в светлое будущее, точная копия Обито Учихи из прошлого: его слом отрезвит остальных. И Конан — их опора, их тишина, их верность, бесконечно преданная своим друзьям. С этой тихой, печальной куноичи оказалось сложнее всего. Её внимательный взгляд янтарных глаз казалось видит сквозь маску. И каждый раз его тянет отвести взгляд, в странном, беспокойном чувстве. И каждый раз, этот взгляд невозможно отпустить… Они отвергли его — Мадару, окрылённые успехом своей антивоенной кампании. Временным успехом. Ханзо Саламандра — раковая опухоль этого мира — заманил их в гнусную ловушку и раздавил их маленькую радужную идиллию. Разве это не доказательство, что сама реальность — ошибка? Когда сильнейшие, у которых в руках возможность созидать, направляют силы не на спасение, а на распространение заразы. Для Обито этого маленького, показательного представления было достаточно. Обратившись в злобного призрака, он уничтожил первый состав Акацуки. Иронично, но следующего рассвета им не видать. О, а как он их убил? Молодых, светлых людей, полных надежд и самых благих убеждений, в тёмные и сложные времена. Разорвал на части, утопил в собственной крови — как тех бойцов из Анбу Тумана тогда, у тела Рин. Не оставил никаких шансов. Это будет уроком для них, для Нагато. Это будет история его боли… И они придут к нему. Позже он, стоя на уступе, смотрел на смерть Яхико — это была смерть Рин. На боль и отчаяние Конан, которые были отражением его собственных эмоций. А Нагато… Нагато был тем монстром, в которого превратился сам Обито, когда обезумел от ярости и бесконечного отчаяния. В его глазах на всю жизнь застыла картина, в которой Какаши, его лучший друг, пробивает грудь Рин лезвием молний. Её кровь хлестала с такой силой и падала на землю тёмно-красными сгустками, словно выливаясь литрами. Это было его сердце — не только её. И вот теперь он стоит там, вдали, и наблюдает чёрную кровавую постановку собственной трагедии. Он — оригинал, который срежиссировал свою историю с другими актёрами. Перформанс, который он будет наблюдать снова и снова, пока этот проклятый мир не канет в вечных грёзах. Он наблюдает пережитое ещё раз и испытывает удовлетворение от своей правоты. И вместе с тем это садистское удовольствие — чёрное и страшное: он получает настоящий кайф от того, на что смотрит сверху. И пока призрачный дракон статуи Гедо устраивает жатву нечестивых душ, он смотрит своим Мангекьё Шаринганом на неё, считывая каждое её движение, каждую её эмоцию, даже её дрожь. Конан лежит под дождём в грязи и окровавленными руками прижимает уже побледневший труп Яхико. Она, сотрясаясь в бессильной истерике, плачет и просит его очнуться, кричит и зажимается от этой безумной боли, обдаваемая ледяным дождём. Я же говорил… Это зрелище удовлетворяет Обито, как и должно бы, наверное, удовлетворять того кто предсказал такой исход. Но вместе с тем ему по-настоящему жаль её — до боли в почерствевшем сердце. Боли такой старой и такой знакомой. Скорби бесконечной и бездонной. Он разделил с ней её боль — искренне: заставил себя вспомнить ощущения в деталях и, шумно втянув воздух через отверстия маски, отвернулся, уходя. Ухмылка под маской угасла — никакой экспрессии, но губы перечеркнула одинокая слеза.

***

Так действует он — Учиха Обито, Тоби из Акацуки, Человек в Маске, Учиха Мадара — как ни назови. Теперь это не важно. Имена, титулы, кланы… всё выцвело до пустого звука. Так действует он — Призрак: неосязаемый, бессердечный и бесконечно одинокий, пока этот проклятый АД не падёт. Так действует он — скидывает на людей мрак отчаяния и бремя выбора без выбора, как скинул на этих троих из Дождя. Комкает надежду, как бумагу, и бросает в грязь — то, как запечатлел его шаринган Конан. Теперь они его марионетки: заражённые ненавистью, лишённые надежды, подавленные, сломленные. Он направит их. Он позволит им «найти ответ»… И всё же есть яд. Едкое, яркое осознание: ненависть и месть больше не насыщают. Они лишь держат его на цепи. Каждая победа не приближает к цели — она отдаляет от жизни и углубляет пустоту. Пустоту в сердце. А чёртов голос в голове шепчет, почти ласково, мерзко: «Чем больше ты погружаешься во тьму, тем яснее понимаешь, что ты и есть источник ненависти, который хочешь уничтожить, источник боли, от которой хочешь всех спасти».

***

Из этой тяжёлой смеси мыслей и воспоминаний, с которыми Обито тщетно сражался, в попытках убить в себе любые остатки сожаления и избавиться от них, его вырвало внезапным ощущением появления знакомой чакры. Он всё ещё сидел там, в углу, под проливным дождём. Молнии озаряли металлические многоэтажки Амегакуре в тёмных сумерках. Они же освещали декоративную статую, стилизованную красками под некое существо с Риннеганом, которая являлась частью экстерьера здания самого бога Деревни Дождя и его Ангела. Так местный культ выражал преданность Пэйну. Открытая пасть гигантского изваяния была своего рода входом, а огромный язык на выкате — декоративной частью площадки, переходящей в выступ, на котором сейчас Тоби и восседал. Он наблюдал за её эффектным появлением: это она умела делать красиво, ему нравилось это в ней. Он находил её технику оригами завораживающей. С шумом ветра, дождя и шелестом бумажных крыльев к «пасти» приближалась белая туча — тысячи бабочек. Над площадкой-языком она замедлилась, и из этой тучи, в шаге, возникла стройная нога: сперва контур, потом цвет чёрного леггинса и белой подошвы. Форма собиралась дальше — нога, тело, силуэт — и при этом Конан не прекращала идти. Бумага догоняла её и стягивалась к хозяйке воедино, будто у каждого клочка есть своя душа и он боится опоздать — не успеть к бумажному ангелу, прежде чем та исчезнет за дверью. Пока она двигалась по площадке к входу, на чрезмерно откровенной сапфировой тунике девушки образовался знакомый, ставший их символом и визитной карточкой, плащ организации. Плащ спрятал притягательное тело. Но капли дождя на горячей открытой коже её живота всё равно не укрылись от его взгляда. Магнетизм её образа был ошеломляющим. Не укрылась также и другая, как могло показаться на первый взгляд, малозначительная деталь. Обито со стопроцентной уверенностью мог бы сказать: сколько бы Конан ни находилась под дождём, её тушь и тени никогда не текли и не размазывались — чего нельзя сказать про слёзы. От их тепла и соли как раз и могло всё растечься. А Обито не помнил, когда в последний раз видел её в таком состоянии. Вечно спокойная и собранная, Конан сейчас выглядела сокрушённо и встревоженно. Он очень давно не видел её слёз. Но тёмные дорожки от краёв янтарных томных глаз не давали повода усомниться. Ему нравилась такая Конан — уязвимая, с блеском боли в глазах. Он позволил себе секунду наслаждения этим зрелищем. Он появлялся здесь, когда считал нужным — так заведено. Но сегодня Конан явно не ожидала увидеть его. И явно была не рада. Заметив его не сразу, она на миг распахнула полные слёз глаза — и тут же снова надела маску: холодное безразличие к происходящему. И кто ещё здесь скрывается под маской? — иронично подумал Обито. Она просто прошла мимо — не замедлившись ни на долю, по своему намеченному пути. И всё же она не могла пройти мимо совсем: следом за ней остался тонкий, знакомый шлейф. Её парфюм. Почти пятнадцать лет он чувствовал его при её появлении рядом, ассоциировал её с этим приятным запахом. Аромат начинал раскрываться с ноты чёрной смородины — свежей, чарующей, как летнее утро в Конохе из его солнечного детства. Затем — голубая роза: шедевр, будто скрещённая с фиалкой. Из неё Конан и украла вдохновение для своей бумажной розы в мягко-синих локонах — он был уверен. Лаванда тепло вплеталась в прохладу дождя Амегакуре. И последнее, что оставалось с ним ещё долго после её ухода: амбретта и ирисовый аромат. Нота сердца. Лёгкий шлейф был освежающим, будто этот цветочный букет утопал в брызгах лёгкого фруктового игристого вина… За закрытыми веками возникал образ: невесомая девушка-ангел — бесконечно печальная, но по-настоящему добрая; трагично и неизбежно отравленная тьмой того, кто жалеет — и всё равно не останавливается. Картина нравилась ему. И он ненавидел себя за то, что она нравилась. Запах её кожи, её волос, смешанный с этим ароматом, опьянял. Переписывал тяжёлый флёр его тёмной ауры в стойкое, древнее желание — уцепиться за реальность. Остаться. Но в этот раз рядом с парфюмом держалось ещё кое-что: дождь. И палёная бумага. Гарью стихии огня — как подпись к тому, что случилось, пока его здесь не было. — Прости, я… — выдохнула она. И, похоже, на этом её слова закончились. — Я полагаю, Джирайя мёртв? — голос из-под маски, брошенный ей вслед, вдруг показался Обито чужим. Слишком долго он бродил в своих мыслях под ливнем, слишком глубоко ушёл внутрь. Ответом стал хлопок двери — там, за тремя глубокими креслами в середине зала, где они втроём с Тендо обычно обсуждали дела Акацуки под мягким фиолетовым светом софита. Она вела себя так, будто никакого предательства не было. И, ловя последние призраки её аромата, он решил дать ей время. Пусть придёт в себя. Пусть приведёт себя в порядок. Ей ещё предстоит понять, насколько серьёзно он собирается с неё спрашивать. Он подождёт. Обито и так всё знал. Так учил Мадара: держать руку на пульсе, не поддаваться эмоциям, не заводить связей, не создавать уз с теми, кого собираешься использовать. Ну что же. Эту партию Обито проиграл. Он знал, что Конан копает под него. С самого начала она не доверяла ему. Она была одержима идеей сорвать маску — доказать Нагато, что он не Учиха Мадара, а самозванец, прикрывшийся именем, которое внушает врагам страх, а последователям — благоговение. Что он использует их. Мадара спросил бы просто: «Почему она ещё жива?» И у Обито не было ответа. Такого, который устроил бы Мадару. И такого, который устроил бы его самого. Он не ощущал прямой угрозы от Нагато и Конан. Он знал о них всё. С определённой точки зрения они — его заложники. И только их вина в том, что они не товарищи. В случае их предательства он без особого труда поставит их на колени. В качестве Мадары накажет их — тем самым, возможно, убедит её, что он всё-таки Мадара. Он знает все их техники, возможности и слабости. И был готов оперировать этими слабостями, если потребуется. Глубины же его возможностей им были неведомы. Хотя Обито подозревал, что они многое знают о Камуи. В конце концов, ему дважды пришлось затянуть её в измерение Камуи, чтобы спасти от бомбы хвостатого, которую в их троицу любезно запустил джинчуурики Трёххвостого. И во время убийства Ханзо кое-что пошло не по плану. Так он впервые уловил, а затем закрепил её запах, пропуская её через себя. А Конан обладала невероятной проницательностью: она могла подвергнуть его главное оружие детальному анализу — и даже преуспеть в этом. Впрочем, в случае её фатальной ошибки это знание её не спасёт… Да и тогда он вправил ей мозги на долгое время, как ему казалось. Они вместе уже больше пятнадцати лет — столько же, сколько живёт организация. Обито, скрываясь за личиной Мадары, чаще действовал из-за кулис: один, либо при поддержке Зетсу. Но на ранних этапах, когда Акацуки только принимала тот облик, в котором существует сейчас, ему не раз приходилось выходить лично — разгребать проблемные ситуации плечом к плечу с Пэйном и Конан. До вербовки остальных и после — без разницы. Так или иначе, они стали ему близкими. В своём извращённом смысле. Они идеально сработались. Им были по плечу любые миссии. Нет. Не так. Для них действительно не существовало ничего невозможного. Обито начал испытывать к ним что-то похожее на доверие. Тёмное братство. А Нагато и Конан росли непостижимыми темпами — и в итоге обрели истинное могущество. Между ними троими возникла особая связь, такая, к которой никто из последующих членов Акацуки так и не приблизился. Тринадцатилетний Обито, которым он когда-то был, давно бы привязался к таким товарищам. И умер бы за них без раздумий. Но тринадцатилетний Обито мёртв. Его раздавило завалами в той злополучной пещере. Или нет? Слишком часто поднимал голову тот, кого нынешний Обито — как оказалось, безуспешно — пытался похоронить. Причём похоронить живьём, потому что мёртвой эту часть его назвать было точно нельзя. И всё же — несмотря на всё пережитое — Конан продолжала копать. От Зетсу ничего не скроешь. Тогда он отдалился. Перестал сопровождать их лично. Появлялся коротко: приказы, наставления — и исчезал. Так было нужно. Конан всё-таки несла опасность. Косвенную, да. Но недооценить её — значит ошибиться по-крупному. Слабость жила в самом сердце. Ею был добрый тринадцатилетний парнишка — громкий, светлый, способный любить так сильно и так даром, что это почти неприлично. Тот самый, раздавленный, но не мёртвый. О том, что он ещё жив, напоминал разговор с Шионе — разговор, который Обито хотел бы стереть, как стёр её память. Но не мог. Когда произошло заражение? В какой момент прошлое пролезло внутрь и пустило корни? Ему было до тошноты стыдно. Жалко. От самой мысли, что это — слабость. Отсутствие веры в миссию Мадары, перерастающее в жалость взрослого человека; влюблённость в Рин; обезоруживающая, почти умиляющая тяга Конан к свету; чувства к ней — всё это складывалось в одну комбинацию, от которой его мутило. Потому что она отнимала смысл жизни. Обесценивала всё, что он строил. И именно это он тщетно отрицал. Он подпустил их слишком близко. Подпустил её. Где-то его холод и жестокость дали сбой: она стала что-то значить. Узел, в котором рвутся эмоции. Зеркало, напоминающее о человечности. О том, что чувства, похороненные вместе с Рин, всё ещё живы. Невыносимо. И теперь она предаёт его? Что ж. Закономерный финал. Очередной урок от ублюдочной реальности. Она на стороне тьмы — и всё равно тянется к свету. Ирония в том, что будь она другой, она бы не делала ему больно. Тогда устранить её было бы просто. Но тогда не было бы и этих терзаний. Однажды Нагато исполнит своё предназначение — и это будет стоить ему жизни. Конан «Глаз Луны» не примет. Он был уверен: она любой ценой попытается спасти друга. Этим и будет подписан её приговор. И тот, кто оборвёт её жизнь, — он. Обито. И теперь это уже не казалось пустяком. Но конец, похоже, всё равно близок. Обито смотрел на ладонь в чёрной перчатке, прожигая её зловещим шаринганом. Почему я чувствую это?! Хватит! Он стиснул кулак раздавив капли дождя — не в силах унять раздражение. Ему нужно было вернуться в реальность, которую он так свирепо ненавидел. Иронично. Ливень перестал заливать его аккурат в тот момент, когда он услышал мягкое шуршание бумаги и понял: он настолько ослабил защиту, утонув в мыслях, что позволил подойти к себе незаметно. Камуи мгновенно сделало его неосязаемым. Сам он лишь медленно повернул голову — слишком привык к неуязвимости. Над ним был бумажный зонт. Его держала Конан. — Мы можем поговорить? Лучше бы она вонзила ему нож в сердце. Мимолётный флешбэк, в который она швырнула его одним жестом, взорвался пеленой боли — из глубин солнечного сплетения — и разлился по венам скорбным, вязким сожалением. Всплыло детство: холодный дождь, тренировка до изнеможения, попытка одолеть Какаши и вырваться из собственной слабости. Чакра на нуле. Он срывается с кроны дерева и падает тяжело, глухо. Воздух выбивает из лёгких. Сил больше нет, только вода по лицу. И — зонт. Рин раскрывает его перед ним, закрывая их обоих от дождя. Он помнил её взгляд — глубокий, обеспокоенный, заботливый. И теперь этот взгляд оживал в настоящем: Конан стояла перед ним, скрывая его от дождя, и смотрела янтарной радужкой так же искренне. В этих глазах так легко растворить тревоги. Смыть весь негатив. Обито, как Учиха, умел оценить красоту и силу глаз людей: по ним он мог читать их — так просто. И именно поэтому он должен был противиться желанию растаять в этом взгляде. В конце концов, в её доброжелательности так явно ощущалась фальшь. И ещё что-то… любопытство, задавленное страхом.

***

***

***

      Она привыкла к крыльям, привыкла летать, лицезреть мир с высоты птичьего полёта. В этом был главный дар её таланта, главный подарок её техники. Эти крылья ангела, которые сформировала воплотившаяся из бумажного хаоса синеволосая девушка, были символом её могущества. И в первую очередь — для жителей деревни. Для них она была Божественным Вестником. Ангелом… Конан была надеждой для этих несчастных людей, для народа вечно плачущей страны. А Нагато возложил на себя роль Бога. Та немыслимая сила, которой наделял его Риннеган, была настолько непостижима, необъятна, что они уверовали в собственную исключительность. И оспорить этот факт было бы непросто, ведь они втроём действительно подавили любые очаги боевых действий на территории «Дождя» силой. Поселение, как и вся страна, восстановилось от ран, нанесённых войной. С гибелью Ханзо окончился век войны и террора. Люди признали их. Неоднократно Конан задумывалась о том, что это могла бы быть конечная цель их пути. Что это могла бы быть цель их жизни: остаться ангелами-хранителями их многострадальной страны. Этого бы хотел Яхико. Но, увы… всё было не так просто. В нить их жизни вплёлся он — Учиха Мадара. Таинственный человек в маске. Он дал Нагато цель, заразил идеей, которую Конан не раз подвергала сомнению. И при этом мастерски играл на их чувствах — на слабости, на боли. Он был чертовски убедителен. В его проповеди звучало такое понимание их утраты, что это почти обезоруживало. Идея оказалась пугающе близка тому миру, который они мечтали построить в Амегакуре вместе с Яхико. А потом — построили с Нагато. Под наставлением этого человека. С раздражением и досадой Конан признавалась себе: без него они бы не справились. Но в некоторых местах его доктрина сквозила безразличной жестокостью ко всему живому. И именно там Конан видела трещины: противоречия, недосказанности, тайны, о которых Мадара предпочитал молчать. Спустя годы она понимала это отчётливо. Он сыграл на струнах их души — и дал болеутоляющее, в котором они тогда так нуждались. Их наградой стало исполнение мечты Яхико. Его наградой стали их жизни — на долгие годы вперёд. Услуга за услугу. И кто знает, как в итоге он решит распорядиться тем, что считает своим. Мадара помог им постичь собственное могущество — так, словно знал всё и обо всём. Включая потенциал глаз Нагато. И удивляться тут нечему: речь ведь о легендарном шиноби, о котором слагают легенды. Все знали его имя. И авторитет, который оно источало, казался неоспоримым. Неоспоримым — для Нагато, погрязшего в ненависти. Но не для неё. Она не могла оставить Нагато. Не могла бросить. После смерти Яхико он был единственным дорогим, что у неё осталось. Но и заставить его — хотя бы раз — задуматься об истинных мотивах Мадары она тоже не могла. Убедить усомниться. Поверить, что под маской может быть кто-то враждебный, таинственный, так и не открывший им ничего о себе, кроме громкого имени. Имени, которое вполне могло быть обманом. Которое и было обманом. И от этого больнее всего было осознавать: она теряет Нагато. Для него прошлое с Яхико будто перестало существовать. Он целиком — верно, фанатично — стремился исполнить планы Акацуки. Планы человека в маске. Трагизм был в том, что сил достучаться до Нагато у неё не хватало. Сдвинуть вектор его мировоззрения хотя бы на шаг — в сторону того, что когда-то было их прошлым. Иронично: при таких могущественных глазах Нагато оставался ментально слеп. А откуда взять силы вытаскивать кого-то из трясины тьмы, если сама тонешь в ней? Она годами, своими же поступками, послушно формировала эту тьму в себе — после смерти Яхико, не сопротивляясь течению событий. Выбрав путь просто поддерживать Нагато, довериться его суждению… и закрыть собственные глаза. И теперь её инфантильная слабость столкнула её с выбором, который поставил её на колени: за ними пришёл Джирайя-сэнсэй. Верить в очевидную ложь было не в её правилах. Вот только она ещё не решила, заслуживает ли человек в маске такого к себе отношения, кем бы он ни был. В конце концов, он был их надёжным соратником долгие годы. Было ещё кое-что. Ей иногда казалось, что он заботится о них с Нагато — по-своему, грубо и безучастно, — но всё же оберегает их. Спасает, хоть и чаще от того, во что сам их и втянул. Отсутствие благодарности за это било по её совести, но было кое-что ещё, что признать было сложнее. Что вводило её в ступор, ведь так быть не должно… Она соблазнялась игрой тьмы и света в нём. При всей его прямолинейной жестокости, хладнокровной уверенности, в нём было нечто человечное, светлое. Она заметила это в нём в те редкие моменты, когда им приходилось работать сообща. Тогда она впервые осознала, что личность за маской не такая однозначная, как может показаться на первый взгляд. Тем сильнее хотелось сорвать ненавистную маску — в уже ставшем банальным желании. Порой, когда от нависшей над ней ауры недоверия становилось дурно, Конан пыталась «притянуть за уши» те редкие крупицы хорошего, что замечала в нём, — будто выступая его адвокатом перед самой собой. Но этого было слишком мало, чтобы страх угас. Да, он спасал ей жизнь. Да, он спас тогда ту девчонку — Шионе. Она часто возвращалась мыслями к деталям того задания. Он потряс её: показал и чудовищную жестокость, и неожиданно тёплое сострадание — почти заботу. Но даже этого оказалось слишком мало, чтобы перестать считать его угрозой. Её тогда будто окатило ледяной водой, а потом — кипятком. Всё смешалось, взрывая сознание. Так и родилась фобия: фобия маски. Непостижимости того, кто за ней скрывается. Она была уверена: общие миссии они помнят по-разному. Но из каждой Конан выносила что-то новое о нём — будоражащее, опасное, поражающее. То, что заставляло сомневаться в прежних убеждениях. Чувствовать к нему странную смесь презрения и уважения. Ненависти… и влечения? Безумие. Её тело играло с ней. Неужели так влияет бездонное одиночество? Заставляет цепляться — лишь бы не остаться одной — даже за незнакомца в маске: окутанного тайной, могучего и точно опасного. Её пугало то, что она проводит параллели между ним и Яхико. Ассоциирует их. В этой двойственности чувств пряталось что-то рабское. Амбивалентность, которая мучила её, тянулась из далёкого прошлого — из той первой встречи с его тьмой. Тьма вселила в сердце ужас… и заразила желанием пресмыкаться. Желанием хотеть его. Может, это какая-то патология? Подавлять эти порывы было трудно, но она обязана. Ради безопасности — своей и Нагато. Она должна быть сильной. Когда ей было семнадцать, план Мадары казался единственно верным путём к миру. И местью за Яхико. Тогда она приняла его. Но теперь он виделся иначе: больная фантазия человека, обозлённого на мир. Человека, который к тому же ловко использует их как инструмент. На пути к исполнению плана они сотворили слишком многое — и в одиночестве ей порой становилось невыносимо больно от того, что пришлось оправдывать. Но одна мысль — едкая, навязчивая — неизменно выбивала почву из-под ног: что сказал бы Яхико? И, как бы ей ни хотелось увидеть его ещё хоть раз — уже в ином мире, — всё чаще возникал вопрос: какой ценой? Простит ли её Яхико, который дорожил жизнью даже врагов, за ту боль, смерть и тьму, что она принесла другим за последние пятнадцать лет? У неё небыло ответа.

***

Бумажное завихрение мчалось между угрюмыми серыми высотками с запредельной скоростью — и всё же с изящной точностью, рассекая струи бесконечного дождя в хаотичные брызги. Огни сумеречной городской суеты, такие далёкие внизу, завораживали и зажигали в её сердце огонёк — маленький, печальный, но всё равно тёплый. Сегодня этот огонёк не грел. Он только разжигал неуёмную, скорбную тоску. «Ты выросла в настоящую красотку, Конан», — слова сэнсэя отпечатались в сознании, будто шрам. Он улыбался так тепло — и был искренне рад её видеть, даже несмотря на то, что она атаковала его. Конан думала: быстрое устранение Джирайи убьёт эту ядрёную смесь чувств, что вспыхнула в ней, когда она поняла, кто пришёл. А точнее — когда поняла, что Нагато решил убить его. Без сожаления. Без сентиментов. Хладнокровно. Ужасающе. «Так вот почему тебя зовут ангелом. Передо мной могла бы и не разыгрывать этот спектакль, Конан». Укор звучал насмешливо — но в глазах стояло горькое разочарование. Осознание того, как низко она пала, рухнуло на неё неподъёмным грузом. Конан всю жизнь избегала убийств… и всё же с лёгкостью делала то, что «надо», закрываясь ложными убеждениями. Во имя высшей цели. В которую по-настоящему она никогда не верила… Только осознание пришло лишь сейчас — когда она атаковала не абы кого, но человека, спасшего их жизни. Человека, который не оставил их в беде, не бросил на произвол судьбы. Человека, который пожертвовал своим временем и комфортом, чтобы стать им ненадолго спасителем, учителем, отцом… Человеком, который культивировал в них стремление к свету. В глазах предательски защипало. Горячие слёзы струились, и всё, на что хватало внутренних сил, — это не нарушить маску невозмутимости. Фальшивой, несуществующей невозмутимости. Мысли о Джирайе приходили к Конан не единожды. Обманывая себя, понимая ту степень неодобрения, которой он бы подверг их деятельность, она старательно отгоняла эти мысли. И, словно по наитию судьбы, встретилась с ним лицом к лицу — чтобы окончательно разбить те идеалы, которые столько лет изощрённо формировала. Только Яхико она позволяла беспрепятственно приходить в свои мысли. В глубине души, в самых потаённых коридорах сердца, она хранила осознание того, что готова принять осуждение и наказание Яхико. В глубине души она понимала, что её единственное искупление — смерть, но от руки того, кто уже не сможет этот суд свершить. Ну что же, подойдёт и Джирайя. Испытав катарсис и приняв реальность, в которой она — преступник и убийца, исполняя приказ Нагато, она атаковала его всей своей мощью, надеясь на своё поражение, готовая понести наказание. Крылья, вмиг обернувшиеся хищными, смертоносными крючьями, устремили на бывшего учителя тысячи бумажных лезвий. Мощнейшая техника огня встретила этот поток, породив ударную волну сжатого, раскалённого воздуха, испаряющую капли дождя, пахнущую горелой бумагой. Конан усилила плотность и скорость своей бумаги, но обжигающее тепло коснулось её лица, заставив её на секунду закрыть глаза. Со скрежетом, напоминающим металл, атакующий бетон, бумажные лезвия Конан, вытеснив пламя, обрушились на то место, где только что стоял Джирайя. Тот сделал резкий перекат и изверг на противницу жабье масло. Секунды хватило — она пропустила эту контратаку. Мерзкая жидкая субстанция золотистого цвета обдала Конан с ног до головы. Тёплая, вязкая жидкость в тот же момент нейтрализовала её бумажную технику, и прежде чем Конан начала терять высоту, нечто крепко связало её, лишив возможности двигаться. Это была техника Джирайи — она её помнила. Его белые, как снег, волосы превращались в чудовищную гриву, которая могла принимать различные формы, и сейчас эта грива плотно обвязала её тело. Ну вот и всё… Конан даже не пыталась сопротивляться. Она уже знала, что будет дальше. Десятки белых шипов пройдут сквозь её тело. Промасленные бумажные крылья были безнадёжно смяты стискивающей гривой. Идеальная картина уязвимости. Тщетности выбранного пути. — Ты всегда любила оригами и была самой доброй из этой тройки, Конан, — Джирайя улыбался так, будто встретил старого друга. — Как там Нагато и Яхико? Похоже, слухи об их гибели — враньё. Пэйн ведь — один из них? Сделайте то, что должны, сэнсэй. И бегите. Пока он не пришёл. Она не выдерживала этого взгляда. Совесть жгла, прокручивала в голове самые жуткие эпизоды содеянного снова и снова. Когда он будет здесь — вам уже не спастись. Сила Нагато за гранью человеческого понимания. — Чего вы пытаетесь добиться, явившись к нам? — Я пришёл не к вам. Вернее — так было бы, если бы вы не были частью Акацуки. — Улыбка исчезла. — Я думал, вы погибли. Кто бы мог подумать, что всё повернётся так. — Сейчас вы жалеете, что тогда не послушали Орочимару. Не так ли? — ей нужно было услышать это, будто от ответа зависела жизнь. Подтверждение жёсткой несправедливости мира. Хотелось, чтобы он сказал: «да, я жалею». Чтобы хоть так стало не так больно. — Вы спасли нас. А теперь уже ничего не изменить. Мы обрели свой взгляд на мир и следуем его плану… И сразу после сказанного во рту осталось тяжёлое послевкусие. Конан поняла это отчётливо: «его» — не про Нагато. «Его» — про человека в маске. — Я не жалею, что позволил вам жить, — он выдержал паузу, и её отчаянная надежда рассыпалась. Свет в нём был всё тот же — как много лет назад. — Но я разочарован. Я учил вас ниндзюцу, чтобы вы выжили в то время. Я любил вас как учеников. И пусть мир жесток… нападать на меня, даже не поприветствовав — я очень разочарован. Его слова всё глубже вгоняли в её душу ледяные штыри. И Конан предпочла бы, чтобы её наяву проткнули шипы его гривы. Как же низко мы пали. Как же низко пала я. Почему я не остановила Нагато тогда? Почему позволила ему пойти за человеком в маске? Конан не заметила, как сами собой опустились плечи. Как исчезла сталь с лица — и взгляд Джирайи блеснул состраданием… — Я некоторое время слышал о вас. О том, что вы достигли определённых успехов. Но потом узнал, что вы погибли. — Вы даже не представляете, что с нами было после того, как вы ушли, сэнсэй. — Жалкая попытка оправдаться хотя бы перед собой. Снять груз вины перед бывшим учителем. Не помогло. — Ты права, не представляю. Но почему Акацуки? Акацуки творят лишь зло! — и горечь сожаления в его словах стала почти физической. Конан совсем потеряла счёт времени в этом диалоге — и вернул её в реальность замогильный холодный голос, раздавшийся сверху: — Это лишь ваше мнение, Джирайя-сэнсэй. Пэйн явился в теле призывателя. Конан обречённо закрыла глаза. Теперь Джирайе не уйти. Нагато слишком глубоко во тьме, чтобы пощадить старого учителя. Дальше всё произошло слишком быстро. Пэйн обменялся с сэнсэем парой фраз — и призвал огромное ракообразное. Оно окатило всё вокруг ледяной пеной, пахнущей морской солью, — и прежде всего Конан. Контроль над чакрой в бумаге вернулся. Она взметнулась ввысь. Пока Джирайя разделывал призванную тварь всё той же техникой железной гривы, Конан поравнялась с Нагато, который наблюдал за происходящим через Пэйна. — Нагато, нет нужды в его смерти, просто позволь ему уйти. — Ей и самой было понятно, насколько глуп и наивен её порыв, но на то он и порыв, высказанный в отчаянном желании. — И подвергнуть организацию опасности? Ты в своём уме, Конан? — холодный, сосредоточенный тон Пэйна не давал никаких шансов на успех. — Я не так часто тебя о чём-то прошу, Нагато… Пожалуйста. — собственная беспомощность её обессиливала. Фиолетовые кольца Риннегана наконец сфокусировались на ней. — Да что с тобой такое, Конан? — раздражённо отчеканил Пэйн. — Ты подвергаешь нашу организацию опасности из-за сентиментов к нашему врагу? Снова? Мадара уже потерял доверие к тебе. Неужели он прав? Неужели ты готова предать нашу цель? Отказаться от неё? Конан опешила, словно получила пощёчину от самого близкого человека. Шокированная тем, как Нагато осадил её. — Поговорим в убежище, а сейчас… ты только мешаешь! — Он повернулся обратно к Джирайе, который уже призвал огромную жабу. И чудовищная чакра, которую Нагато высвободил, холодным пламенем вытолкнула Конан из зоны битвы. Она взглянула отчаянно на белогривого сэнсэя. В последний раз. Тот с улыбкой разбирался с призывом Нагато. «Простите меня, Джирайя-сэнсэй…» — Конан, разбитая и оскорблённая холодом Нагато, его отношением к ней, разлетелась на тысячи бабочек-оригами и двинулась к убежищу. В глубине души она понимала, что дать уйти Джирайе сейчас значило подвергнуть Аме великой опасности. Но также в эти минуты Конан осознала: она больше не собирается идти этим тёмным путём. И единственный способ сделать всё правильно — вывести деревню из тени Акацуки.

***

      Гром битвы Пэйна с Джирайей стихал, оставляя лишь эхо по мере её удаления от места этих событий. Даже в бестелесной форме сикигами Конан не могла избавиться от боли произошедшего и чувствовала: горячие слёзы вырвутся наружу, стоит ей только сформировать тело. Так и случилось. Смесь чувств от встречи с Джирайей и холодного упрёка Нагато разрывала её грудную клетку изнутри. «С каких пор Нагато заботит его одобрение?» — Конан силилась понять, в какой момент она потеряла Нагато. Он никогда не относился к ней так, всегда был на её стороне, но уязвляющее, ревностное чувство возмущало её. Она вдруг почувствовала себя одинокой и потерянной. На горизонте замаячило знакомое изваяние — их убежище. «Лже-Мадара… — решимость, словно дождь, постепенно усиливаясь в ливень, окатила её. — Сначала Тиа, теперь Джирайя-сэнсэй. Так больше не может продолжаться». Она развеяла технику шикигами, едва ступив на площадку убежища. Техника была очень удобной и могущественной и, как следствие, истощала чакру нещадно быстро. Конан ощутила невероятную усталость от всего произошедшего и желала лишь скорее добраться до душа, дабы смыть с себя все ужасы почти минувшего дня. Наполнить себя теплом, которое у неё похитили ледяной дождь и холод Нагато. Конан судорожно и шумно вдохнула. Он был тут. От её решимости не осталось и следа. Липкие объятия страха сковали её. Поначалу она не заметила его, сидящего там, под дождём, в темноте. Безмолвная неподвижность маски пугала. Из чёрной глазницы виднелся красный блеск. Она заставила себя идти дальше. Пролепетала извинение — скорее просьбу «потом», чем слова — и прошла мимо. Но вопрос, брошенный ей в спину низким ледяным голосом, пустил по коже мурашки. Конан ответила единственным способом, на который хватило сил: сделала вид, что не услышала… и захлопнула дверь. Горячие струи воды так приятно освобождали продрогшее тело Конан от холода и напряжения. Расслабляли, стекая по её соблазнительным изгибам. Но этот расслабляющий тело поток не мог растворить хаос мыслей, который разрывал её голову на части. Она надеялась, что Джирайя осознает опасность и найдёт способ избежать гибели; надеялась, что, когда Нагато явится, он скажет, что тот смог уйти, и она сможет достучаться до него…возможно. Это вина Тоби: он надоумил Нагато убить Джирайю, поэтому он сегодня здесь. Его леденящий душу единственный вопрос, заданный ей сегодня, был тому подтверждением. «Я полагаю, Джирайя мёртв?» — эти слова громыхающим эхом давили своей тяжестью мысли Конан. Эти холодные слова… Этот грубый тон. Она многое совершила, но встреча с Джирайей сломала её. Обнажила: из бесконечных, запачканных кровью слоёв квадратных бумажек — маленькую синеволосую, эмпатичную девочку, готовую отдать последний кусок хлеба тому, кто нуждался. Я хочу уйти… Я должна уйти! Но уход упирался в Нагато. В единственного человека, который был ей семьёй. И при этом она больше не понимала, как к нему подойти. Упоённый силой и властью, он отдалился. Отчуждился. Оставил её одну. Наедине с собой Конан сорвалась. Сквозь сдавленные всхлипы она рыдала — тихо, беззвучно, в полном отчаянии. Она знала: Джирайя погибнет. Это неизбежно. И это её вина. Когда она наконец взяла себя в руки, мысль вернулась к главному: он будет ждать. Ответа на вопрос, который она трусливо не удостоила даже взглядом. Смелость и решимость так и не вернулись. Она оделась, привела себя в порядок и вернулась в главный зал. Он всё так же сидел там, молча, и смотрел куда-то вдаль. Конан слышала, как капли стучат по его маске. Мощная фигура — тень, пожирающая свет. Воплощённая власть. Сейчас. Она сглотнула и попыталась натянуть привычный образ. Сформировала зонт. Улыбку. Доброжелательную мину. Подошла и закрыла его от дождя — будто могла «расположить» его и считать настроение, как оттенок. Он был отвлечён. И потому повернулся резко — вперив в неё взгляд. В свете софита, упавшем на маску, Конан впервые так близко увидела глаз за прорезью, и замлела на мгновение. К кончикам пальцев хлынула холодная волна. Красивая форма глаз — Учиховская, с густыми ресницами. Но всё великолепие убивал взгляд, сковывающий страхом. На белках выступили красные капилляры. А рисунок шарингана… рисунок подтвердил невозможное — она уже видела этот узор. — Мы можем поговорить? — Конан собрала остатки самообладания и сделала смелый шаг вперёд. Рисунок стал обычным — три томоэ. Но того мгновения, когда она увидела его Мангекё шаринган, хватило, чтобы пазл начал складываться. Картина всё ещё была невероятной до чёртиков — но куда предпочтительнее абсолютного неведения.

***

О: … К: Ты убил их… Киё, Дайбуцу, Кьёсуке… К: Только чтобы преподать нам урок? О: … К: Ублюдок… О: Ты ненавидишь меня? Отлично. Может, это вернёт тебя в реальность наконец… К: … Почему? Почему ты так жесток? Я же вижу — это ранит тебя. Вижу сейчас: с тобой это, и ты это знаешь! К: … Это ты! Тот, кому нужно вернуться в реальность. О: Во мне нет того, что ты ищешь. Я похоронил это давным-давно. Тебе придётся это принять. Если хочешь пережить эту встречу. К: Я же сказала. Я не позволю тебе. И умру за это, если потребуется. О: Тогда сдохни уже наконец! И избавь меня от своих сентиментов! К: …