7. Темная Гравитация

О: … К: …

***

— Конан-чаааан, что, прямо тут? Здесь? Тааак? Даже не пригласите в комнату потеплее? Я, знаете ли, вымок, замёрз, пока ждал тут! — Тоби взметнулся и крутанулся волчком с помощью Камуи, словно выжал воду из себя, — точь-в-точь как в дурацких карикатурах для детишек, которые Конан видела у сверстников ещё до того, как Амегакуре поглотила война. От этого внезапного представления её тело онемело от ужаса, ощетинившись мурашками. По коже прошёлся злой, колючий холодок. Она отшатнулась и выронила зонт — тот с мягким шелестом распался на квадратики ками. Тоби застыл, вывернутый в неестественной позе, и не отводил от неё взгляда; волосы почти касались пола. Майские молнии Амегакуре снова и снова высекали свет, выхватывая из темноты эту гротескную, скрюченную, неподвижную фигуру. Спектакль ужасов. — Шутка. — Обито плавно, почти призрачно, принял нормальное положение, и голос у него снова стал «нормальным» — то есть пронизывающе холодным и властным, без тени игры. Во время этого маленького преображения он внимательно следил за её реакцией, проверяя давнюю, терзающую его догадку. И когда посреди этого фарса её зрачок рефлекторно сузился, он тихо хмыкнул — и на этом остановился. — И давно у тебя эти… — он лениво крутанул кистью в воздухе, словно ставил под сомнение само существование подобных «проблем с психикой», — …фобии? Маски тебя так волнуют? Обрадуй меня и скажи, что ты не поэтому так жаждешь сорвать мою. — Он вытащил из плаща пачку сигарет, щёлкнул огнём и, к изумлению Конан, с нарочитым пафосом затянулся прямо через эту чертову маску — будто это была не вещь, а морок. Она вообще настоящая? Или это иллюзия? Может, это вовсе… призрак? Картинка перед глазами поплыла, зарябила. Фокус дрогнул, расплылся. Тревога давила всё сильнее, и вместе с ней поднималась тошнота. Насколько же он жесток? Где у него проходит грань допустимого? Конан дышала медленно — будто дыхание могло удержать сердце в груди и не дать ему разбиться о рёбра. Ладони были мокрыми и холодными. Всё о чём она хотела говорить, ушло, оставив тупую пустоту в голове. Она судорожно пыталась ухватить первую фразу, опереться на начало — но в голове крутилась только одна мысль: он знает. Знает про её страхи. Про слабые места. И, страшнее всего, она почти была уверена: он был причиной… Не маски — нет. Дело было в другом. В том, как он меняет голоса, как меняет лица изнутри, как переключает личности, будто выбирает, какой из кошмаров сейчас удобнее надеть. Тысячи раз за эти годы Конан представляла, что может быть под маской. И кто может быть под маской. Ей снились сны, где кто-то душил её — ласково, почти игриво, прикидываясь дурачком, разыгрывая карту клоуна… И каждый раз этот кто-то носил его маску. Она училась выживать с этим годами. Иногда — алкоголем. Иногда — спасаясь в искусстве. Она доводила своё оригами до убийственной точности, снова и снова ставя в мыслях на место врага его самого — «Мадару». Она выжала из мира всё, что могла о нём выудить. Портреты. Иллюстрации. Сухие строки хроник. На неё смотрел надменный, властный мужчина с внушительной гривой волос, в доспехах — человек, будто созданный из войны и для войны. История утверждала: он пал в бою с Первым Хокаге. Только в Тоби не было даже тени этого образа. Конан не верила, что фигура такого масштаба может опуститься до дешёвого клоуна. А если это всё-таки он — тогда что именно он прячет? Лицо старика? Чушь. По сложению, по манере двигаться, по языку тела ясно: под маской кто-то молодой. Лицо, изуродованное шрамами бесконечных баталий? Возможно. Но куда вероятнее — просто лицо другого человека. Того, кто водит их за нос. И она знала кое-что ещё. То, что произносить вслух… опасно. Она помнила его могущество. Пусть прошло много лет — память не стиралась: каким он был в бою, как неистовел и рвал дистанцию, как становился беспощадным в гневе. Даже к ней — казалось бы, союзнику. Демонстраций было не так уж и много, но они были очень показательны. И меньше всего сейчас она хотела — снова встретиться с этим гневом. И вот итог. Она так долго готовилась к этой встрече, к разговору один на один… Наращивала силу, значимость, вес своей личности. Тщетно. Он снова её обезоружил. Руки повисли чужими, онемевшими — от волнения, от страха, от этой старой, липкой беспомощности. Словно годы не наслоились, словно весь этот пласт времени просто вымыло дождём. Неуверенность, давно похороненная под тоннами бумаги и дисциплины, вернулась вместе с ним. Вместе с его нелепым шоу. Конан мысленно встрепенулась, собралась ответить на колкость — и тут он поднял ладонь в чёрной перчатке, одним жестом обрубая её ответ. Между указательным и средним пальцами тлела сигарета. На большом пальце холодно блеснуло серебристое кольцо их организации — с аметистовым бликом. И когда он успел расстегнуть плащ? Да… С языком тела у него точно всё было в порядке. В его поведении ощущались энергичная самоуверенность, тёмный, даже опасный позитив, воодушевление — словно он наслаждается и празднует то, как мир вокруг катится к чертям, в бурном вращении стремясь ко дну… Но почему он ведёт себя так… странно? — Хотя это не важно. Важно другое… — подвёл черту Мадара и снова выпустил дым в потолок. Не снимая, блять, маску — словно демонстративно подчёркивая, насколько ему плевать на её фобию. Он выдержал затяжную, нарочитую паузу — и пересёк комнату. Прошёл мимо Конан, шагнувшей в сторону, ускользнул из фиолетового софитного пятна, направленного на большие мягкие кресла, и остался в тени — там, где его труднее читать. У барной стойки, в дальнем углу, он утопил бычок в чьём-то недопитом джине и машинально отметил: пойло, видимо, фуфло — раз даже не полыхнуло. Он предпочитал градус повыше. Всегда и во всём. По-хозяйски подцепил пальцами пару роксов, разлил по ним поровну тот самый дерьмовый джин, откинул плащ от пояса и сел на высокий табурет, обнажив ногу с тёмными клацающими щитками. Стопой подтягул второй табурет ближе — и поманил её пальцем. — Выпей со мной, Конан. Расслабься. От тебя исходит такое напряжение, что хоть катаны в воздухе вывешивай. То, каким голосом он говорил такие мирские вещи, в голове Конан никак не складывалось. Этот искусственный тембр — как она понимала, такой же маскирующий, как и сама маска, — годился для их зловещих планов. В обыденной беседе он был чудовищно неуместен. И всё в нём говорило об одном: он не пришёл «поболтать». Он пришёл с неё спросить. — Ты правда думаешь, что алкоголь поможет мне расслабиться? — сказала она, стараясь удержать в голосе лёгкость. Она понимала: он здесь контролирует не просто разговор — сам эмоциональный фон. Играть в невозмутимость бессмысленно. — Не отрицаешь. Никаких дешёвых оправданий, никакой лжи — мудро, — удовлетворённо хмыкнул Тоби. — Ты не устала быть такой… всегда? Ну-у… серьёзной? Раздражение поднималось — и это было кстати. Через гнев она умела отталкивать страх. Но рядом с ним страх всё равно оставался: леденящий, липкий, выученно спрятанный под кожей. Она помнила, как однажды его ярость превратила её злость в судорожный ужас. И не только в ужас… Этого она предпочитала не касаться даже мыслью. Конан решила сыграть с ним эту партию. На секунду закрыла глаза, выровняла дыхание. Тяжело выдохнув, скинула плащ на ближайшее кресло и пошла к нему — спокойно, с достоинством. Слабые диоды, обрамлявшие барные полки и столешницу, почти не освещали комнату, но давали тёмно-фиолетовые блики на его маске; с каждым её шагом они выхватывали из глазницы блеск единственного глаза — как искру в чёрной дыре. Ему казалось, что она идёт целую вечность. Его это устраивало: он не спешил. С тех пор как она была подростком, с тех пор как впервые надела этот плащ, он видел её без него всего пару раз. И всё же… откуда такой вкус в одежде? Интриганка. Решила поиграть со мной в эти игрушки, — ухмыльнулся под маской Обито.       Девушка с печальными глазами цвета осени двигалась к нему так воздушно, лишь белые каблуки отмеряли шаги сухим, медленным стуком. В уголке губ жила тень улыбки: редкая, почти невозможная, такая, о которой и правда можно было бы слагать легенды. Фиолетовый отблеск скользнул по груди, обтянутой сапфировой туникой, и по длинным стройным ногам в чёрных блестящих леггинсах. Обито задержал взгляд на открытых нежных плечах — и опустил ниже, зацепившись за пирсинг на тонком животе. Она села, заложив ногу за ногу, выпрямила спину — без усилия, без суеты, как будто так и надо. Подняла стопку и сделала глоток джина; горло обожгло, и она не спешила скрыть это ощущение: смакуя, провела кончиком языка по губе, а потом прикусила её. Сексуально. В её глазах он считывал роковую ноту фатализма. Она явно осознавала свою участь. Пытается унять едва сдерживаемую панику алкоголем, — констатировал Обито мысленно. Ему не нужен был шаринган: она читалась и так. Взгляд задержался на руке — серебро кольца, белый камень, лак на ногтях в цвет её осенних глаз. И — почти незаметная дрожь. Понятная, человеческая. Только бы стопку не выронила, — мелькнуло с кривым, недобрым теплом. Но он не глумился. Кровь бурлила; тело звенело жаром, будто в него влили чужую энергию. Конан… обворожительная. Одно её присутствие поднимало в нём дрожащую истому — и тут же резало в противоход: уважение и голод, нежность и злость. Несовместимые вещи пульсировали в груди и стягивались к одному центру — щекотно, сладко, мучительно. В ней была меланхоличная, завораживающая эстетика — и стиль, который не вытравить из памяти. Холодная, как дыхание осени, и при этом обезоруживающе красивая: зимняя камелия, цветущая вопреки мраку, холоду, безнадёге. Само это ощущение казалось наградой — слишком щедрой за одну встречу. Ни одна из тех, с кем он когда-то просто «снимал» потребность, не могла вызвать в нём ничего похожего. Там было тело — и пустота после. Здесь было другое. То, чему он не находил ни названия, ни меры. Он уважал её. И именно поэтому — жаждал. Вожделел неистово, дико, но не смел ни прикоснуться, ни заявлять на неё права. Он привык брать, что пожелает, но не в этом случае: она не статист и не овца в загоне, как все остальные. Она — шиноби. Одна из тех, кто стоял у истоков Акацуки. И главное — она прошла через ту же чёрную, невыносимую боль, что и он. Он видел этот момент — и разделил его с ней. А она, сама того не зная, разделила с ним его собственную боль. Каким-то непостижимым образом взяла на себя часть его скорби и одиночества — и тем самым стала опасно близкой. Она всегда была его апогеем: недостижимым горизонтом, миражом. Он любил её. Не так, как любят «по-человечески понятно». И даже не так, как можно объяснить словами. Это было что-то уникальное — чужое ему самому. Он до конца не знал, чего хочет от неё… и потому хотел ещё сильнее. Сегодня за его привычной, нарочитой уверенностью дрожало другое. В нём кипел не только больной восторг — в нём вспыхнуло то острое состояние, когда тело становится слишком живым: адреналин, холодный страх, натянутость каждой жилы. Он узнавал это чувство по узловым точкам собственной жизни. Кьюби и Лист. Бой с Четвёртым. Ягура и Трёхвостый. Рин — и удар Какаши. Ханзо — и гибель мира Троицы Дождя. Сегодня в нём было всё разом: волнение, ужас, возбуждение, предвкушение, отчаяние, кайф. И боль. Потому что сегодня он пришёл, чтобы убить её. И вместе с ней — последнюю живую часть себя. Он понимал: прошлое, сострадание, сочувствие, остатки жалости — всё это по-настоящему умрёт в нём только в миг, когда умрёт она. Избавиться от жалости стало идеей фикс. Без неё больше никогда не взойдёт солнце на его тёмной стороне. — Кто-то должен же быть, — наконец ответила она, приподняв бровь. — В отличие от тебя, я не могу позволить себе роскошь игнорировать реальность, притворяясь шутом. Грубовато. Так можно и сорваться с невидимого обрыва, вальсированием по краю которого эта встреча и являляется. Ладно. Спишем на алкоголь. Обито колкости будто не заметил. Демонов держать в узде тяжело, особенно когда эмоции давят так, что их слышно в крови. Он демонстративно повернул голову вбок, сдвинул маску в сторону Конан — так, чтобы она всё ещё «смотрела» прямо на неё, — и, запрокинув голову, залпом допил стопку. Будто глушил лихое возбуждение. Будто возвращал себя в расчётливое хладнокровие. Глаза Конан — томные под чёрными ресницами, с синими тенями — на миг расширились. Она чуть вытянула шею, пытаясь заглянуть. Но маска уже вернулась на место. А с играми он, похоже, решил заканчивать. — Что по-настоящему важно, Конан, — он вернулся к теме, громко поставив пустую стопку на столешницу, — это ответы на мои вопросы. Особенно когда под угрозой судьба организации, наших планов, замыслов. И после того как ты ответишь на них, да… мы сможем поговорить. Если ты ответишь. — Последнюю фразу он сказал с особым нажимом. Её сердце забилось быстрее. Он знал, на какие струны играть, и это было одновременно и пугающе, и притягательно. Она не могла позволить ему видеть свою слабость. Девушка выдержала завуалированную угрозу, лишь моргнув. Она могла поклясться, что услышала, как под маской губы растянулись в улыбке — холодной, издевательской. Конан почувствовала, как похолодело под лопаткой: натренированный инстинкт шиноби узнавал смертельную опасность. Больше всего на свете ей хотелось послать долбанного Мадару к черту, напомнить ему, что он ей не указ. Но это было бы опрометчиво. Слишком опасно. И, взяв себя в руки, сосредоточившись на своей цели, она просто выжидательно промолчала, давая ему продолжить. Обито за долю секунды считал её мимику и понял: двигается туда, куда надо. Конан отпила ещё, не отводя взгляда, — и в этом взгляде была беззвучная просьба к терпкому, голубоватому джину, похожему цветом на бумажную розу у неё в волосах: одурмань меня хоть чуть-чуть. Дай мне эту опасную, рисковую беспечность. Хоть на минуту. — Я знаю, что ты обнаружила Джирайю. Я знаю, что ты с ним любезно болтала вместо того, чтобы приложить все усилия для его устранения. — Обито выжидательно промолчал. В повисшей немой тишине с улицы доносились звуки городской сумеречной жизни, приглушённые дождём. Он продолжил с нажимом: — А ещё я знаю, что ты умоляла Нагато отпустить его, вместо того чтобы помочь ему устранить угрозу. Так скажи мне, Конан, с каких хуёв ты вдруг решила, что можешь подвергать мои планы такому риску? Что можешь подвергать всю нашу организацию такому риску? Что можешь перечеркнуть все мои планы своей блядской жалостью? — Его образ в очередной раз поменялся. Он был серьёзен. Он был разъярён. И пугающе неподвижен. — Я не прощаю предательств, Конан… — закончил Мадара угрожающим шёпотом, и от этой реплики её подташнивало: слишком знакомо, слишком как из того далёкого дня. Он помнил. Так же ясно, как и она, — пустой мир Камуи и то, что он сказал там. Алкоголь не помог. Она ощущала его тепло в горле, но холод человека напротив будто гасил всё, оставляя только трезвую дрожь. Конан почувствовала, что теряет контроль, и, поднимаясь, судорожно стала подбирать слова. Надо сбить градус. Успокоить его. Сейчас. Мадара взвился мгновенно. Жёстко схватил её за лицо — и вдавил в стену так, что из груди выбило воздух. Она попыталась вырваться, но сил не хватало. Бумага отозвалась инстинктом: несколько бумажных сюрикенов сорвались с неё и метнулись к нему — слишком близко, слишком поздно. Он даже не дёрнулся. Один ударился о щиток на плече. Другой мог бы полоснуть по горлу — но Мадара лишь наклонил голову, позволив лезвию с глухим стуком оставить на маске царапающий росчерк. Ещё два-три прошли по торсу и предплечью; под тканью проступили кровавые подтёки. Жалкие царапины только раззадорили его. Больше она не смогла ничего: сильная рука прибила её запястье к стене над головой мёртвой хваткой, не оставляя ни секунды на концентрацию чакры — не говоря уже о печатях. Он был несоизмеримо сильнее и опытнее в тай-дзюцу; её шансы не поднимались выше нуля. Его рука опустилась с лица к её горлу. Он не стискивал его, а, упираясь в ключицы, прижимал её к стене. Сжав свободную руку в кулак, она нанесла ему пару ударов по торсу — тщетно: он даже не дрогнул, слишком сбит и крепок. Затем впилась ногтями в ту руку, что припирала её к стене, мёртвой хваткой — до побелевших костяшек. Ему было наплевать на боль, либо он вовсе её не ощущал. Ей хотелось рычать и реветь от переполняющей ярости и бессилия, но он на мгновение стиснул её горло с такой силой, что у неё потемнело в глазах. Ярость превратилась в отчаянный страх — мгновенно. А ведь она думала, что не боится смерти… Было больно осознавать свою беспомощность. Унизительно — до слёз. — Что ты ему рассказала?! Как он вышел на тебя?! Почему ты не помогла Нагато убить его?! — рычал Тоби прямо ей в ухо, сквозь маску. Она слышала его дыхание — частое, громкое, возбуждённое. Своё тоже: рваное, со сдавленным сопением. Шок накатывал волной; самообладание ускользало. В горле стоял ком — нет, не ком: будто собственное сердце застряло где-то между ключицами. — Мы же можем… просто поговорить, ладно? Пожалуйста… мне больно… — она думала, что скажет это ровно, примиряюще. Но из неё вырвалась мольба. Позиции были потеряны. Безвозвратно. Теперь она не выглядела как шиноби. Теперь она почти не отличалась от тех бедняг, которых сама хладнокровно убивала. Сердце било тревогу — быстро, яростно. Паника хаотично разносила мысли, поднимала внутри белый шум. Но Конан сохраняла лицо. По привычке шиноби: ровное, спокойное, безмятежное — будто ничего не происходит. Только это спокойствие стоило ей слишком дорого. Скулы сводило, губы деревенели, как если бы она надела маску из собственной кожи. И всё равно глаза выдавали. В них, в этой янтарной глубине, дрожал настоящий ответ — и он видел его. — Отпусти. Прошу… — Выдохнула она почти беззвучно. Её голос кольнул его — предательской жалостью. На миг. А потом тьма в сердце, как раскалённый вулкан, разлила по венам жгучую ненависть. Ты шиноби! Боль — твой язык и твоя судьба. До тех пор, пока не поймёшь простого: нельзя. Нельзя, блять, переть против моей воли! И всё же он ослабил хватку. Совсем на чуть-чуть — ровно настолько, чтобы она почувствовала: это не милость, это решение. — Ты часть Акацуки! Ты должна защищать свою деревню от таких, как он. Чёрт бы тебя побрал — ты должна была понимать это лучше всех! Что, по-твоему, будет, если он уйдёт? В лучшем случае — просто уйдёт. В худшем — прикончит Нагато! О чём ты с ним говорила?! В его рыке была логика — тёмная, жестокая, но выстроенная. Он во многом был прав, и какой-то холодной частью сознания Конан это знала. Он подозревал её в предательстве. Но животный страх затягивал всё густой пеленой и не давал думать так, как она привыкла: расчётливо, трезво, с пониманием причин и последствий. Когда ты — жертва, ты видишь иначе. Ты слышишь иначе. Ты дышишь иначе. — Ничего! Я ничего ему не сказала! Он сам нашёл нас — я не знаю как! Я не смогла его убить… он одолел меня. Если бы не Нагато, я была бы мертва! — напор сорвал с неё последнюю броню. Холодная маска гордости дала трещину: тушь поплыла от горячих слёз. Но лицо она удержала ровным, взгляд — прямым, упрямым. Слёзы стекали по перчатке Тоби и капали на его открытые пальцы ног. Где-то между вдохами вырывались тихие всхлипы. — Хочешь, я научу тебя говорить правду, Конан? Очень занимательная игра. Сначала ты отвечаешь на вопрос, а потом я проверяю ответ, — голос стал вкрадчивым, а в глубине маски вспыхнул шаринган, складываясь в тот самый узор, который кричал об опасности сам по себе. Больше всего она не хотела снова оказаться там — в леденящем душу измерении, не зная, что ещё прячется в арсенале его глаз, и насколько неприятным это может быть. — Соврала — умираешь. Сказала правду — играем дальше. Укрыла детали — умираешь. Он шумно втянул воздух под маской. Её парфюм вблизи звучал иначе — ярче, плотнее, будто страх разогревал аромат и вытаскивал из него новые ноты. Он вжал её в стену бёдрами, инстинктивно прикрывая уязвимое место: колено туда — и всё закончится глупо. Смешно. И всё же тело отзывалось — напряжением, тяжестью, острым приливом от этой близости впритирку. — Когда-то он много значил для нас — для меня, Нагато, Яхико. Но это было давно. Сейчас нас ничего не связывает. И всё равно… насмерть сражаться с ним я не смогла. Её сердце колотилось так, будто пыталось вырваться наружу. Адреналин заливал мышцы; страх гнал слова вперёд, и язык опережал мысль — без спроса, без контроля. Ещё недавно смерть казалась простой. Почти удобной. Почему же теперь так отчаянно хочется жить? — Если ты хочешь убить меня за то, что я не умею «по приказу» стирать людей, — убивай. Я тебя не предавала. Не веришь? Тогда посмотри сам — своим чёртовым шаринганом — и скажи: я лгу?! Ужас не исчез — он просто перемешался с жаром, вспыхнувшим на щеках, когда она вдруг остро поняла, насколько он близко и насколько напряжён. Казалось, это можно ощутить кожей: тяжёлое дыхание рядом, рваный ритм, чужое тепло, которое не оставлет место даже воздуху. И память — предательская, мгновенная — выкинула на поверхность тот давний эпизод: тогда, в ситуации, где любая реакция должна была быть только страхом и ненавистью, тело вдруг откликнулось иначе. Годы она пыталась объяснить это самой себе. Списывала на юность, на сбой, на чужую власть над её нервами. Природная застенчивость быстро захлопывала эту дверь — стыдно, грязно. «так бывает только в дешёвых книжках» Но сейчас отмахнуться не получалось. Тело отвечало слишком честно. Низ живота стянуло горячей петлёй, по коже прошла мелкая дрожь, и из самой глубины поднялся импульс — тонкий, болезненно-сладкий, будто искра статического электричества. Он разрастался волнами, расползался по всему телу, лишая опоры, накаляя ощущения до пугающей, неуместной яркости. Влага. Внутренние стороны бёдер щекотало тёплое, предательское скольжение. Её шокировало не желание — шокировало, что тело откликнулось на опасность этим… Как будто внутри просыпается что-то унизительное, почти рабское — тянущееся к тому, кто причинял боль. И от этой мысли становилось не легче. Только жарче. Только страшнее. — Что ж. Если ты настаиваешь, — саркастически хмыкнул он. Ладонь в перчатке снова накрыла ей рот и поднялась выше — на лицо, сжимая щёки так, что губы стянулись в жалкий «бантик». Он держал её взгляд, не отпуская: дерзость ещё теплилась — и рядом, вперемешку, уже стояла мольба. Слёзы срывались из внешних уголков глаз всё чаще, всё щедрее. На миг ему стало мерзко от себя. На один удар сердца. Но эта беспомощность, эта трещина в её контроле всё равно подливала в него тёмный, хищный азарт. Чакра ударила по глазу — и мир Конан перевернулся. Всё вокруг стало красным, будто реальность наполовину подменили: полусон, полуправда, чужая сцена. Голос Мадары звучал отовсюду. Она чувствовала вибрацию его шёпота всем телом. Чувствовала, что он всё ещё держит её, обездвиживает — но видела только тень и знакомый рисунок Мангекё, висящий перед ней, как печать. И голос — без источника. Снаружи и внутри сразу: «Чего же ты боишься, когда закрываешь свои глаза? Дрейфуешь сквозь тьму, парализованная ужасом. Чего же ты боишься? Что сковывает тебя? Когда кричишь в тишине. Беззвучно.» — Тебя… чёрт возьми, тебя!!! — она отвечала ему в иллюзии, но слова прорывались и наружу, в реальность, будто гендзюцу не оставляло ей права молчать. В голосе звенела паника. Это давало Обито мрачное, хищное удовлетворение — и одновременно резало внутри чем-то похожим на сострадание. Она говорила правду. Чистую. Без защиты. — Тебя… твоих перевоплощений… Они пугают меня. Они приходят в кошмарах. Как может кто-то такой великий так легко превращаться в клоуна — и при этом держать в руках такие цели? Твои маски… они засели во мне. В самых запретных мыслях. Меня ужасает, что ты используешь это против меня… что из-за тебя всё погибнет: Нагато, Аме… и я. Она заглатывала воздух, будто всё ещё не понимала: это речь или внутренний поток. — Меня истощает мысль, что снова придётся убивать для тебя. Не для организации Яхико… а для твоей организации, полной самых отбитых маньяков. И сейчас… сейчас меня парализует другое: насколько далеко ты можешь зайти в моих мыслях. Сколько можешь увидеть. Сколько — прочитать… Пауза. Срыв. — Я ничего ему не сказала… Остановись. Умоляю. — Конан не понимала, говорит ли она вслух, — или это уже просто её мысли, которым дали голос. — Не врёшь, — заключил он спокойным и ровным тоном, рассеивая гендзюцу. Во время этого допроса он заглянул за вуаль её души лишь мельком: не хотел вскрывать её полностью. Боялся потерять интерес к ней. Он уловил нечто любопытное — некую тёмную тягу девушки к нему, болезненную привязанность, которую та сама не осознаёт, опутанная трепетным страхом. Любопытно. Так вот куда стоит сыграть. И тут же осекся внутри: мысль о игре с её чувствами, почему-то принесла мерзкий привкус, не сладкий. От напряжения его мысли стали запутанными, хаотичными. Ему казалось, что он знает, чего она хочет по-настоящему. Скорее, она и сама не знает — такой уж бардак в её голове. И как к этому относиться? Он вдруг ощутил его: тонкий, приятный аромат, который ненавязчиво исходил от её кожи. Теплый, до непреличия женский. Едва уловимый, но вызывающий неистовое желание, начисто сносящий крышу. Ярость, ещё секунду назад распиравшая грудь, как будто отступила в тень, уступив место обжигающему пламени страсти. Он не сразу понял, насколько громко дышит. Закусил губу — слишком сильно, до металлического привкуса, теряя контроль. Он отпустил её лицо. Оставил одно: руку над головой — фиксацию, недосказанное «ты всё ещё моя». Она смотрела на него снизу вверх — умоляюще, янтарно. В этом взгляде уже не было того животного ужаса, который он вдавил в неё минутами ранее. Осталась дрожащая, выжженная усталость. Мокрые ресницы. Чёрно-фиолетовые потёки на щеках, смазанные его пальцами. Припухшие от слёз губы. По пульсу на её руке он ощущал трепетный стук её сердца — это выдавало её сильнее любых взглядов. Слышал её громкие вдохи, которые вздымали её грудь… И чувствовал, как взмокла его нога в том месте, где он прижимал её бедро. Понимание того, что нужно делать дальше, пришло в её мысли, не вспышкой — тихо. Нежно. Настойчиво. Конан дрожала на выдохах, ждала следующего движения и смотрела на зависшую над ней ненавистную маску. Она уже знала, что сделает, чтобы вернуть себе хотя бы часть контроля. Чтобы выжить. Стыд ушёл вместе с гендзюцу. Остались мандраж и слабость в коленях. Он и так всё видел — прочёл её наизнанку. Но теперь у неё появилось своё преимущество: по неосторожности — или намеренно — он приоткрыл ей часть себя. Не лицо. Не имя. А спектр — боль, злость, раскалённую пустоту… и ту опасную тягу, направленную на неё, искривлённую и страшно притягательную. С этой болью нельзя обращаться легкомысленно: не проявишь уважения — сгоришь в пламени его ненависти. Грань тонкая, почти невидимая. Она не знала его таким. И от того тянуло — разобрать, понять до конца. Потому что за маской на мгновение проступил живой человек — не роль, не голос, не фарс. Он был близко, пугающе близко: протяни руку — и сорви чёртову маску. За все годы она чувствовала его так всего пару раз. А сейчас — как никогда. Дикие для её же ушей слова, рожденные из всхлипа и перешедшие в томный шёпот, вырвались из её губ: — Так ты пришел убить меня? Или… — Последнее слово не хватило смелости произнести. Зато её свободная рука нежно коснулась его торса пальцами в том месте, куда ещё недавно она осыпала его ударами. Теперь это было нежное прикосновение к каменным выпуклостям его мышц, куда более многозначительное, чем простое вульгарное слово, ею так и не сказанное. Она чувствовала, как под этими прикосновениями он сокращается и вздрагивает. — Прекрати вести себя так Конан, это нелепо. — Выдохнул голос из-под маски. Ну конечно. Он слишком хорошо знал её характер, чтобы поверить в эту игру. Но что-то неосознанное и невероятно сильное внутри заставило её пропустить его осуждение мимо ушей — и продолжить. — Тебе больно, Мадара? Молчание… секунды растянулись в вечность, как бесконечные нити дождя, там на свободе. — Не называй меня этим именем. Его голос, он вновь изменился. Стал тем, что проступал иногда, очень редко. Спокойным, бархатным, человеческим. Её пальцы скользили — и его тело отвечало раньше разума. Сердце билось тяжело, кровь расширяла вены, поднимала в нём тёмное, опасное давление. Ирония: удары почти не ощущались, но сейчас — от мягкости — он вдруг понял, где проступают синяки, чуть ниже рёбер. Боль вспыхнула… и почему-то стала частью этого напряжения. Она доставляла ему странное удовольствие. Он едва сдерживал порыв впиться в неё поцелуем, разрывая на ней одежду. И от таких мыслей креп и пульсировал. Боже… Пусть этот голос…будет твоим настоящим… Одно желание. Одно простое желание разворачивало в её голове целые сцены: безумные, стыдные, слишком яркие. Она представляла. Она мечтала — и сама себя этим пугала. Откуда взялось это раболепие, эта тяга ублажать его вместо ненависти и презрения, Конан уже не понимала. Да и… какое теперь дело? Она тяжело сглотнула. План был простым: умаслить, задобрить, выжить. Но всё перевернулось. Теперь ей хотелось не «сыграть», а утолить собственное желание — а остальное казалось формальностью, оправданием для самой себя. Она всегда тонко чувствовала чужие эмоции. Чужие — да. Но свои… свои ускользали, как вода меж пальцев. И потому это потакание «низкому» было для неё постыдным шоком. И всё же в одном она была предельно честна. В игре с дьяволом лицом к лицу нельзя врать — ложь пахнет страхом. А страх он умеет превращать в повод. Поэтому она делала ровно то, чего хотела сама… и то, чего, она чувствовала, хотел он. Без подлых ударов в спину. Без попытки переиграть сейчас. По крайней мере — пока что. Та смертельная угроза, что висела в воздухе в самом начале, уже давно растворилась в этом сексуальном напряжении. Алкоголь, кажется, начинал ненавязчиво опьянять, но не так, как опьяняли её собственные мысли. — Прости… А как тебя называть? — спросила Конан отстранённо, всё тем же шёпотом, будто на автомате, всё ещё пытаясь промаргать эти образы перед глазами. Обито было тяжело даже думать — не то что отвечать. Он чувствовал её желание почти физически: слишком близко, слишком тепло, слишком… Её рука опустилась туда, где уже начиналась игра на грани — и кровь ударила в виски с новой силой. Выторговывает жизнь? Пытается задобрить? На него бы это не подействовало. На него — никогда. Но ей… ей он почему-то позволял. Пусть попробует. Пусть поиграет. Риск для него — пустой звук: он годами ходит по лезвию и только так и дышит. Если ты думаешь, что можешь взять контроль хоть на секунду… И всё же… он видел, что это не одна только тактика. Он чувствовал в ней искренний провал — ту самую тёмную тягу, опутанную страхом, которая и делает человека честнее любых клятв. Он заглянул в неё мельком — и этого хватило, чтобы опьянеть. Неужели так просто? И тут же — злое, почти трезвое осознание: «просто» не бывает. Барьер между ними он строил сам. Годами. Из осторожности, из принципа, из привычки не подпускать. Каждый раз, когда хотелось сорвать маску и сказать всё — он убеждал себя, что нельзя. Что это собьёт с пути. Он научился давить это в себе. Но сейчас… сейчас и без неё всё было шатко. И именно в эти секунды он ощущал, как искусственный лёд на сердце начинает трескаться. И больше всего его бесила одна вещь: эта грёбаная маска. Она мешала дышать. Конан слегка дёрнула рукой в его хватке. — Позволишь? — она кивнула на свою руку. Её взгляд искрился чем-то. Алкоголь? Он шумно выдохнул, когда осознал, что именно она намеревалась сделать. Воспылал. Обито разжал онемевшую руки девушки. Но не для того, чтобы позволить ей уйти. Она начала опускаться, но он не дал ей этого сделать. Он указательным пальцем подпёр её подбородок, задрав её голову вверх, к себе. Нежно, настойчиво. Её губы были приоткрыты, он так желал коснуться их своими, а потом языком, распробовать её на вкус, на ощущения, вдыхать её… А дальше, не только языком… Под её замершим, ошеломлённым взглядом он свободной рукой неторопливо потянулся к краю маски. Сначала сдвинул её вбок — будто на миг выглянул из-за неё. Слегка коварно. Как будто проверял: выдержит ли она даже этот кусочек правды. Пауза. И только потом снял маску до конца. Пластик прошёл по коже сухим шорохом — и между ними осталась пустая тишина. В этот же миг слетела и маска Конан. Глаза распахнулись слишком широко; зрачки дрожали, не в силах поверить в то, что она видит. Губы сами собой разомкнулись. Её ошеломление подчеркнул едва слышный стон: вдох — слишком длинный, выдох — забытый. Глаза сразу зацепились за главное: чёрные, как гранит, по-учиховски кошачьи. Густые ресницы делали этот взгляд ещё тяжелее. Он видел, как её зрачки расширяются, как янтарь радужек стягивается в тонкие кольца. Мысли в голове — настоящий хаос. Его палец всё ещё держал её подбородок: властно, спокойно, будто это естественно. Отвести взгляд было мучительно. Не от страха — от любопытства. От жадного желания рассмотреть наконец. О, это лицо — по-учиховски смазливое, красивое. Как у Итачи, только Итачи был куда младше, и его черты — гораздо более юные. Правая сторона — шрамы. Беспорядочные, от лба к губам. И странное дело: они не уродовали. Они ломали гладкую красоту, добавляли ей брутальности — магнетической, сексапильной, такой, от которой хочется отшатнуться и всё равно смотреть. И тогда Конан поняла, что именно пряталось под «Тоби». Не клоун. Не фарс. Тёмная уверенность. Резкость. Жестокость. Злость — как дисциплина. По разрезу глаз читалось: этот человек пережил чудовищную боль и теперь горит гневом так, будто мечтает увидеть мир в огне. Он уничтожит любого, кто станет у него на пути, кто нарушит его планы. Она понимала это совершенно ясно: сегодня она лично столкнулась с неизбежностью этого рока. Его остановили лишь её покорность и удача — и эта встреча ещё далека от завершения. Неудивительно, что он так легко и жестоко взял на себя лидерство в организации. Нагато был ментально слабее его в десятки, если не сотни раз, — словно ребёнок рядом со взрослым. И она тоже. Всё, что она годами достраивала «под маской», стало бледной тенью. Настоящий был ярче, сложнее, противоречивее. Живой — и от этого страшнее. Она мысленно подставила это лицо в старые воспоминания, в сцены, которые вросли в неё навсегда, — и по спине прошёл холод. Он был харизматичен — и именно это делало его смертельно опасным. В этой харизме было холодное высмеивание, почти загробная сатира, грань безумия, за которой он уже не обязан играть по человеческим правилам. Он непредсказуем — и его едва заметная ухмылка говорила об этом громче любого признания. Он обесценит все твои усилия. Посмеётся. Напитается твоим растущим отчаянием и непониманием — и только потом убьёт, хладнокровно, переключившись в миг. А после, возможно, ещё и пошутит, стоя над твоим телом. И всё же, увидев его настоящее лицо, Конан наконец познала корень своих страхов — не чтобы утонуть в нём, а чтобы перестать быть слепой. Страх, названный по имени, перестал быть тенью. Он стал знанием. А знание — лечит. Но сейчас, в его тёмных глазах, она вдруг увидела тепло… или заставила себя увидеть. Взгляд был истомлённым — таким же, как у неё самой. Желание стояло в нём слишком явственно, чтобы это можно было списать на игру света. И ещё — догадка наконец стала фактом: это действительно он. Она поняла это давным-давно, просто боялась произнести вслух. А вдруг ошибётся? А вдруг он убьёт её сразу — просто за то, что она назвала его имя? Этот страх держал её годами. Но сейчас… сейчас его как будто не было. Странно, нелепо: без маски он казался ей менее опасным. Ощущение оставалось двояким — словно дурманящий сон. Только сон этот резал слишком остро: чувства обострились до боли, голова гудела от эмоций. Джин тоже делал своё дело — оставлял на губах мягкое, удивительное онемение. И даже тусклого света хватало, чтобы разглядеть взгляд человека, который мог истязать её мучительно… а потом — сладко. И когда он успел снять перчатки? Учиха возвышался над ней, и его глаза были непроницаемы: Конан не могла считать его намерения. Он смотрел на её губы — задумчиво и жадно, закусывая свои. Осматривал её лицо, тёплыми пальцами размазывая потёки теней. Она же утопала в этом взгляде — в этих тёмных, как бездна, глазах. Его тихий бархатный голос наконец развеял тишину: — Ты хотела истины, — сказал он глухо. — Вот она. Он прищурился почти насмешливо, наблюдая любопытный огонёк в глазах Конан, и добавил: — Надеюсь, этого достаточно, чтобы впредь ты была… осторожнее. Лояльность — единственное, что от тебя требуется. — Слова были укором. Но под ними — тихое решение: отменённый приговор. Он сделал полшага назад. Воздух между ними появился — как демонстрация того, что допрос закончен. — Теперь уходи, Конан. Я тебя не трону. Она мешкала. Молчала. И затем двинулась — на полшага к нему. Её рука коснулась его шрамов так нежно и невесомо, словно она боялась, что это лицо — мираж и вот-вот исчезнет, перевоплотившись в ненавистную маску под адский смех Тоби. Но он был настоящим. И от прикосновения к его губам у неё перехватило дыхание: горячие, живые. С её плеч будто сползла многолетняя тяжесть — вместе с фобиями и кошмарами. Она словно завороженная прошептала, ласково: — Добро пожаловать в Акацуки. Учиха Обито… Сказать это было всё равно что шагнуть к огню. Вопреки разуму, на чистом риске: пятьдесят на пятьдесят. Не «уговорить». Не «вымолить». А поделиться теплом — и сыграть в опасную игру на равных, насколько это вообще возможно. Ещё несколько минут назад эти слова могли бы стать приговором. Но не теперь. Теперь он не захочет потерять то, что уже впустил слишком близко. То, от чего уже не так просто отвернуться. Её лицо обдало тёплым порывом — его чакра высвободилась, будто сорвалась с привязи. В ту же секунду в её руке, возле его лица, вспыхнула обжигающая боль: пальцы сомкнулись на запястье железом. Конан сорвалась на стон и поморщилась. И всё — «он» исчез. Томный блеск в глазах сломался и вытянулся в хищный разрез — тот самый, который она годами видела в прорези маски. Лицо стало неподвижным, холодным. Без эмоций. Алое пламя шарингана в правом глазу смотрело сквозь неё — не на неё, а через, — и от этого хотелось застыть, перестать дышать. Левый глаз оставался обычным, с тремя томоэ. Ещё одно подтверждение её догадки. Взгляд сверху вниз был жёстким, властным. Тигр, загнанный в угол жертвой. — Я не называл своё имя, — сказал он ровно. Холодно. Своим настоящим голосом. И это, странным образом, пугало сильнее любого рыка. Конан поняла: к ненависти она бы привыкла — к крику, к угрозам, к привычной маске. А к этой спокойной точности… нет. Она дрожала — и всё равно шагнула ближе, вплотную. Он был на голову выше, и ей приходилось поднимать взгляд снизу вверх. — Я объясню тебе всё… после того, как мы закончим. Обещаю. — Она держала его взгляд, будто держалась за край. И чтобы он почувствовал не страх, а намерение, положила вторую ладонь на его кисть — на ту, что сжимала её запястье. — Отпусти, пожалуйста. Мне больно. Он на секунду потерял связность мыслей. Её глаза. Волосы. Потёкшие тени. Запах. Растрёпанность — такая живая, такая настоящая. Это обезоруживало. И отдельно резало вопросом: «закончим» — что именно? — С огнём играешь, — тихо предупредил он, глядя в её расширенные зрачки. Алый узор в правом глазу гас, оставляя только тонкий бордовый отблеск. И он всё-таки отпустил её — подчинившись не слабости, а тому, что она сказала это прямо. — Всю жизнь… ты знаешь? — прошептала она. И в этом шёпоте было больше смысла, чем в клятве. Он знал. Конан потянулась к его губам — и он едва заметно отстранился, не разрывая взгляда. На миг в её глазах вспыхнуло недоумение. А потом он сам шагнул вперёд, вытесняя её назад, пока спина снова не упёрлась в ненавистную стену. Что ты… делаешь? Конан растерянно уперлась в стену, теряя себя в этом остром, нестерпимом желании… Но решал, что тут будет происходить, он — как и в деле управления Акацуки. Его ладонь, мощно уперлась в стену справа от её лица. Конан сглотнула, прикусила губу и заставила себя оторваться от его глаз — но лишь затем, чтобы тут же зацепиться за другое: тень надменной улыбки, резкая линия скулы… и шея, где под кожей билась артерия. Во рту пересохло. Внизу снова поднялась горячая волна — злая, сладкая. Что он себе позволяет? Но она повела взгляд ниже — по обтягивающей чёрной водолазке, зацепившись за его ключицы, за крепкие грудные мышцы. Кровь горела так, будто это сон — слишком яркий, слишком смелый. Она положила голову ему на предплечье, прижалась щекой, закрыла глаза, будто прячась в этой близости, и, извернувшись, коснулась губами его запястья, ощутив под кожей стук вен. Следующее, что она почувствовала, — его обжигающе тёплое дыхание слева, на шее. Она не стала открывать глаза. Он жадно втягивал её запах, целуя — от шеи к плечу и по трапеции обратно, пуская по коже миллионы мурашек, наслаждаясь её сладкими, судорожными вздохами. Другая его рука щекотно, но до чёртиков приятно, оглаживала её открытую спину — и она податливо выгибалась к нему. Её кожа такая теплая, мягкая, словно шелк, щекочет подушечки пальцев. Он провел горячим, мокрым языком от ворота её туники к самому подбородку, осушив его, обжигая её дыханием. Она ощутила, как сжались её внутренние мышцы в этот момент, и из приоткрытых губ вырвался очередной стон, на выдохе он получился слишком громким, потому что, закончив с её спиной, его крепкая рука нежно прошлась по бедру и скользнула в промежность. Легенсы не помешали ему найти нужные точки для прикосновений. — Подожди… мы, я не могу… — промямлила Конан, сдавленно, словно ей не хватало воздуха. Этот её возбуждённый стон он поймал поцелуем — жадно, почти грубо, впиваясь в мягкие губы, всё ещё солёные от слёз. Слишком нежные для того, что в нём просыпалось. И потому — невыносимо притягательные. Смесь запахов дурманила: тепло её кожи, аромат духов, пудровая нота размазанной косметики. Вкус поцелуя — солоноватый — быстро стал терпко-сладким, с лёгкой ноткой алкоголя. Чувства взрывались в нём эйфорическим фейерверком; на миг почва будто ушла из-под ног. Неужели один поцелуй способен так выворачивать мир наизнанку? Он вынужден был признать: джин и правда был хорош. И ещё страшнее было другое — он не мог поверить, что он вообще ещё способен на счастье. Её лицо вспыхнуло горячим теплом, когда его пальцы скользнули между её ног, так вульгарно и бесцеремонно, но так возбуждающе, даже через ткань. Выдохнув громко, даже удивленно, она инстинктивно выгнула спину в его руке, навстречу его ласкам, сжимая бедрами его руку. Там было так горячо и влажно… Судорожно распахнув глаза, она увидела: его веки смыкаются от удовольствия. В следующий миг его упругие, горячие губы накрыли её стон, запустив волны дофамина по крови, импульс трепета по нервам. Она инстинктивно, закрыв глаза, нашла своим языком его. С неким щекотливым онемением силы покидали её бедра, судорожно содрогаясь. Какой вкус у этого поцелуя? Ягодная сладость, терпкая нота джина — и что-то ещё, от чего кружилась голова. Взрыв эйфории, и её словно закружило в Камуи В перерывах между их языками она нежно прикусывала его губы — и не могла поверить, что один поцелуй способен на такое. Она была счастлива. Они были закрученной в спирали галактикой, сияющей яркими звездами.

***

Это был их первый поцелуй. У каждого из них был свой опыт. Конан помнила поцелуи Яхико — мягкие, почти подростковые, трогательные до боли; таким же — светлым и бережным — был и её первый раз с ним. Но того, что накрыло её сейчас, она не знала прежде: огонь, от которого некуда деться, и который не просит разрешения. Яхико она отпустила давно. Пятнадцать лет скорби — достаточно, чтобы позволить себе хотя бы попытку человеческого счастья. Любовь, которая могла бы у них быть, оборвалась вместе с ним — слишком рано, слишком жестоко. С тех пор она не подпускала к себе никого: жизнь стала слишком тёмной, чтобы в ней оставалось место для близости. Она дала себе шанс с Тией, и та расплатилась за это жизнью… Не было никого, кто вызывал бы у неё хоть какой-то отклик с тех пор… кроме него. Того, кого она привыкла называть Мадарой — и кто отныне для неё был Обито. За эту тягу она чувствовала вину. Ей оставалось одно: в тишине снимать напряжение, когда тело изнывало от нужды. Короткая разрядка не приносила облегчения — за ней приходили слёзы и стыд. Она запивала это алкоголем, но память всё равно возвращала в Камуи: то мгновение, когда её собственное тело хотело, чтобы он зашел дальше. Боль и вина — вот как она могла описать свою жизнь. Обито любил Рин. Когда-то. Он стал взрослым мужчиной, а она осталась тринадцатилетней девчонкой. Его детская безответная влюбленность к ней давно переросла в сочувствие смерти ребенка. И хоть он и объявил войну всему миру, всей этой реальности ради неё, его цели и мотивы давным-давно стали глобальнее. А теперь и вовсе подвергались серьёзным сомнениям. Он был хладнокровен к любовным утехам, даже в моменты, когда тело остро сигнализировало о желании. В качестве опыта и разрядки он иногда пользовался услугами пропащих женщин, но никаких эмоций они у него не вызывали. Целовать их? Что за чушь? Пустая разрядка и отвращение, с которым он покидал такие места. С Конан всё складывалось совершенно по-другому. В ней не было фальшивых эмоций, улыбок, явной похоти. Но она была такая печальная, добрая и светлая — настоящая. Только сейчас, в моменты происходящего, он осознал, что именно так его цепляло в ней. Лишь когда пелена его вечной ненависти дала сбой, была задвинута на второй план. Боль которая наполняла её глаза в момент когда она лишала жизни человека. Этот взгляд был невыносимый, он проникал сквозь всю тьму в его сердце и бил по тем ещё живым его частям, вызывая у него сострадание к ней. Этот взгляд. Он так хотел избавиться от него, и так не хотел его потерять. Она была как подснежник — хрупкая, упрямая жизнь, которая всё равно прорывается сквозь холод к свету. И как подснежник, она могла не прожить долго. В ней было слишком много трещин — и при этом слишком много настоящего, того, что он уже почти забыл на вкус. Эта внезапная мягкость в нём пугала. Он ловил себя на невозможной мысли: ей нужна не война и не чужая воля — ей нужна судьба получше. Он мог дать ей «лучшее» по-своему: целый мир в Муген Цукуёми, где боль не догоняет, где никто не умирает. Агония — вот как он описал бы своё существование: вечное движение вперёд и вечная пустота внутри. Но сейчас он впервые за очень долгое время жаждал целовать, а не просто владеть. В последний раз он желал коснуться чьих-то губ, когда Рин была жива, так много лет назад. Но он так и не смог, а потом было слишком поздно.

***

Он сыграл языком с её лабретом под нижней губой, а Конан, слегка закусив, потянула его губу в последних моментах ласки их головокружительного поцелуя. Она не собиралась терять время, её сжигал пожар страсти. Приникнув руками к его торсу, она уткнулась лицом в его ключицы, шумно втянув воздух, тянулась целовать его шею, которая манила её пульсацией артерии ещё с самого начала. Она жадно целовала его там, оттянув ворот его водолазки, словно вампирша из мифов, оставляя горячие метки и ловя его запах — мужской, холодный, доводящий её до дрожи и растворяющий в желании. И в этой близости она наконец уловила парфюм. Почти неуловимый — свежий, резкий, энергичный, с призрачным шлейфом, который будто оставался в воздухе после каждого его движения. Если бы у мороза был аромат, он пах бы так. Эгоист. Манипулятор. Тиран — на первый взгляд. Но стоило задержаться на этом запахе чуть дольше, и под холодом вдруг проступало другое: тёплое, странно уютное, с чем хотелось бы остаться. С кем хотелось бы остаться. Он отстранил её от шеи и приложил палец к её губам. В ней уже вскинулось возражение — она успела поднять взгляд, — но это касание остановило её, как короткий приказ. Он снова делает это… Власть от которой слабеет под коленями… — Встань на свои колени. — Это прозвучало спокойно, но властно. Его тон откликнулся очередной судорогой внутренних мышц в ней. Смерив его томным взглядом, возмущённым от его наглости, она всё же послушно, медленно, опустилась на колени перед ним. Осознавая снова тот душераздирающий факт — ей нравится ему подчиняться. Иногда ей казалось, что в ней что-то сломано — что она перезрела, так и не узнав настоящего жара страсти. Сейчас стало ясно: не сломано. Просто молчало — до него. Обито откинул полы плаща за спину. Она была слегка взволнована. Как ни безумно это звучало, она никогда не пробовала так — узнавать мужчину «на вкус», так близко, так смело. И её саму пугало, откуда в голове берутся эти желания, эти картинки. Но теперь она делала то, что ещё недавно позволяла себе только в воображении. И самое страшное — он уже видел это: когда залез в её сознание. Конан приподняла край его чёрной водолазки. Взору открылся напряжённый рельеф живота, косые мышцы; кожа была тёплой, живой. Она проводила пальцами снова и снова — выше, ниже, по рёбрам… и там, среди старых следов, проступали красно-лиловые ссадины. Её губы задержались внизу живота — осторожно, почти томно, будто она проверяла собственную решимость. Пальцы дрогнули на застёжках его пояса, на ремнях и щитках — на всей этой сковывающей ткани. Она торопливо освобождала его, и каждый новый штрих открывал не только тело, но историю: старые шрамы, неровности, участки бледной кожи, словно чужие. Она поймала себя на том, что смотрит на них слишком долго — и сердце сжимается не от страсти одной. Стоя на коленях, она так и осталась держаться за его ноги, рассматривая перед собой его крепкую, переплетённую венами плоть. По её коже прошёл жар возбуждения, под глазами начало печь, стоило ей представить его внутри себя, рот заполняла слюна. Она ещё раз взглянула в его глаза, сжимая его в руке. Она чувствовала его пульсацию в ладони, двигая руку, казалось её сердце гремит в такт, а сознание словно гаснет. Она со вкусом завела его в рот, её губы скользят, пропуская набухший ствол уздечкой по мягкому языку, мокрому и горячему, а пальцы смыкаются кольцом у основания… Она ощутила, как его ноги дрогнули в этот момент, сам же он выдохнул громко, рвано. Конан в очередной раз испытала прилив влажного жара между ног. Не могла понять вкус, но испытывала совершенно невероятное удовольствие от того, как губы ласкались об гладкую пульсирующую кожу, от того, как язык обволакивает изгибы, а слюна смешивается с его соками. Её тревога, что Обито слишком отстранён — слишком спокойный, будто не горит рядом с ней так же, как она растворялась в его громких выдохах. Теперь сомнений не осталось. Она наконец позволила себе утонуть в сладкой пелене, смежила ресницы. Обито сгорал от жажды её ласки, он слышал лишь стук сердца, который грохотом отдавался в его висках, сердце тарабанило с неимоверной силой. Он заметил то, как она замешкала, опустившись перед ним на колени, понял, что для неё такое в новинку. Это сделало всё происходящее ещё более интригующим, его легкая улыбка перечеркнула лицо, но тут же испарилась судорожным выдохом, дрогнувшими коленами. Она начала так интенсивно, подкручивая ствол в движении к его телу, она вгоняла его на и под свой горячий скользкий язык, её губы то плотно, то по-нежному мягко обжимали член. Обито невольно двигался, подстраиваясь под её ритм, чувствуя эйфорический восторг. Он обожал её закрытые глаза в этот момент, эти лиловые тени, он так их обожал. Даже потеки косметики только делали образ ещё более роковым. Когда Конан выпускала его изо рта в попытке набрать воздуха, её янтарные глаза встречались с его взглядом, она была словно под наваждением. Он никогда не получал такого удовольствия от женщины. Настоящее удовольствие может принести только любимая женщина — фраза которую он когда-то слышал всплыла в его памяти. Истина, в которую он поверил теперь. Он проникался Конан годами, смеясь с черни из дождя за то, что те возводят её в ранг ангела, пока сам, своими же переживаниями, завышением её значимости, наблюдениями, не сделал то же самое. Неприкасаемого идола. И даже сейчас, когда его чувства накалены до предела, его так и тянуло положить свою руку на её голову и ввести ей в порыве страсти так глубоко в горло, чтобы та аж закашлялась. Но он не смел, хоть и имел полную власть над ней — это подпитывало его темное удовлетворение. Вместо этого он лишь заботливо завел руку, пропуская пальцы сквозь её гладкие волосы на затылке, натягивая их у самых корней. Девушка разошлась не на шутку, полностью растворилась в процессе. Её вторая рука, которая всё это время поглаживала и сжимала его крепкие мышцы ног, скользнула ласкать свои собственные бедра, такие стройные, обтянутые тонкой блестящей черной тканью. Затем она, не прекращая, пересела с колен на корточки, формы её бедер обрели красивую фигурную красоту. Распаляющие звуки причмокивания, плямканья, всхлипы уже не скрывались её застенчивостью, а, наоборот, разбавлялись приглушенными стонами, словно она получала от процесса не меньшее удовольствие, чем он сам. Её наслаждающийся вид не давал повода в этом усомниться. Поняв, для чего она поменяла позу, Обито в порыве перевозбуждения чуть не наполнил её рот, излившись. Она, не открывая глаз, не прекращая поглощать его, мяла свою всё ещё скрытую туникой грудь, пачкая её тонкой паутинкой слюны. Она была словно в трансе и уже не заботилась о том, как это выглядит, тем, как это выглядит, наслаждался он. Её рука скользнула с груди по животу, и скрылась под лосинами, она массировала себя там, расставив колени широко в стороны. Стоны стаи громче. Чувственнее. Как и интенсивность её работы ртом. Обито не собирался заканчивать на этом, распаленный ею он, намеревался получить её всю полностью, без остатка. Его рука сомкнулась нежно на горле ничего не понимающей куноичи, у которой только что забрали предмет её сладкого транса. Она послушно встала, снова у той чертовой стены. Мокрыми, скользкими пальцами, не подумав, протерла уголки своего рта. Почуяв свой собственный возбуждающий аромат, опешила, но не успела даже всхлипнуть. Прижимавший её к стене Обито не дал ей убрать руку, перехватив её. Он учуял её запах, исходящий теперь не только от руки, но и от губ. Запах сводящий с ума своей интимностью, лишающий самообладания. Он на мгновение закрыл глаза, вдохнул его — и, не отводя взгляда, коснулся языком её пальца. Затем сомкнул губы вокруг него, медленно, уверенно, до холодного металла кольца. Конан охнула зардевшись, она напрягла руку но не отдергивала. Обито буквально видел как её смущение выжигается чем-то абсолютно диким и безумным. Она не верила, что это она, что это происходит с ней и с ним наяву сейчас. Его гравитация сносила начисто то, что для неё было неприемлемым, все её барьеры, которые открывались ей в момент их крушения. Там, где её должно было сковывать смущение, был его взгляд — надменный и властный, излучающий торжество победителя, лишающий её возможности анализировать, соблазняющий её делать всё, что она пожелает. Его глаза, настоящие, темные и наглые, имели над ней такую власть, которую горячий жестокий шаринган не в силах был бы получить. И она более не сопротивлялась этой власти, не было больше сил терпеть всю эту боль, скорбь, тоску. Ей нравилось то, как он избавлял её от тягот бытия сейчас. От него она меньше всего ожидала такого, от человека, который сам был её великой проблемой ещё минуты назад. Он сдерживал себя. Его звериная жажда этой девушки, помноженная на годы истомленного, скрываемого желания, обостряла его сексуальное вожделение до высот, не испытываемых им ранее. И он не мог позволить закончиться этому быстро. Но в моменте ему казалось, что у него аж в глазах рябит от перегрузки сознания. Обито наслаждался ею, изучал её. По его ногам прошлись приятные мурашки, когда он закончил делать это с её пальцами, шокированный взгляд девушки поплыл, потерял фокус. Ему нравилось, как это выглядит, в нём поднималась похоть — резкими импульсами, почти злостью разжигая развратное желание. И вот теперь уже он жадно просовывает свой язык сквозь её губы, встречая её ответную ласку. И тут он тоже чувствует её женский вкус. Обито начинал верить, что кончить можно и от поцелуя. Её приглушенное их губами тихое «Ммм…». откликнулось легким трепетом в его теле, подтверждая эти мысли очередным сдержанным порывом. Этот поцелуй был не такой, как тот первый, который вознес их на вершину мироздания. Тот был настоящим, первым и искренним знакомством их израненных душ. Этот же, он был поглощающим пламенем страсти, он превратился в борьбу их желаний, окончательно погасил свет всякой осмысленности в их головах. Его руки жадно и пылко скользили по талии Конан, по её животу, наслаждаясь тактильными чувствами. Разорвав поцелуй, он тут же впился им в её шею. Она всхлипнула, зажмурившись, запуская пальцы в его жесткие, всё ещё влажные волосы. Её пульс в венах отбивал мелодию сердца на его губах. Его рука дёрнула за замок её туники, поведя его вверх до упора, отпрянув, он стянул одежду через её голову. Конан позволила это сделать, подняв вверх руки, не сводя с него своего, изжигающего его душу, янтарного взгляда. Освобождённая грудь упруго сыграла, оттянутая туникой. Склонившись, он зарылся лицом между прелестных холмиков, целуя жадно, опаляя нежное место горячим дыханием. Его руки сминали её, защемляя твёрдые аккуратные соски между пальцев, те набухли и сопротивлялись, принося Конан смущающий кайф. Он облизывал их, покусывал как жадный зверь, Конан, тяжело дыша, закинула голову назад, вновь соблазняя его нежной шеей. Шея, снова грудь, потом её губы, он словно хотел быть везде и сразу. Ассорти ощущений, что он открывал в Конан, то морозило её сотнями мурашек, то воспламеняло, заставляя извиваться, стонать и течь снова и снова под его животным натиском. Его руки опустились ниже сзади, целуя её плечи, он стиснул её ягодицы. Такая формистая и упругая под этими леггинсами. Конан страстно облизывала его шею, оставляла фиолетовые отметины, её пальцы скользили по кубикам его пресса под тканью. Не отпуская хватки, Обито обрушился на колени, выцеловывая на её животе виданные лишь ему фигуры. Иногда его горячий язык скользил несколько сантиметров по коже, после чего он скреплял это поцелуем, неизбежно уходя вниз. Конан дрожала, запустив снова пальцы в его волосы, словно сама подталкивала ниже. Её глаза томно закатились за веки, когда он лицом упёрся в самый низ её живота, крепко обхватив руками поясок очередной мешающей одежды. Леггинсы поддавались не так уже легко, слишком обтягивающие, изрядно подмокшие. Увидев, как сыграли его мышцы, Конан сжалилась над ним, закусив губу, сложила печать, она спасла свою одежду от брутального разрыва, превратив её в десятки разлетевшихся листиков. Всё, что осталось на ней, это белое, откровенно тонкое, насквозь промокшее белье. Её длинные красивые ноги имели идеальную форму. Обито ошеломлённо застыл на секунду, смакуя то, что предстало его взору. Она была совершенна, воистину Ангел. Эта та самая Конан? Та самая безэмоциональная, печальная, холодная?.. Фальшь. Маска. Образ, который она носит, несмотря на то, что он причиняет ей боль. Прямо как он, Обито. Сейчас она была совсем другой — настоящей. Его настигло осознание, что познав её суть, он вскрыл и свой самообман, который был не готов принять. Их страх, их недопонимание, скрывали их друг от друга — во лжи. Теперь он стоит перед ней на коленях словно раб, а она возвышается над ним нагая, награждая его слегка надменным взглядом сверху вниз. Неужели он проиграл эту ментальную дуэль со своей жертвой, неужели разбился об её прямолинейную искренность, полную фатализма? Сотрясаясь от возбуждения, Обито нежно взял её ногу с обратной стороны, трепетно сгибая ту коленом к себе. Коснувшись губами колена, он продолжил изучать внутреннюю сторону её бедра, целуя и втягивая аромат, прикрывая глаза, там её кожа была наиболее чувствительна. Её запах здесь уничтожал в нем всё человеческое, заставляя его крепнуть всё сильнее и сильнее в пульсирующем давлении. Она аккуратно поставила эту ногу носком на его бедро. Открывая глаза, он вновь и вновь отмечал: насколько же её изгибы обольстительны, приятны глазу. Его сексуальный транс вёл его к её самому нежному и чувствительному месту. Конан, чьи глаза искрились надменным чувством превосходства, приложила палец к его губам, останавливая. Потом этим же пальцем игриво поддела его подбородок, приказывая подняться. Моим же приёмом, — мелькнула мысль, и угол его губ растянуло тенью ухмылки. Её лицо было безмятежным, а в глазах играл особый блеск — такого Обито ещё не видел. Никогда. Он поднялся. Резко. Закинул её ногу на своё крепкое предплечье, так что её голень свисала с его локтя, а его пятерня вновь сжимала её бедро, там где форма была наиболее аппетитной. Прижав всхлипнувшую от неожиданности Конан своим телом, его вторая рука начала массировать её прямо через влажную ткань белья. Перебирая мокрые нежные складки, он выласкивал пальцами тонкую точку её слабости, ошеломляющего удовольствия, пока сам же он с надменным прищуром наблюдал за дрожанием её радужки и сокращением зрачков, в широко распахнутых глазах. Она судорожно выдыхала, едва касаясь губами его губ. Выгибалась, повинуясь движениям его пальцев, те расширяли её, мазались в вязкую жидкость, наматывая её на кончики пальцев. Он увлажнял её снова и снова, вызывая в ней фейерверк чувств. Она вскрикнула, когда он резко сорвал с неё стринги, те на секунду больно впились в кожу на пояснице. Её стон боли, перетек всхлип удовольствия когда он погрузил фаланги своих пальцев в неё. Всхлипнув, она обхватила ладонью его шею, вторую уперев в его стальные грудные мышцы. Он смаковал её эмоции.       На что она надеялась затеяв эту игру?                   Нет, Ангелу не выиграть у Дьявола в играх для грешных. Он решил. Сейчас она пожалеет, что остановила его. Обито убирает руку от её промежности. Конан судорожно напрягает висящую на его предплечье ногу, понимая, что он делает. Возбуждение и тревога поразили истомленную удовольствиями Конан, когда она ощутила, что её лепесточки раздвигает нечто большее, чем пальцы... Она лихорадочно втянула воздух. Он скользнул в неё, растягивая её, принося боль и удовольствие... неспешно. Он щадил её. В который раз за день. Делая легкие поступательные движения, продвигаясь по чуть-чуть, даже нежно. Такой большой, крепкий, плотный… — Унгх! Подожди! — ахнула Конан, уперевшись рукой в низ живота Обито, инстинктивно привставая на носок той ногой, что была в её распоряжении. — Нежнее… — выдохнула шёпотом она ему на ухо, запустив мурашки по его шее. Обито, приоткрыв рот, не моргая смотрел на Конан, которая уперлась ему лбом в лоб, жмурясь, стискивая зубы, прерывисто выдыхая стонами. Эти её комментарии уплотняли его член до боли, заставляя его пульсировать ещё неистовее. Его зрачки расширялись по мере того, как он ощущал, как плотно она его обжимает, он чувствовал, как выделяется снова и снова её скользкая влага с каждым его ненавязчивым толчком. Его так тянуло забить на её боль, войти резко и полностью на всю длину, удовлетворив своё эго. Но он был милосерден и терпелив, откликаясь на её мольбы, на упертую в низ его живота ладонь. Несколько секунд под её дрожь, всхлипы и вдохи, и он почувствовал, что больше нет надобности сдерживаться, и начал ритмично натягивать её, утапливая член в ней, ощущая её натяжение и влажность. Он, сжавшись, вводил его снова и снова, до упора, пульсируя в верхней точке, задерживая его в ней на максимальной глубине, ощущая её пульсацию, стискивания. Дрожь всего её тела. Она резко вдохнула и издала протяжный, уходящий в выдох стон, содрогнулась. Его широкая ладонь легла на щеку Конан, большой палец играл с её губами и всё теми же смазанными разводами косметики, увлажненными новыми слезинками, её шелковистые невесомые волосы ласкали его руку. Он подарил ей ещё один поцелуй, наращивая ритм, задавая темп. Простые движения. Она выше. Она ниже… Он не терял её взгляда цепляясь за её движения томоэ. Вверх. Вниз… И он чувствует её полностью, насколько она живая. Насколько трепетная. Какую слабость будет в нём. Какое тепло... Конан не собиралась стонать на трезвую от страсти голову, она считала, что это зазорно, что это выставляет девушку слабой. Её план не сработал, с его стремительными, но плавными движениями, которыми он насаживал её, загоняя член внутрь полностью, он сбивал её дыхательный ритм. Каждый раз он извлекал с её вдоха или выдоха то сладостный стон, то возбуждающий вскрик, то целые комбинации ярких реакций. Если бы она могла сохранить самообладание, чтобы запомнить эти звуки, то сама себе бы не поверила, что способна издавать такие. Девушка не в силах была вытерпеть, даже когда он закрывал её рот очередным поцелуем, интуитивно двигалась с ним в такт, чувствуя, как её наполняет счастье, словно болеутоляющее для всего тела и даже души. — Обито… — Выдохнула она, закинув руки ему на плечи, скрестив пальцы за его головой в замок. И обомлев, чувствуя, как увлажнилось её лоно, как неизбежно и ярко её накрывал взрыв сверхновой. Её ноги задрожали, по той, на которой она стояла, заструились прозрачные дорожки. Ему было так странно слышать своё имя со стороны. Обито так давно отказался от него, и с тех пор не слышал. А теперь его произносит она, ещё и в такой момент. Он ощущал как она сокращается вся внутри. Чувствовал энергию, жизнь её тела. Пламя возбуждения захлестнуло его с новой силой, опять призывая к финалу. Он столько раз думал о том, как хотел бы её наказать, как хотел бы овладеть ею. И вот это случилось. И вот это происходило. Всё было лучше чем он себе мог представить. Она такая податливая, нежная, полная удовольствий. Это заставляло его двигаться интенсивнее. Тяжело дыша, он наслаждался тем, как Конан становилась полностью его, как она сейчас кончает от него в эйфорических спазмах. Сознание Конан неконтролируемо взрывалось, словно фейерверк, оглушительно и завораживающе, застилая всё небо над ней сверкающими золотыми звездами. Эти искрящиеся ленточки опускались медленно с неба, словно невесомые к ней. Это были идущие на убыль волны блаженства, которые с легкими конвульсиями покидали её тело, возвращая её на поверхность, в крепкую, но страстную хватку этого человека. Как кто-то подобный мог вызывать такие чувства? Как вообще человек может испытывать такие ощущения? Вопросы начинали рождаться в её всё ещё покрытом дымкой сознании. Прежде чем Конан окончательно пришла в себя, она ощутила, как его крепкие руки ухватили её за талию. Обито усадил её на широкую барную столешницу так легко, словно она была невесомая. Он сорвал с себя плащ, крутанул его, расправляя, эффектно, словно репетировал это движение, снося на пол стопки и бутылку горе-джина, застелил им столешницу. Она ошибочно интерпретировала его парфюм как холодный, сейчас, наблюдая за тем, как он одной рукой срывает с себя водолазку, обнажая сбитое мускулистое тело, она ощутила его жар, огонь его помыслов, и аромат играл иными нотами. Наполненная расслабляющей сладкой истомой, Конан под его взглядом расслабленно откинулась назад, улеглась на черную ткань с красными облаками, закинув руку за голову и оставив колено приподнятым. Это то, чего он ждет от неё, понятно без слов. Она всё ещё боролась с ритмом дыхания. И вот он уже над ней, возбужденно дышит, у него горит шаринган, но взгляд совсем не злой. Сосредоточенный. Она видит, как цепко реагируют томое на движение её радужки. Читает её, пытается что-то увидеть. Стало так любопытно, что именно? Говорят, шаринган пробуждает эмоциональное потрясение, иначе говоря — боль. Интересно, в чем же его боль? Теперь он сканирует её губы, его теплые пальцы снова касаются её лица, заботливо убирая локоны синих волос. Она смотрит на его губы, те едва заметно содрогаются в предвкушении поцелуя. Всё, что слышно, это дождь, бушующий на улице, и стук их сердец. Конан не дура вовсе, ей хватает этих нескольких моментов его чуткости. Пары его взглядов, не такого наполнения, как обычно. Его попытка скрыть это за алой радужкой шарингана — жалкая затея. Даже сквозь эту кровавую вуаль жестокости она видит тот взгляд, за которым скрывается нечто большее, чем то, кем он себя пытается выставить перед ней. Человек с историей по-настоящему интересной и трагической, раз он ступил на этот путь. А ещё это проявление слабости, и Конан использует её. Озорная идея настигла её. Внезапные резкие движения, простейший базовый прием тай-дзютсу, и вот уже он лежит под ней на спине, а она сидит на нем сверху, одна из её бумажек стала твердой и острой как сталь, ею она припирает горло Обито. Она тяжело дышит, удовлетворенная триумфом. А он лежит спокойно, его глаза излучают безразличие и апатию, его шаринган выключен. Триумф испарился, что-то не так. Даже не будет защищаться? Его грудь содрогнулась в смешке. — Сделаешь это, Конан? Он говорил так, словно ситуация была полностью под его контролем. Либо он осознанно подначивал её убить его. — Заткнись! — Выпалила Конан, унижая себя за то, что не может просто полоснуть ему горло. Ей было жаль. Её терзал вопрос, зачем она вообще это провернула, если не в состоянии сделать то, что нужно. — Ты теряешь свой шанс, я могу и передумать. — Брюнет снова демонстрировал свою самоуверенность. — И тогда будем считать, что тебя убил не я, а твоя жалость. Согласна? Уголок его губ слегка приподнялся в ухмылке, его темные глаза пожирали голую сидящую на нем девушку. Она чувствовала, как его член касается её ягодиц, по-прежнему полный желания, твердый. Она чувствовала как её ноги и руки всё ещё испытывают сладкое онемение. — Я же сказала, заткнись. — В этот раз это прозвучало уже не так уверенно, скорее похоже на мольбу. Его спокойствие заставляло её нервничать, чувствовать что она упускает что-то. — Знаешь что? А давай я тебе помогу. — С этими словами он поднялся на локти, надавливая горлом на выставленное ею оружие, потекли красные струйки. А он тянул своё лицо к ней, сверля её взглядом. — Что ты делаешь? — вскрикнула Конан, растерявшись, отдернув руку больше инстинктивно, чем по желанию. — Мне нравится, когда ты сверху… — Он обхватив её, быстро крутанулся, и снова она лежит, а он над ней, её сдавленный всхлип, его ладонь крепко сдавливает её горло. — Но когда снизу — нравится больше. Конан корила себя за этот странный эпизод, только показала себя ещё более ведомой. Обито был прав, её гребанная жалость будет стоить ей дорого. Так глупо и недальновидно обнулить свои позиции перед ним. Её обреченный взгляд изучал Обито, сейчас он закончит то, что собирался сделать изначально. Убить её. Он послабил хватку дав ей возможность жадно вдохнуть. К собственному ужасу, она осознала что всё происходящее лишь возбудило. Обито на нее совсем не злился, его её бойкость позабавила, можно даже сказать, умилила. Он испытал алчное хищное удовлетворение от этого вида: она голая, вся влажная, возбужденная, напуганная лежит на его черном плаще с красными Облаками. Он оценил эстетику момента. Его внезапный очень чувственный поцелуй застал врасплох ошеломленную Конан. Она, должно быть, ждала явно не такой реакции на свою выходку. Он спускался страстными поцелуями: Шея, ключицы, грудь, живот, ниже… Его ладонь сжимала её горло — не настолько сильно, чтобы отнять дыхание, но достаточно, чтобы ощущение его власти заставляло её гореть. Он всё явнее ощущал её дрожь, он всё сильнее тянулся к её прекрасному запаху. Пальцы соскользнули с её горла на бедра, он жестко раздвинул их оставив отметины от пальцев, жадно прильнул губами между её ног. Конан содрогнулась и выгнулась громко простонав его имя. Он же всё энергичнее ласкал её языком, ровно там где это было нужно больше всего… сходя с ума от её вкуса, от того как она выдыхает его имя. Конан завела пальцы в его волосы, сжав их, прижимая его сильнее. Внизу живота завязался узел, который он развязывал медленно, терпеливо, пока её вздохи на грани стонов, срывались раньше, чем она успевала сдержать их. Он держал темп языка неизменным. Тело отвечало волнами — каждая выше, каждая ярче, пока она не вскрикнула, задрожав всем телом и невольно сжав бёдрами его лицо. Она не успела прийти в себя, после очередного падения небосвода, как вновь обнаружила Учиху над собой. Пространство вокруг них заполнило их страстное дыхание, когда их тела сплелись в жажде эйфории. С тем как он наращивал темп, его дыхание становилось всё громче, порой переходя в хриплые рыки. Конан вновь ощущала как подходит к кульминации, под его неистовствующей страстью. Плащ под ними весь смялся, влажные шлепки, стоны и крики — всё смешивалось в хаос. Обито задрожал ухнув, вжимаясь в неё всё сильнее, глубже. Конан вновь выгнулась под ним, беззвучно крича, от приятного онемения по всему телу, а затем ощутила как он сокращается наполняя её теплым, снова и снова. Жадно вдыхая, Конан поймала его взгляд — алый блик в тёмном омуте. Шаринган угасал после разрядки, оставляя в правом глазу лишь тлеющий отблеск. Капли пота срывались с его подбородка и падали ей на ключицы; вместе с ними — редкие капли крови, сочившиеся из пореза на шее. Он дышал так же порывисто, тяжело. И её накрыло странным чувством — будоражащим, почти болезненно-приятным. Оно переполняло её и не находило выхода, сжимая грудь так, то лишало возможности дышать. Она впервые в жизни достигла его. Увидела — настоящего. Почувствовала — настоящего. От этого внутри сжалось сладко и мучительно одновременно — так, что хотелось выдохнуть его имя… и не отпускать.

***

Конан… Она ни в коем случае не утратила своей очаровательности в его глазах, в один момент растеряв всю свою неприкосновенность сегодня. Обито… Он ни в коем случае не проиграл, открыв ей лицо. Сегодня она была просто вдребезги разбита его тьмой, его жестокостью. А затем заново склеена его необузданной страстью к ней. Сегодня та стена между ними, та холодная вуаль была сокрушена их общей темной гравитацией.

***

О: … К: …