8. Сломленные крылья

О: … К: …

***

      Раскатистый удар грома расколол тишину — настолько сильный, что казалось: дрожали даже стены. Она проснулась. Сознание возвращалось медленно, с вязкой тягучестью. Где я? Что происходит? Вокруг стоял полумрак. Неровный свет свечи дрожал на стенах, рождал зыбкие блики, и тень на потолке жила своей тревожной, пульсирующей жизнью. Было тепло. Слишком тепло. Мягко. Но голову наливало тяжестью. Подташнивало. Алкоголь?.. Да. На губах ещё держался терпкий вкус джина. Мысли сбивались ураганом в голове, срываясь одна за другой. Это был сон… Это же был всего лишь сон?.. Она почти молилась, чтобы всё оказалось сном. Ошибкой сознания. Лихорадочным наваждением. Но тело не врёт. Сладкая ломота в бедрах, тягучее томление, тяжесть век и опустошение где-то глубоко внутри — всё говорило об одном: это было. На самом деле. Конан лежала в одной из комнат убежища. Нагая. Тёплая постель. Плащ с красными облаками, сбившийся набок, едва скрывал её тело. Память ударила внезапно. Она зажмурилась, стиснула губы, будто этим могла остановить надвигающийся поток, но образы уже вспыхивали под веками — яркие, неумолимые, ослепляющие. Он. Его руки. Её пальцы, сжимающие ткань, как спасательный канат. Боже… что он со мной делал? И — ещё страшнее: Что я творила? Будто прорвало плотину. Всё хлынуло разом — обрывки движений, сбивчивое дыхание, жар кожи, тонкие запахи, прикосновения, от которых тело вновь вспыхнуло, а в следующий миг откатилось в ледяной озноб. Во рту стояла горечь джина. Подступила тошнота. Сердце металось, будто его держали в кулаке. Нет. Она не могла поверить, с каким рвением, с какой страстью они отдавались друг другу здесь — будто мстили. Себе. За прошлое, которого сами себя лишили. И не только здесь… Он пришёл убить её. Но вместо этого — между ними вспыхнуло это. Он снял маску. Он показал лицо. Это был Учиха Обито. Она вдруг осознала это и обомлела. Ледяной шёпот страха прошёлся по позвоночнику. Она здесь не одна. Он всё ещё здесь. Конан повернулась — медленно, словно резкое движение могло спровоцировать его, — и тут же стала заложницей его взгляда. Он сидел в полумраке, привалившись к стене. Одна нога была согнута, рука покоилась на колене, кисть свисала расслабленно, почти лениво. Он уже оделся — тёмные штаны, облегающая водолазка плотно очерчивали фигуру. Свет свечи дрожал в его глазах, выхватывая из темноты здоровую сторону лица. Другую — изломанную шрамами, ту самую, которую ещё совсем недавно она касалась пальцами, — прятала густая тень. Лицо его казалось безмятежным. Почти пустым. Но в глазах жило что-то другое — слабая, неуловимая искра, будто он и впрямь видел её сейчас впервые, заново собирая из мелочей, которых прежде не замечал. Тишину разрезал его голос — тихий, непривычный, лишённый маски. — Кажется, ты хотела поговорить? Она смотрела на него так же — словно впервые. Словно впервые слышала этот голос. Перед ней был уже не загадочный Мадара и не нелепый Тоби. Ни один из тех, кем он привык прикрываться. Кто-то другой. Чужой. И пугающе близкий. Его пальцы медленно крутили маску. Лёгкое вращение. Она утратила свою значимость. Пережиток прошлого. Конан встрепенулась. Вспомнила, с чего начался её сладкий кошмар наяву. Она собиралась поговорить — серьёзно, но мягко. Она собиралась уйти… Но у него были свои планы. Которые, видимо, зашли дальше, чем он сам предполагал. Раб страсти. Новая вспышка памяти обожгла сознание. Как же я могла?.. Джирайя-сенсей… Нагато… Как она могла отдаться этому запретному наслаждению — именно теперь? И всё же это не было поиском утешения, слабостью, или минутным забвением. Нет. Это было не просто запретное желание. В нём крылось нечто куда более тёмное — почти жажда саморазрушения, покорность року, чему-то страшному и неотвратимому, что уже шло за ней по пятам. И именно это её сломило. Желание смерти. Мадара. Нет. Обито. Он нащупал её слабое место. Почувствовал слом — и ударил точно туда. Без жалости. Без пощады. И теперь вина душит её… Она не знала, сколько проспала, но чувствовала ясно: всё уже случилось. Всё осталось позади. Он был спокоен — а значит, всё пошло так, как нужно было ему. Конан медленно приподнялась, плотнее стягивая на себе плащ. Прикрыла грудь, прижала край ткани к низу живота, будто это жалкое укрытие ещё могло защитить её от того, что уже произошло. Его взгляд скользнул по её коленям, выше, по бедру — медленно, бесстыдно, слишком уверенно. А потом резко вернулся к её глазам. Жёстко. Властно. Она крепче стянула плащ на груди, оставляя открытыми глубокий вырез и распахнутый ворот. Плащ был велик ей, слишком велик. Не её — его. Предательски норовил сползти, обнажая плечо. Всё происходящее казалось таким странным. Почти чужим. — Как ты узнала… кто я? Он по-прежнему сидел неподвижно, но его тяжёлая аура словно заполняла собой всю комнату, оседала в воздухе, давила на плечи, на виски, мешала дышать. — Я расскажу тебе всё, что ты хочешь знать. Но позволь мне сначала увидеться с Нагато. Лишь на миг оторвав взгляд от его лица, она потянулась к ручке двери. Поворот. Тихий шорох.И в следующее мгновение его ладонь с глухим стуком захлопнула дверь у самого её лица. Конан не обернулась. Только положила ладони на прохладное дерево, будто в этой гладкой поверхности ещё оставалась какая-то опора. Он стоял за её спиной — тихий, весь в чёрном, гибкий и опасный, как хищник перед прыжком. До неё донёсся его запах — уже знакомый, слишком знакомый. Тот самый, из её «сна», который оказался реальностью. И от этого узнавания внутри болезненно сжалось что-то живое, предательское. Желанный. До боли. — Ты не выйдешь отсюда, пока я не узнаю, — прошептал он. И этот шёпот медленно рассыпался по коже холодными мурашками. — Нагато подождёт. Не делай глупостей, Конан. Я не хочу навредить тебе. От этих слов внутри у неё неприятно сжалось что-то. На её лице сохранялась безмятежная маска — в приопущенных веках, в ледяном спокойствии. Но внутри, внутри бушевал ураган. Она сглотнула и медленно втянула воздух в лёгкие. — Обещай мне… Если я расскажу тебе всё, что ты хочешь знать… — Что? — Его голос сквозил нетерпением. — Обещай… отпустить нас. Меня и Нагато. Она медленно повернулась и прислонилась спиной к двери. Теперь он был совсем близко. Её взгляд упирался в его ключицы, выше — в сильную шею, линию челюсти, в изуродованные шрамами черты. А сверху на неё давил его взгляд — прямой, холодный, беспощадный. — Если ты действительно не хочешь навредить мне… Он едва слышно цыкнул. По губам скользнула тень усмешки. — Отпустить? И ты правда думаешь, что Нагато так легко откажется от того, что мы втроём строили годами? Ты вообще его об этом спрашивала? Он говорил тихо, почти ровно. Но каждое слово падало тяжело, как удар. — Одной встречи со старым сенсеем хватило, чтобы ты рассыпалась. Усомнилась. Вот так просто. Столько лет. Столько сил. Псу под хвост. Повисла пауза. Только едва слышное дыхание — её и его. — Почему, Конан? Я спрашиваю это сейчас не как Учиха Мадара. Я спрашиваю как человек, который все эти годы делил с вами вашу боль. Как человек, который открыл тебе своё лицо — в ответ на твою боль. Он говорил почти шёпотом. Мягко. Манипулятивно — да. Но от этого не легче: его слова всё равно гремели у неё в голове тяжёлой, неуютной правдой. Он замолчал, не сводя с неё глаз. Чёрных. Неподвижных. Немигающих. И в самой глубине этих зрачков она ясно увидела пляску дьявольских огней. Внутри у Конан смешалось слишком многое. Страх и благодарность. Ненависть и благоговение. Согласие и протест. Гремучая смесь. Такая, от которой кружится голова. Но взгляда она не отвела. — Да. Усомнилась. — Эти слова прозвучали тихо, но твёрдо. — Убийства… геноцид во имя мира… Это безумие. Чистое безумие. Мы были слепы. Я была слепа. Мы зашли слишком далеко. Слишком. Джирайя лишь указал мне, насколько ошибочным был путь, по которому мы пошли. По которому я пошла… Она перевела дыхание и продолжила. Голос окреп, хотя в нём всё ещё жил страх. — Ты открыл мне своё лицо, Обито. Но это не то имя, за которым мы согласились идти. — Она запнулась, с трудом подбирая слова. — Имя Мадары имело вес. Рядом с ним казалось, будто ты знаешь, что делаешь. Будто у всего этого есть высший смысл. Но ты — Обито. Ты такой же, как мы. Такой же потерянный в этой тьме. Просто ты преследуешь свои цели. Ей было горько от этого понимания. Горько и унизительно. Конан чувствовала себя обманутой дурой — и в то же время испытывала почти постыдное облегчение оттого, что под маской скрывался не Учиха Мадара. А значит, вопросов становилось только больше. — Как ты приведёшь в мир без войн тех, кого уже убил во имя? И откуда ты знаешь, что эту технику вообще возможно создать? Она дрожала, но взгляда не отводила. Уловила, как едва заметно дрогнули его глаза, когда из её уст прозвучало настоящее имя. Его имя. Голос Конан оставался тихим, но в этой тихости уже появилась твёрдость. Осознанная. Почти беспощадная. И вдруг ответ на собственный вопрос всплыл сам собой. Боль. Им тоже движет боль. И если бы только она могла добраться до её истока, понять, узнать его историю целиком… — Мира не достичь без жертв, — наконец произнёс он. — Каждый из нас чем-то жертвует. И Джирайя тоже стал жертвой во имя мира. Он говорил спокойно. Сдержанно. Без злобы. Почти с обречённостью. — Ты ведь давно уже не беспомощная девчонка, Конан. Ты должна понимать, как устроен этот мир. План не изменился. Это ты дала слабину. До сегодняшнего дня всё шло именно так, как было задумано. Годами. Десятилетиями. Он выдержал короткую паузу. — Если тебе станет легче… Учиха Мадара сам нарёк меня своим именем. Сам разработал этот план и доверил мне его исполнение. Так что, с определённой точки зрения, я всегда был с вами честен. — Но… ведь… — Конан судорожно выдохнула и осеклась, не выдержав тяжести собственных вопросов. Слишком многое вставало на место. Слишком многое рвало сознание на части. Он убрал руку от двери. Больше не удерживал её. Но одного взгляда сверху вниз хватало, чтобы понять: никаких резких движений. — Ты говоришь, что не предала меня, но сама ставишь под сомнение весь план. Хочешь уйти. Забрать с собой Нагато. Хотя знаешь: без силы его глаз ничего не выйдет. Он сделал короткую паузу. — Ты предаёшь сейчас. И предала тогда. Неужели ты и правда веришь, — его голос похолодел, — что я позволю этому случиться? Конан стало дурно. В висках звенело. Всё почти вернулось в ту самую точку, от которой она несколько часов назад спасалась единственным доступным ей бегством — близостью. Он был прав. Не в сути, нет. Но в логике ловушки — прав. И потому возразить было нечем. Почва снова ушла из-под ног, и на миг Конан показалось, что смерть опять обняла её за плечи. Но затем он заговорил иначе. Слишком мягко. И именно это насторожило её сильнее всего. Фальшь. Тонкая, почти неуловимая. Может быть, она ошибалась. А может — он просто играл с ней, как играл всё это время. — Я совершил много ошибок. Наверное, с моей стороны было невежливо скрывать свою личность от тебя и Нагато. Но у меня были причины. Веские. Он говорил ровно, почти доверительно, и оттого каждая фраза звучала ещё опаснее. — Но сегодня я открылся тебе. В ответ на вашу преданность я делал всё ради вас и вашей родины. Ради Акацуки. Ради тех жертв, на которые ты теперь плюёшь. В том числе — на Нагато… и даже на Яхико. Разве ты всё ещё не убедилась, что я знаю, что делаю? Её глаза вспыхнули. Не резкой, мгновенной яростью — нет. Эта ярость была другой: медленной, густой, поднимающейся изнутри, как огонь под слоем золы. — Не смей. Не смей прикрываться их именами, — прошептала Конан. — Ты благодарности ждёшь? За что? За то, во что превратил Акацуки? В стаю безумных убийц? Это не имеет ничего общего с идеями Яхико. Что ты вообще сделал для нас? Превратил нас в свои инструменты? В преступников ранга «S»? Она судорожно вдохнула. — Открылся мне? Губы дрогнули. — Но я отдала себя тебе в ужасе. Из страха за свою жизнь. Теперь голос уже не дрожал. — Ты всего лишь лжец. Манипулятор. Убийца. Вот оно. Он снова сделал это. Снова добрался до тех чувств, которые она столько лет хоронила под слоями холодной сдержанности. Снова доказал, как легко её невозмутимость осыпается, стоит лишь надавить глубже. Маска. Фальшь. Роль, в которую она слишком долго верила сама. — Вот как? — Обито усмехнулся и чуть приподнял бровь. — А ты, Ангел Божий, когда настал миг выбора, встала между Нагато и своим сенсеем? Почему сдалась? Почему не остановила их, если и правда уверовала в иной путь? Ты могла спасти обоих. Например, ценой собственной жизни. Он говорил спокойно. Слишком спокойно. И от этого ещё страшнее было вдруг обнаружить, что он больше не смотрит на неё прежним взглядом. В полумраке вспыхнул шаринган — кроваво-красный, прошитый чёрным узором, от которого по спине пробежал холод. В нём было что-то хищное, первобытно жуткое — что-то от скрюченного паука, внезапно проступившего из тьмы. — Страх — сложная вещь. Правда, Конан? Одно дело — осуждать. И совсем другое — действовать. — Не так ли, госпожа Ангел? Он подошёл ближе. Голос его оставался ровным, но в этой ровности уже звенела сталь. — Ты всего лишь девчонка, ведомая страхом. Ещё шаг. — Поэтому вам и нужен был я. Ещё ближе. — Вы дети. Слова падали одно за другим, как удары. — Без меня вы бы не выжили. Он смотрел прямо на неё, не мигая. — Моя ложь была вашим кругом спасения. И затем, почти тихо: — Ты не знаешь правды, Конан. Пауза стала ледяной. — Правды, от которой от тебя не осталось бы даже мокрого места. Но я расскажу тебе. И даже помогу не утонуть в этой правде. Не захлебнуться ею. Он отступил на шаг. От вспышки гнева, только что полыхавшей в Конан, почти ничего не осталось. Теперь перед ним, прижатая спиной к двери, стояла едва заметно дрожащая куноичи. Она смотрела на него широко раскрытыми глазами. Его слова достигли цели. Ранили. И именно это убеждало его, что он прав. Он дал ей больше пространства. Не из жалости. Из расчёта. Он готовил следующий удар. Не телом — словом. Не по плоти — по духу. Почти сладким было предвкушение того мига, когда по её внутренней броне пойдёт очередная трещина. И всё же это удовольствие было отравлено. Сочувствием. И от этого его мутило сильнее, чем от самой ярости. Её дрожь, почти незаметная. Её взгляд — уже не гневный, а надломленный. Всё это почему-то одновременно приносило ему злое удовлетворение и болезненно жгло изнутри. Но боль — это лекарство. Она отрезвляет. Пробуждает. Реальность проделывала с ним это слишком много раз, он запомнил. — За что? Начни со своей деревни. Аме живёт без войн. Более того — даже процветает с тех пор, как мы убрали Ханзо. — Знаешь почему? Он не ждал ответа. — Потому что годами я выстраивал и удерживал в тени логистические связи. Так, чтобы даже в случае потери контроля над Киригакуре ваша страна всё равно оставалась вплетённой в торговые договоры. Его голос звучал ровно, почти сухо. — На десятилетия вперёд. Чистые. Устойчивые. Ради вас. Ради тебя и Нагато. Он посмотрел на неё пристально. — И что я получаю взамен? Пауза. — Твоё предательство? Ещё тише: — От тебя требовалось лишь одно. Лояльность. Хотя бы одна жертва. Ради мечты Яхико. Ради вашей мечты. Он чуть склонил голову. — А ты разменяла её на жизнь старика. Тишина натянулась, как струна. — Старика, который хочет уничтожить эту мечту только потому, что цепляется за старую, обречённую картину мира. Его взгляд стал темнее. — Мира, где войны бесконечны, а дорогие нам люди вынуждены умирать. Всегда. И уже почти шёпотом: — Яхико погиб ради этого?.. Он смотрел на неё так, словно ждал ответа. Но, кажется, не от неё. От самого себя. — Ты даже Ханзо… эту мразь… успела пожалеть, — выдохнул он. — И едва не расплатилась за это собственной жизнью. Он говорил уже не просто жёстко — с той усталой яростью человека, который слишком долго тащил на себе груз чужих решений. — А нам с Нагато пришлось вычищать полконтинента. Обескровливать его ресурсы. Перекрывать все подпитки. Чтобы капкан захлопнулся. — В нужное время. — В нужном месте. Его взгляд не дрогнул. — Всё ради того, чтобы ты, Конан, смогла посмотреть ему в глаза перед тем, как свершить свою месть. Поставить ему шах и мат. Тишина натянулась. — Но ты ведь думаешь, дело было только в возмездии? Он сам ответил, почти сразу: — Нет. — Дело было в точном, стратегическом избавлении Аме от Ханзо. От его кураторов. От внешнего контроля. Только так могла выжить ваша земля. Ваша проклятая Страна Дождя. Теперь в его словах звучала уже не только злость — ещё и мрачная убеждённость. — Именно через мою стратегию, через силу Нагато, через мой подход к этому миру мечта Яхико стала реальностью. Твоя мечта, Конан. И позволь напомнить: вся эта тяжёлая работа вообще не имела отношения к «Глазу Луны». Если бы я не дорожил вами как союзниками, вашей болью… я бы не делал такой крюк длиной в годы… Если бы не твоя боль. Такая знакомая. Такая заразительная. Если бы не ты, Конан… Мысль мелькнула и тут же ударила по нему самому — слишком живая, слишком настоящая, чтобы отмахнуться. Да так то аж сперло дыхание. Он замолчал лишь на секунду. Потом продолжил: — Методы тёмные. Но только так и можно играть вне правил, которые установили сильнейшие мира сего. Иначе станешь их жертвой. Как стал ею Яхико. Как стала ты. Как стал Нагато. И даже я… Его голос на миг просел, почти незаметно. — И поверь, этим список не кончится. Он мысленно назвал имена. Своих потерянных. А когда снова посмотрел на Конан, понял: некоторые его слова всё-таки достигли цели. — А ты… — голос его стал тише, но в этой тишине проступил холод. — Что ты сделала для организации за последние пятнадцать лет, Конан? Он и не ждал ответа. — Нагато просил не втягивать тебя. Я согласился. Ради тебя. Из сочувствия к твоей боли. Чтобы ты могла жить мечтой Яхико, играть в ангела Амегакуре, в принцессу, в правительницу… в богиню. Пока остальные в организации исполняли свой долг и расплачивались за него собственными жизнями… Он саркастично ухмыльнулся. — Ах да. Для тебя ведь это просто сборище жутких убийц. Он закрыл глаза и шумно втянул воздух, будто силой загонял вглубь подступающее раздражение. Медленно выдохнул. А когда снова открыл, в них уже угасал багровый свет шарингана. — Так ответь мне наконец, — произнёс он глухо. — Ради чего погиб Яхико? Голос его был, почти лишён интонации. Но под этой ледяной ровностью лежало что-то тяжёлое. Так говорят слова, которые слишком долго носят внутри, пока они не начинают отравлять. Ради чего погибла Рин? Мысль поднялась из самой глубины — быстрая, как вспышка, и такая же болезненная. Он не произнёс её вслух. Только выдохнул, и между ними будто на миг повис её безмолвный призрак. Черные глаза смотрели на Конан мягко. Насмешливо. Снисходительно. — А если я скажу… — теперь его голос стал почти ласковым, вкрадчивым, — что у Нагато была возможность спасти Яхико? И он ею не воспользовался. Конан дёрнулась, будто её ударили. Резко вдохнула — с болезненным, сорвавшимся всхлипом. — Ты лжёшь, — прошептала она. — Лжёшь… и подстрекаешь… Но глаза её уже выдавали другое. Они метались. Искали. Цеплялись за обрывки памяти. Она снова и снова прокручивала в голове тот день — и чувствовала: там есть что-то ещё. Что-то, чего она тогда не увидела. Не поняла. Не захотела заметить. Он уловил этот сдвиг. И усмехнулся. — А если я скажу, — продолжил он спокойно, почти мягко, — что истинный виновник вашей трагедии до сих пор жив. И пребывает в полном здравии. Она напряглась, решив, что он говорит о себе. Но Обито лишь небрежно отмёл этот вывод. — Шимура Данзо, — произнёс он. — Ты когда-нибудь слышала это имя, Конан? Он знал, что нет. Поэтому вопрос был нужен не для ответа. А для удара. Отрезвляющего. Возвращаяющего беглянку в суровую реальность. — Вот кто был настоящим виновником. Тот, кто подвёл черту под вашим существованием. Ханзо был лишь пешкой. Его обвели вокруг пальца — так же, как и вас. Если бы ты только знала все детали… — Ты лжёшь… — прошептала Конан. — Слишком всё сложно. И всё же мысль уже зацепилась. Не слишком ли огромен был этот размах — для жалких сирот-идеалистов из Дождя? Они с Нагато всегда считали, что за всем стоял он. Слишком уж многое складывалось в его пользу. Слишком вовремя всё рухнуло. Яхико… он ведь сразу видел тебя насквозь… — Так вы решили повесить на меня всех собак? — уголок его губ снова дрогнул в пустой усмешке. — Ауч, Конан. Больно. Прямо в сердце. — А у тебя оно есть? — спросила она без яда, почти с печалью. — Потому что, если это правда… ты ведь мог вмешаться. Эта простая фраза ударила по нему сильнее, чем он ожидал. Но на лице ничего не дрогнуло. Он заговорил сразу. Ровно. Холодно. Последовательно. — Листу нужна была война. Данзо нужна была война. Он — глава тайного подразделения Анбу, известного как «Корень». Один из старейшин Конохи. Его власть почти сопоставима с властью Хокаге. Этот человек — архитектор теневой политики Листа. Каге - в самом честном, смысле этого слова. Конан растеряв маску невозмутимости, жадно ловила его слова. — За ним тянется целая цепь интриг. И все они заканчиваются одинаково: устранением тех, кто мешает. — Например, уничтожение клана Учиха — его сценарий, его постановка. Но сейчас это не главное. Его взгляд стал жёстче. — Главное — то, что произошло в Дожде. Его тон стал заметно тяжелее. — Тогда Данзо и его Анбу действовали в Аме как союзники Ханзо. Формально — помогали ему в войне, которую Ивагакуре безжалостно развязала на вашей земле. Но на деле… они делали всё. Они делали всё, чтобы продлить войну на вашей земле! — Любой ценой, Конан. Он повторил с нажимом: — Любой ценой. Он замолчал и просто посмотрел ей в глаза. — После нашей первой встречи, когда Яхико прогнал меня, Данзо узнал о вашем отряде. Вы уже тогда начали набирать силу. Вас замечали. Вы вдохновляли других. А значит, становились угрозой для самого хода войны. — Данзо не прощает тех, кто мешает. — Помнишь вылазку против шиноби Ивагакуре? — спросил он. Конан кивнула почти машинально, будто тело среагировало раньше сознания. — Это были не люди Скалы. Это были люди Данзо. Их послали уничтожить вас, но они столкнулись с тем, чего не ожидали, — с вашей силой. Именно тогда Данзо и узнал о Риннегане Нагато. А узнав, не мог допустить, чтобы такая мощь однажды оказалась под контролем Ханзо, — продолжил Обито. — Тогда у него и созрел план. Он распорядился использовать тела тех, кого вы оставили после той бойни. Короткая пауза. — И подставил вас. Ещё тише: — Перед Ханзо. Обито не мигая смотрел на неё. — Данзо поставил ему ультиматум: либо он расправляется с вами, либо союз с Листом прекращается. Он чуть склонил голову. — Понимаешь, что это означало для Ханзо? Полную потерю военной поддержки. Неминуемое поражение великой Деревни Скрытого Дождя в войне. — Выбор для него был очевиден, — продолжил Обито. — Пожертвовать группой идеалистов. Объявить их террористами. Переписать смысл их существования одним указом. Голос его стал почти глухим. — Вот так вы и получили приглашение. На встречу. На казнь. На торжественно оформленную расправу. Конан застыла. Только ресницы дрогнули — растерянно, часто. Она смотрела ему в глаза и лихорадочно сопоставляла его рассказ с тем, что столько лет носила в памяти как неоспоримую правду. Прошлое поднималось перед ней урывками. Светлое. Живое. И теперь — отравленное новым смыслом. Обито выдержал паузу, вгляделся в неё и заговорил тоном холодным, почти насмешливым: — А теперь самая драматическая часть. Появляюсь я. Тот, кого ты ненавидишь. По его губам снова скользнула едва заметная, уничижительная усмешка. Она мелькнула и тут же исчезла, будто никогда и не касалась этого лица, оставив после себя прежнюю неподвижность черт. — Я обещал Нагато ждать в том месте, где впервые встретил вас. И я ждал. Наблюдал. Долго. Не только за вами. Он говорил ровно, но в этой ровности уже проступала память — слишком живая, чтобы быть ложью. — И когда я понял, что катана уже занесена, я предпринял ещё одну попытку. Я пошёл к Яхико. Он… он напоминал мне меня самого. Он осёкся. На миг. Почти незаметно. — До того, как… Но тут же собрался и продолжил: — Он не стал меня слушать. Кричал. Махал мечом. Напоминал, что запретил мне приближаться. Но я не сдался. Потом я пошёл к Нагато. Это была не просто надежда. Лицо Обито стало темнее от одного только выражения. — Это была ваша последняя возможность. Каждое слово било по Конан кувалдой. — Я пытался убедить его: вы уже одной ногой в западне. Времени не осталось. Но он мне не поверил. Слепо держался за идеалы Яхико. — Впрочем, это уже неважно, — произнёс он тише. — В тот вечер ты вышла на разведку. И попала в плен. Он отвёл взгляд на мгновение. — Так что… мои попытки, скорее всего, уже ничего бы не изменили. По щекам Конан скользнули прозрачные дорожки слёз. Её взгляд метался по полу, дрожал, цеплялся за ускользающие обрывки памяти. Она лихорадочно пыталась состыковать его рассказ с тем, что помнила сама. Тогда его пальцы мягко, но настойчиво приподняли её подбородок, заставляя смотреть прямо в красные радужки, прошитые чёрным узором. Слёзы дрожали на ресницах, срывались вниз, но зрительный контакт не прерывался. — В подтверждение, — тихо сказал он, — я покажу тебе воспоминания тех дней. Он говорил почти ласково. И от этого было только страшнее. — Запечатлённые моим шаринганом. То, что видел я. Они не искажены. Не подделаны. Это оригинал. Истина. Но берегись… будет больно. Очень. Его зрачки расширились, радужка вспыхнула ярче, томоэ начали вращаться. Но — — Нет!.. — всхлипнула она, зажмурившись, и резко вырвала подбородок из его пальцев. Отвернулась. Он даже не успел договорить. — Я не хочу… не могу… переживать это снова… пожалуйста… Она вжалась в дверь, будто та ещё могла стать преградой между ней и этой правдой. Она не кричала. Но её шёпот оказался сильнее любого крика. Обито замер. И вдруг понял: она не притворяется. Из всего, что он мог сделать с ней, это и правда было бы самым жестоким. Самым беспощадным. Самым болезненным. — В чём дело, Конан? — произнёс он мягко. — Не дашь мне доказать чистоту моих намерений? Он вздохнул и почти сразу отвёл взгляд. — Что ж. Пусть будет так. Шаринган погас. — Но знай… я отверг путь Яхико не потому, что жаждал зла. Я когда-то и сам верил в те же идеалы. В те же… детские мечты. Я тоже потерял всё. Голос его стал ниже. — Как и ты. Яхико погиб за чистую мечту. Как и те, кто был дорог мне. Я не святой. Не мессия. Да, вы плюнули мне в лицо — и поплатились за это. Попали под каток. Он медленно произнёс, будто перечислял имена сил, что перемалывают людей: — Ханзо. Данзо. Каге… Пауза. — Это был ваш урок. — И мой. Первый и последний раз, когда я бросил вызов этой реальности в попытке вас спасти. И реальность снова напомнила мне, насколько она безумно жестока. Я не могу принять это. Не могу оставить такой мир существовать дальше. Теперь в его голосе впервые прозвучало нечто почти человеческое. Почти уязвимое. — Я не хотел делать тебе больно. Я лишь хотел показать тебе. Я хотел, чтобы ты последовала за мной сама. Как раньше. По своей воле. Он выдохнул, будто сам не верил в собственные слова: — Ты нужна мне… Конан снова подняла на него взгляд. Так, словно не верила ни одному звуку, который только что услышала. Губы её чуть приоткрылись. — А теперь скажи мне, Конан, — голос его снова стал тихим, — за что ты ненавидела меня всё это время? Она опустила голову. И промолчала, затем сказала тихо: — За твою ложь… За боль, которую ты принёс нам с Нагато. Голос дрогнул, но не сорвался. — Но… мне правда жаль, что тебе пришлось пережить нечто такое, что превратило тебя в марионетку чужой воли. И заставило сделать марионетками нас. Она тяжело вдохнула. — Разве не проще было просто открыться нам? С самого начала? Ещё один вдох, натянутый, болезненный. — Разве ты не видишь, что твои методы… такие же, как у тех, кого ты презираешь? Её голос звенел, натянутый, как струна перед обрывом. Слова давались трудно не потому, что она не знала, что сказать, а потому, что говорила это тому, кого столько лет считала воплощением своей ненависти. Или тому, кого только думала, что ненавидит. Обито застыл. Её слова не ранили его. Они смутили. И именно из этого смятения поднялась злость. Она увидела это сразу. Попала в самую сердцевину. Задала тот самый вопрос, который когда-то встал и перед ним самим. Только тогда он выбрал идти дальше по инерции, почти вслепую, цепляясь за призрачную возможность благополучного исхода. А она — нет. Она нашла в себе силы выйти из этой тьмы. Он же так и не смог отказаться от неё. Даже самая ничтожная вероятность желанного итога всё ещё казалась ему дороже, чем сам реальный мир. Он задумчиво прикусил губу. Не верил. Хотел бы верить — но не верил. И всё же продолжал идти к плану, к бесконеному Цукуёми. Гнев вскипел резко, полыхнув от самого сердца. — Мне не нужна твоя жалость, Конан, — бросил он. — Вот в чём между нами разница. Вы… вы тонете в жалости к себе. Он навис над ней, и голос стал жёстче. — Упиваетесь болью. А я меняю мир. Так, как считаю нужным. Я больше не собираюсь потакать этой слабости. Представители этой реальности убили всех. Всех, кто был нам дорог. Твою семью. Твоих близких. Яхико. Его семью. Близких Нагато. И вас самих этот мир сотни, тысячи раз едва не убил. Моё прошлое ничем не лучше. Поверь. Он смотрел на неё прямо, жёстко, без мигания. — Так скажи мне, почему я должен сочувствовать тем, кто защищает эту реальность, Конан? В его голосе уже не было только гнева — там сквозила усталая убеждённость, почти фанатичная. — Вам нужно было ещё тогда прислушаться к словам Мадары. К моим словам. Тогда всё могло бы сложиться иначе. Но теперь… теперь вы должны были уже давно повзрослеть. Избавиться от жалости ко всему живому в этом мире. Он сделал короткую паузу. — Теперь уже поздно, Конан. Он замолчал. И понял: в ней что-то надломилось. Теперь Конан больше не казалась ему ни загадкой, ни чем-то недосягаемым, ускользающим. Она вдруг стала ближе — слишком близко. Почти открытой. И почему-то это не принесло облегчения. Наоборот. Сделало её ещё желаннее… И больнее. Щемящая, давящая боль нарастала. Рука сама дёрнулась к ней — инстинктивно, будто он хотел подхватить её, прежде чем она упадёт. Но осекся, ошеломленный проступившими чувствами. Всего лишь слабость… — Пожалуйста… хватит… молю тебя… ни слова больше… Конан смотрела на него так, как не смотрела никогда прежде. За янтарём её глаз жила боль — чистая, ничем не прикрытая, пожирающая изнутри. Она выглядела так, будто находилась в самом центре болевого шока: не кричала, не сопротивлялась, а будто медленно проваливалась куда-то внутрь себя. И он это чувствовал. Проснулась эмпатия — забытая, ненужная, давно загнанная вглубь. И теперь именно она отравляла его сильнее всего. Но это было только началом. — Это я виновата, — всхлипнула она. — Я была слабой. Беспечной. Слова рвались из неё с трудом, обрывками. — Это из-за меня… Яхико… Если бы только… Она задохнулась, сжалась. — Если бы я не пошла тогда одна… Голос стал ещё тише, почти мёртвым. — Если бы я была сильнее… Это моя вина. Моё проклятие. Всё, что случилось с Яхико… с Нагато… со мной… — Это всё я сделала. — Это я его убила. Обито молчал. Смотрел. Сначала с интересом. Потом — с чем-то куда более тяжёлым. Неужели ты и вправду думаешь, что от тебя что-то зависило? Что, будь она сильнее, трагедию можно было бы остановить? Она так ничего и не поняла. До сих пор. Не поняла, что финал был предрешён задолго до её выбора. Данзо. Ханзо. Сам мир уже затягивал петлю. Но она… Она винила себя. Вот что разъедало её все эти годы. Не ненависть. Не страх. Не только утрата. Вина. Обито опешил. Какая же наивность. — Знаешь… когда всё случилось… я ведь поддержала идею Нагато. Что можно использовать его тело для вместилища Тендо. Будто бы так он будет истинным лидером Акацуки, каким всегда и был, символом, всегда с нами… — её губы сотрясались в сдерживаемых порывах эмоций, вины и скорби. — Со временем я осознала, что всё это — лишь моё нежелание смириться с правдой, отпустить его, принять его смерть. Я обрекла себя на настоящий ад этим. Потому что легче не стало, он так и остался навсегда семнадцатилетним. Голос её срывался, опасно подходя к истерике. И в этот миг Обито вдруг поймал себя на мысли, что стоит над той же пропастью. Только его неприкаянность носила имя Рин. С самого начала он чувствовал в Конан кого-то до странного близкого — спутницу по несчастью. Но никогда по-настоящему не задумывался, как именно она несет в себе эту боль. Теперь — чувствовал. Пропускал сквозь себя. И дыхание его вдруг стало рваным. Что это? Сострадание? Совесть? Слабость… — Нагато… он не хочет отпустить, — говорила она сквозь слёзы. — Он смотрит на Яхико и видит героя. Мстителя. Лидера. Видит… силу. А я… Голос дрогнул. — А я вижу только своего мёртвого любимого. Которого не могу похоронить. Не могу отпустить — и видеть его тоже не могу. Она сжалась, беззвучно захлёбываясь слезами. Обняла себя за плечи так, словно отчаянно искала хотя бы подобие чужих объятий. — Я говорила с Нагато. Пыталась. Но он не понимает. Думает, что воздаёт Яхико честь. Что даровал ему… вечную власть. Её губы дрогнули сильнее. — А на самом деле просто использует его труп как марионетку. — Я больше не вынесу этого, — выдохнула она. Обито слушал молча. Каждое её слово входило в него тонкими иглами, пробивая даже сквозь ярость, которая ещё недавно бурлила в груди. И от этого сопереживание становилось только отвратительнее — слишком настоящим, слишком искренним. Он закрыл глаза. И увидел Рин. С Риннеганом. С чакроприёмниками. Не живую. Куклу. Марионетку. Холод прокатился по нему мгновенно, как удар. А чем моя идея лучше? Вопрос прозвучал внутри тихо, но от этого только страшнее. Он смотрел на Конан и вдруг ясно понял: она несёт это в себе слишком давно. Это уже не просто жизнь в боли. Это жизнь во мраке. И тогда память вспорола его изнутри: лужа крови, собственные руки, прижимающие к себе Рин, невозможность принять, невозможность отпустить. Я больше не вынесу этого… Те же слова только что сказала Конан. И он… почувствовал. Лёгкое, мерзкое пощипывание в глазах ошеломило его сильнее любого удара. Слёзы? Он не проливал слез уже больше десятка лет. Был бездушным, высмеивающим человеческие чувства, выжигал их чужеродным гневом в своём сердце. Но сейчас он внезапно осознал: ему намного больнее видеть её страдания, чем противиться приказу сердца, желающего огня разрушений. Ради очень редких вещей он готов был бороться с мощью этой тьмы в нём. Ради, например, Какаши — той нити, что связывала его с прошлой жизнью, которую он так и не набрался смелости оборвать. В такие моменты он умел очень искусно обманывать себя, подменяя реальные цели ложными. Тьма внутри шептала почти яростно: Очнись. Не чувствуй. Уничтожь. Но образ Конан заглушал этот зов. Ложился на внутреннюю черноту вуалью спокойствия и сострадания, и на короткий миг тьма теряла над ним власть. Конан медленно сползла вниз по двери. Колени подогнулись. Взгляд упал в пол — пустой, убитый. Он стоял над ней, не зная куда деть руки, под гул сердца, и с болезненной ясностью понимал: он был с ней чудовищно жесток. Настоящая сволочь. Она этого не заслужила. Он слишком хорошо умел сохранять хладнокровие. Даже в аду. Даже в любви. Но сейчас сердце дрожало, а ярость — отступала. — Я… — услышал он её надломленный голос. — …помню каждого из них. Каждого, кого лишила жизни. Голос едва звучал. Мягкий. Уставший. Почти задумчивый. — Их глаза. Их страх. Их последние слова… Она вспоминала. Одного — задушенного бумагой. Другого — мальчишку, разорванного лезвиями. Их были сотни. Вина - её страшный рок. Теперь он видел это без всякого шарингана. Он и раньше знал, какая она. Просто отказывался смотреть глубже. Конан была не из их мира. Не из мира Нагато. Она принадлежала к тем, кто не способен принять тёмные методы даже во благо. Она была из мира Какаши. Минато. Рин. Кушины... Скорее, это он сам так долго отвергал эту правду, пытаясь сломать её. Перетащить туда, где, как ему казалось, начинался единственный путь к свету — через тьму. Но теперь он чувствовал, как рушится уже не она, а он сам. Как жар в груди яростно восстаёт против собственных идеалов. Было ли это смертью или исцелением — он не знал. Но не мог позволить себе обрушение ни плана, ни мечты, ни тех иллюзий, на которых держался столько лет. И всё же он рушился. Та его часть, которую Мадара так и не сумел окончательно отравить, хотела подарить Конан тот мир, которого она заслуживала. Мир, в котором она так хотела остаться. Эта тьма, в которой они действовали, была ей глубоко чужда. Как разрушительный наркотик, она переполняла её, доводила до передозировки и всякий раз оставляла разбитой, отравленной сожалениями, не способной заглушить человечность, что убивала её… «Прости меня» — Конан… мне жаль… я… — Слова вырвались сами. Настоящие. Спокойные. Низкие. Бархатные. Он осёкся, не до конца понимая, что именно хотел этим сказать. — …Ты можешь идти. Нагато… ради его же блага сохрани всё произошедшее в тайне. Позже дашь мне ответ… Он сказал тихо. Почти мирно. Но угроза всё ещё жила в этих словах. Конан только беззвучно выдыхала сквозь слёзы, услышав это. Какая же я дура. Изливаю ему душу, сама даю повод глумиться. К ему эта исповедь? На что ты рассчитывала? На жалость? Идиотка. Совсем размякла перед ним — побеждённая, раздавленная, униженная… Она слишком хорошо помнила, как «Мадара» любил ломать своих жертв: сначала издевался над их слабостью, превращал все их усилия в фарс, а потом, когда они окончательно надламывались, холодно даровал им смерть. И сейчас она сама вручила ему такую власть над собой. Дала возможность обесценить её боль, высмеять её и убить. Она ждала именно этого. Он уже разрушил её. Она отдала ему тело и душу. Проиграла и физически, и ментально. Но когда Конан всё же подняла взгляд, то увидела… Не Мадару. И даже не Обито. А просто мужчину. Он смотрел на неё с жгучим сочувствием. Без лжи. Без игры. Только с тяжестью чувств. И она растерялась. Реальность поплыла. Конан застыла, будто утратила сцепление с поверхностью. Он же встретив её взгляд тут же поспешил скрыть свою уязвимость. Его глаза блеснули. Он тут же прикрыл их, положив большой и указательный пальцы на брови, словно смертельно устал от этого разговора. — Обито, я… — Уходи, Конан! Между его пальцев снова вспыхнул шаринган. Он горел сквозь стоящие в глазах слезы, и от этого был ещё более ярким. Более выразительным. И голос — только что глубокий, почти печальный — сорвался в угрожающий рёв: — Я СКАЗАЛ УБИРАЙСЯ!!! Конан вздрогнула и поднялась. Потом бросила на него последний, полный печали взгляд — и скрылась за дверью, оставив после себя звенящую тишину, редкие раскаты далёкого грома и едва разлечимую ноту сердца, своего парфюма. Обито опустился на кровать, зарывшись пальцами в жёсткие чёрные волосы. Вдох. Выдох.

***

К: Нет… О: Что? К: Я не ненавижу тебя… О: …