9. Искренность и откровение

О: … Конан. К: Помнишь этот день? О: … К: Он причина по которой я… всё же ждала тебя. О: … К: Если прикрыть глаза… я кажется снова слышу как дождь стучит по стеклу.

***

      Яркий бледно-голубой всполох заставил её прищуриться. За широким панорамным окном уже четвёртый день бушевала гроза — слишком мощная даже для Амегакуре. Молнии одна за другой били в металлические шпили напротив, всякий раз наполняя её покои призрачным светом. Конан сжимала в ладонях горячую чашку, вдыхая терпкий аромат кофе. Треск углей в камине и неумолимый ритм стихии за стеклом дарили редкое чувство уюта и почти забытого покоя. Маленькие дары жизни, выпадавшие ей так редко. Это здание было одной из их крепостей. Формально — собственностью Акацуки, фактически — домом для неё и Нагато. Когда-то именно здесь зарождалась организация Яхико, и потому эти стены до сих пор хранили отпечаток того времени. Нагато избегал этого места, и со временем Конан поняла почему: память здесь жила слишком остро. Слишком больно. Что ж, если он действительно хотел ожесточить себя, то добился этого. Собрания в этих стенах случались так редко, что их можно было пересчитать по пальцам. Обычно Нагато предпочитал проекции и кольца связи. Конан это устраивало: она не желала видеть в святилище своей чистой памяти людей, одно присутствие которых оскорбляло её. Но сегодня был один из тех немногих дней, когда сбор снова устроили здесь. Для тех, кто ещё оставался в живых. И организовал его тот, кто позволял себе бывать в этих стенах слишком часто. Словно имел на это право. Словно был частью их команды… Но с этим она давно смирилась. А теперь — после всего, что произошло… Пальцы сами собой сильнее сжали горячую чашку. Он дал понять достаточно ясно: сегодня, после собрания, он получит от неё свои ответы. И теперь Конан ждала его. Здесь. В собственных апартаментах. Эта обитель была куда приятнее той комнаты — тёмной, душной, лишённой окон, — которую три дня назад выбрал Мадара… Нет. Обито. Которую выбрал Обито. Три дня она была как на иголках. Три дня ожидала продолжения его «допроса». И — ничего. Времени у неё было достаточно. Достаточно, чтобы хотя бы попытаться вернуть себе привычное хладнокровие, ясность, расчётливость. Подчинить эмоции. Собрать себя заново. Тщетно. Слишком многое произошло в тот проклятый день. И слишком резким, слишком невыносимым оказался контраст её чувств. Даже на собрании она с трудом удерживала привычную невозмутимость под давлением этого фантома в маске. Он спокойно вёл разговор, раздавал приказы, а потом на короткое мгновение замолкал, когда пустая чёрная глазница обращалась к ней. Конан не подавала виду, держалась отстранённо, но каждый такой взгляд проходил сквозь неё, как ток. Она стянула с себя плащ и бросила его на ближайшее кресло, не отрывая глаз от грозы за окном. Та встреча с «Мадарой», едва не стоившая жизни ей — а, возможно, и Нагато, — была сплетена из чудовищных противоречий. Между ними случилась близость: тяжёлая, травмирующая, почти разрушительная. Но вместе с этим он открылся ей. А потом был разговор, сорвавший с них обоих всё лишнее, обнаживший души и нервы. И самым отвратительным во всём этом было то… что ей это понравилось. Да, она много думала о том, как теперь относиться к случившемуся. Пыталась спорить с собой. Осуждать себя. Отталкивать это чувство. А потом сдалась. Потому что предвкушение новой встречи всё равно поднималось в ней до дрожи. Предвкушение подпитывало то, как он повёл себя в конце их прошлой встречи. Его эмоции — она почувствовала их слишком ясно и потом ещё не раз засыпала, снова и снова возвращаясь к этой мысли. Это было сочувствие. Настоящее, человеческое сочувствие — в самой уязвимой его форме. И его резкое, почти грубое «Уходи» лишь подтверждало это. Ещё одна трещина в его броне тьмы, которую ей удалось нащупать и вскрыть. Это интриговало. Разжигало в ней опасный огонь. Он заставлял её чувствовать — слишком остро, слишком глубоко. А она, сама того не желая, срывала с него одну маску за другой. Теперь Конан уже ясно видела в нём человека. Способного чувствовать. И он сам позволил ей увидеть этот страшный, сложный спектр. Или всё это — лишь её наивная фантазия? Та, что однажды и приведёт её к гибели? Конан тяжело выдохнула, почти физически разрываемая собственными мыслями. Она нередко просыпалась среди ночи, вырываясь из вязкого эротического кошмара — слишком живого, слишком ясного, чтобы отмахнуться от него как от простой игры воображения. Стоило ей сомкнуть веки, как память тут же подсовывала детали: его рука в перчатке сжимается на её горле — не до боли, но достаточно, чтобы дыхание сбилось; собственный сдавленный стон, когда его горячий, плотный язык скользил там, где даже ей самой касаться себя казалось почти запретным. Дыхание. Губы. Запах. Всё возвращалось с мучительной точностью. И каждый раз так больно осознавать свою одержимость кем-то, кто столь опасен. Но чёрт… как же это будоражит. Гроза стёрла границу сумерек между днём и ночью. Погрязшая в воспоминаниях, она не заметила, как за окном опустилась ночь. Теперь комнату озаряли лишь оранжевые блики камина и вспышки молний, разрывающие тучи. За окном мерцал Аме — тысячи огней, размытых дождём. Тем вечером она встретилась и с Нагато. Привела себя в порядок, взяла себя в руки. Тот восстанавливал силы после битвы с Джирайей. Гибель Джирайи, которую она не предотвратила. Нет — которой она способствовала. Он мог стать их с Нагато спасением, а стал ещё одним упущенным шансом. Стал ещё одним их преступлением. Ещё одной потерей. Её виной до конца её дней. Она не стала посвящать Нагато в то, что произошло. Несмотря на злость и обиду, Конан всё же дорожила его жизнью. Он был семьёй. Обито сделал недвусмысленный намёк, и проверять серьёзность его намерений совсем не хотелось. Ей было очень больно слушать рассказ о гибели Джирайи. Наградив Пэйна порцией холодной иронии, она тогда оставила его. В тот день он был ей отвратителен. Но и это было не всё. Недостаточно для того рокового дня. Позже она узнала о гибели Итачи. Он пал в бою с собственным младшим братом. И это тоже больно ударило по ней — не как потеря ещё одной боевой единицы Акацуки, нет. Дело было совсем в другом. Каким-то странным капризом судьбы между ней и Итачи установилась особая, тихая связь. Он оказался куда глубже и многослойнее прочих, и, пожалуй, впервые за долгое время в рядах организации рядом с ней оказался человек, который не вызывал в ней отвращения. Скорее наоборот. И, к слову, о его младшем брате. И о неприязни. Саске Учиха. Сегодня «Мадара» представил его им с Нагато как нового члена Акацуки. Сходство с Итачи было таким сильным, что Конан стало не по себе. Но аура у него была совсем иной. Там, где Итачи оставался спокойным, собранным, почти пугающе сдержанным, Саске весь был пропитан ледяной ненавистью. Новая игрушка Обито?.. Учиха. Клан-призрак. Почти насмешка судьбы в том, что её путь пересёкся с теми немногими, кто уцелел. Мадара, под чьей маской скрывался Обито. Итачи. Теперь — Саске. Каждый из них был по-своему неповторим, и всё же между ними существовало что-то общее. Не только во внешности — глубже. Несмотря на разные цели, разные стороны и разные характеры, все они несли за собой один и тот же тяжёлый шлейф трагизма. Словно внутри каждого жила своя тьма. Сложные. Надломленные. Обречённые. Наверное, лучше было бы никогда их не знать. Никогда не видеть. Но Итачи… Из глубокой задумчивости Конан вырвали звуки, донёсшиеся из коридора. Шаги. Сначала едва слышные. Приближающиеся. Всё ближе. Всё громче. Каждый новый звук отзывался в груди гулким ударом сердца. Он шёл. Как и было условлено. В это время в здании мог остаться только он. Все её приготовления, ожидание, попытки настроиться — всё это в один миг полетело к чёрту. Волнение быстро переходило в почти панический жар. Сопротивляться ему она уже не могла. Конан расправила плечи, медленно размяла шею, стараясь хоть как-то занять тело, отвлечь разум. Поставила чашку на столик и сжала запястье, пытаясь унять дрожь. Это не страх. Не страх. Всего лишь предвкушение. Предвкушение… Она попробовала выровнять дыхание, но мысли не слушались. Она словно срывалась с края пропасти. Шаги стихли. Дверь открылась. Конан повернулась. При одном его виде по лопаткам пробежал холодок. На собрании он не действовал на неё так. Но там были другие. Маски. Голоса. Дистанция. А здесь они остались вдвоём. И всё сразу стало иным — тесным, тревожным, почти интимным. Как свидание со смертью. Без свидетелей. То, чего ещё несколько минут назад она ждала с дрожащим предвкушением, теперь вызывало у неё лёгкую тошноту. Во тьме коридора вспыхнули алое облако на чёрной ткани и оранжевая маска. Фигура будто отделилась от самого мрака и шагнула в комнату, попав в тусклые отблески камина. Вместе с ним в тёплое пространство потянуло холодом из коридора. Он остановился посреди комнаты. Чёрная глазница маски уставилась на неё, заставляя тело неметь. Конан вдруг показалось, что туника слишком плотно стянула грудь и дышать стало невозможно. Она сделала усилие. Шаг осторожный — и она перед ним. Руки поднялись сами. Чтобы снять ненавистную маску. В беззвучной мольбе о том, чтобы он не возражал. Её пальцы коснулись поверхности, и чёрные перчатки мягко легли на её запястья. Но он не остановил. Позволил. Она стянула маску. Под ней было лицо, ставшее за эти дни до странного знакомым — лицо, которое приходило к ней во снах снова и снова после их прошлой встречи. Когда его не уродовали гнев или язвительная усмешка, оно казалось печальным. И даже… мягким. Туман в голове застилал всё. Она уже не понимала, зачем это делает. Почему. Но её губы жадно встретились с его в отчаянном поцелуе, словно этим поцелуем она хотела убедить его в собственной искренности. Словно пыталась обратить страх в уверенность. Снова разрушить ту ледяную стену между ними. Их языки сплелись, и в следующий миг он уже прижал её к себе, так что ткань туники натянулась, обнажая плечи и изгиб спины. Там, где сапфировая ткань не закрывала кожу, он чувствовал её живое, уязвимое тепло — слишком настоящее, даже сквозь жёсткую перчатку. Адреналин, пленивший её кровь, начал медленно отпускать, оставляя после себя только лёгкую дрожь.

***

      Их губы наконец разомкнулись, оставив после себя лишь сладкий привкус и её аромат. Тёплые блики трещащего пламени скользили по её лицу, делая его мягче, живее… уязвимее. И она смотрела иначе. Совсем не так, как все эти годы. Дело было даже не только во взгляде. В самих чертах. В мимике. Перед ним уже не холодный, поблёкший ангел смерти. Нет. Иная Конан. Мягкая. Тёплая. И даже её печаль теперь казалась не траурной, а скорее… чувственной. От внутренней тревоги, смешанной с саркастическим раздражением, не осталось и следа. А ведь именно это жгло его всю дорогу сюда — пока он шёл по бесконечным мрачным коридорам к единственному тёплому, живому источнику чакры в этом здании. Он должен был думать совсем о другом. О том, как неотвратимо всё приближается к кульминации. О редеющих рядах организации. О Хачиби. О Кьюби. О том, о чём и полагалось думать. Но вместо этого, к собственному раздражению, он размышлял о ней. Почему сегодня она ни разу не возразила ему на собрании? Почему молчала в тени? Почему даже не поддержала слов Пэйна? Обычно тон задавал он сам. Тот тон, к которому привык: жёсткий, холодный, допросный. Иначе он уже и не умел. Хотя на этот раз, хотел иной обстановки. Менее колючей. Менее ядовитой. Презрение к самому себе — наказание за такие желания, но сегодня он готов был это принять. Её искренность — его подпитка. Его эгоистичное желание. Тёмное и глубокое. Похоже, она решила всё за него. И решила весьма эффективно. Теперь, стоя перед ней, он думал лишь о том, какая деталь в её мрачном облике всегда ломала цельность этого холодного образа, упрямо притягивая его взгляд. Глаза. Янтарные. Лиловые тени только сильнее подчёркивали их тёплый свет. Он видел в них осеннюю листву, качающуюся над тихими водами Конохи. Стоило задержаться в этих глазах чуть дольше — и его уже уносило в далёкий, утраченный «дом». Это тревожило и будоражило его всякий раз. Её тепло. Как бы тщательно она ни прятала его от мира, он всё равно находил. А теперь она сама делилась им. Отчаянно. И он не чувствовал в этом фальши. И не хотел быть фальшивым в ответ. Мысль, занявшая, быть может, лишь миг, внутри растянулась в вечность. Он с усилием отпустил её взгляд. Снял плащ и небрежно бросил его на кресло рядом с её. Потом прошёл к окну, улавливая в воздухе её запах, терпкость кофе и ещё что-то неуловимое. Стянув перчатку, положил ладонь на холодное стекло. Он видел, как она наблюдает за ним в мерцающем отражении окна, освещаемая то бледными вспышками молний, то бликами камина. Здесь было тепло. По-настоящему обжито. Не то что в тех сырых коридорах, холодных залах. Его взгляд медленно скользил по деталям интерьера, и чем дольше он смотрел, тем яснее становилось: это не случайная комната. Это её место. Её территория. Её жизнь. Он взял кружку, сделал глоток ещё горячего кофе и двинулся дальше. Внимание привлекла стеклянная колба на столе. Внутри парила белая роза. Та самая. И всё ещё казалась живой. Он задержался, медленно провёл пальцами по стеклу. В памяти вспыхнул давний эпизод. И имя — Шионе. Он смотрел на розу дольше, чем следовало, вспоминая тот день почти по мелочам. С каким трепетом Конан приняла её. Как остро он тогда ощутил её благодарность. Её облегчение. Заметив, на чём остановился его взгляд, Конан едва слышно выдохнула. Слишком личная вещь. Слишком явный след её слабости — по крайней мере, если смотреть на это не так, как хотелось бы ей. Надо было убрать колбу раньше. Теперь уже поздно. И он уловил это — её едва заметное, почти суетливое движение. — Мило, — отрезал он, нарушая тишину. По привычке метя в уязвимую точку, — Как думаешь, мы тогда спасли эту девчонку… или всего лишь продлили её страдания? — Если бы ты и правда верил во второе, ты бы не спрашивал… Он снова навис над ней, и её обычно ровный голос к концу фразы превратился почти в выдох. Интерес к его новому лицу всё ещё был слишком свежим, а всё происходящее до сих пор казалось ей чем-то почти нереальным. — Может… — он медленно обошёл её, заходя за спину. Его взгляд, скользнув в отблесках камина, хищно прошёлся по линии её шеи, по трапеции, ниже — и исчез там, куда уже не добирался свет. — …мне просто интересно, на одной ли мы с тобой волне, Конан. Его голос за спиной, у самого её уха, постепенно сходил на шёпот. И от этого по коже снова пошла дрожь. И жар. Снова допрос? — Ты ведь знаешь, что это не так, — она сглотнула и, всё ещё не решаясь обернуться, продолжила: — Мы не вправе решать за Шионе, жить ей в реальности или в иллюзии. — Вот как? Но спасти её были должны. Не так ли? Тогда Конан всё же повернулась. Тусклый отсвет камина скользнул по его лицу. Встретившись с ним взглядом, она ответила тихо, почти шёпотом: — Но ведь спасти её было только твоим решением. Что-то едва заметно дрогнуло в его глазах. Молчание затянулось. — Я столько думала о том, что же заставило тебя, Обито… Что заставило тебя пощадить её. — Она сделала к нему едва заметный шаг. — Внутренний моральный компас? Или, может быть, она просто задела в тебе что-то такое, что ты прячешь слишком глубоко? — Конан смотрела прямо ему в глаза, не моргая. На её печальном лице мелькнула почти незаметная, минорная улыбка. — Как бы ты ни старался, я всё равно всегда видела в тебе то, что ты так отчаянно прячешь за показной жестокостью. Фальшиво играешь. Обито. Её пальцы мягко легли ему на грудь. — Некоторые моменты были слишком явными. И я думала… а вдруг всё наоборот? Вдруг ты не плохой человек, который скрывается под маской добродетели, а хороший человек, который изо всех сил пытается казаться плохим? — Её тёплая ладонь едва заметно вздрагивала в такт ударам его сердца. Она не отводила взгляда. — От кого ты скрываешься, Обито? Кого хочешь оттолкнуть? Внешне он не дрогнул и бровью. Но внутри её проницательность ударила почти шоком. Она опасна. И чертовски хороша. Но сегодня она всё равно не получит того, на что рассчитывает. Обито прикрыл глаза и едва заметно улыбнулся, собирая мысли. — Ты в последнее время сама на себя не похожа. Натягиваешь на меня маску добродетели лишь потому, что я позволил себе мимолётную слабость. Выдаёшь желаемое за действительное… Повисла пауза. Только треск камина, дождь за окном и далёкие раскаты грома. — А ведь я, — продолжил он уже почти ласково, с тенью игривости, — могу сказать то же самое о тебе. Твой холодный образ ничем не лучше моей маски. С виду — лёд. Но раз за разом ты показываешь мне свою слабость. — Я не скрываю ничего, Обито. То, что ты видишь, всегда было на поверхности. Улыбка сошла с его лица, оставив после себя лишь внимательный, настороженно-заинтересованный взгляд. Он медленно, без грубости, снял её ладонь со своей груди. — Знаешь, почему я не откажусь от Глаза Луны? — его голос вдруг стал тяжёлым, глухим, почти лишённым жизни. И не дал ей ответить. — Та деревня. Живая. Красивая. Дом Шионэ. — фразы падали коротко, отрывисто, как ножи. — Этого больше нет. Совсем. Столкновение шиноби. Ни одного выжившего. Конан застыла. Её глаза медленно расширились. Обито следил за этим, и по его лицу скользнула мёртвая, саркастическая улыбка. Её взгляд сам собой метнулся к цветку, запертому в стеклянной колбе. — Это и есть мир, — продолжил он тише, почти шёпотом. — Ради него… я должен отказаться от плана? Пауза. Тишина звенела так, будто вот-вот лопнет. Его слова прозвучали как выстрел — сухой, точный, лишающий воздуха. Конан не ответила. Только дрогнули ресницы. Он чуть склонил голову набок. В полумраке коротко сверкнул шаринган. И почти ласково, подводя черту под её молчанием, произнёс: — Ну вот. В этот миг ей почудилось, будто стекло вокруг цветка пошло трещинами. Её символ жизни. Символ пощады. Ориентир правильного выбора. Ей и в голову не приходило, что мир шиноби так быстро доберётся и до Шионэ. Обито. Он снова и снова возвращал её на эту орбиту Акацуки. Сколько бы раз она ни выбивалась из неё. У него снова был довод. Пример, который вновь обнажал её раны. Те кровоточили. Болезненно. Ведь он прав. Мадара снова прав. Эта реальность — безнадёжный кошмар. Снова друг напротив друга, как тени. Он смотрит в её глаза, а она не в силах. Тишина между ними, казалось, длилась вечность. И только потом сорвался её шёпот: — Тебе ведь это доставляет удовольствие? Ломать меня так… Ответа не было. Тогда она медленно подняла на него глаза. Его лицо застыло, не выдавая ничего. Ни привычной ухмылки, к которой она, как ни странно, уже успела привыкнуть. Ни раздражения. Ни злобы. Ничего. — Что ты чувствуешь? — повторила она громче, и в голосе уже проступило отчаяние. Она шагнула к нему, будто испугалась, что ещё миг — и он просто исчезнет. Растворится в Камуи, не удостоив её даже ответом. Очередное осознание поселилось в ней, оставив тошнотворный осадок. Её вопросы — квинтэссенция её слабости. Её реакция — очередное поражение, в котором она сама ему признаётся. Между строк. Одёргивать себя было поздно: потеряв контроль, она бросила слова, которые не вернуть назад… Он сделал непроизвольный шаг назад, упёрся в стену. Лёгкий выдох её изумления. И его. Стена за его спиной — то, к чему он не был готов. Лёгкая растерянность в его взгляде. Совсем не присущая ему. Мимолётная. В груди Обито всё мерзко сжалось. Она и вправду вскрывает его своей искренностью. Честной демонстрацией боли, над которой он не в силах потешаться, не в силах презирать. Которая вгоняет его в ступор, заражает рефлексией, заставляет сочувствовать. Он вдруг испытал отчётливый страх этой слабости, которую отрицал столько лет. — Что я в этом мире один, — ответил он наконец, впиваясь шаринганом в её глаза. — Что только я по-настоящему вижу: этот мир уже не спасти. А те немногие, кто когда-то это понимал, теперь отворачиваются. Он шагнул к ней. Жёсткость была валютой восстановление контроля. Но Конан не отступила — только чуть запрокинула голову, не разрывая взгляда. И ей было слишком ясно: этот упрёк предназначался ей. Только ей. — Тогда… ещё один вопрос, Обито… Что-то болезненно сжалось у него в груди, когда она снова произнесла его имя. Слишком бережно. Слишком мягко. Он промолчал, позволяя ей продолжить. — Если ты знал всё… почему? — в её голосе уже кипели горечь и осуждение. — Почему ты позволял им и дальше превращать эту реальность в ад? Она сделала вдох, резкий, почти рвущий. — Ты ведь мог остановить их. Если сомневался — мог рассказать нам. Мы бы сделали это вместе… Пауза. — Так почему? И ещё тише, почти с надломом: — Ты позволил им держать нашу жизнь в кошмаре. Позволил таким, как Шионе, погибнуть. Последнее слово ударило особенно глухо. — Почему? Вопросы сыпались один за другим, и вместе с ними её сознание будто уходило вниз, в бездну. Слишком страшно было по-настоящему осознать, что всё это время они были чьими-то марионетками — его, чужой воли, самой судьбы. Гром расколол небо. В его взгляде вспыхнуло отражение молнии. — Ваша боль тогда была слишком свежей, — начал он с пугающим спокойствием. — Я не хотел, чтобы в слепом стремлении к мести вы просто погубили себя. У вас не хватало ни опыта, ни понимания этого мира. Он говорил ровно, почти безжизненно. Гипнотически. — Опрометчивость — враг стратегии. — Я лишь дал вам время окрепнуть. А сам готовил гвозди, которые мы все эти годы методично вбивали в крышку гроба этой реальности. Шаринган в его глазах наконец погас, уступив место холодному спокойствию. Плечи Конан поникли. Но взгляд её всё ещё требовал ответов. — Тебя волнует, достанется ли по заслугам таким, как Данзо? Он даже не дал тревоге толком оформиться в её лице. — Не переживай, в лучшем мире, который я создам, таким не будет места. Обито сделал выдох человека который слишком утомился объяснять очевидное. — Он просто умрёт. Эти слова прозвучали так спокойно, будто речь шла не о будущем, а о чём-то уже решённом. О чём-то почти свершившемся. Потом он заговорил тише, как если бы думал вслух. Или же нарочно дразнил её, подкармливая её жажду искренности. — А ведь этот человек и мою жизнь вверг во мрак. Как иронично. Своими действиями во имя защиты Конохи он породил силу, которая уничтожит мир. Он чуть склонил голову. — Мир, построенный на нашей крови, — его руками. По спине Конан прошёл холод. Мысль, вспыхнувшая у неё в голове, тут же отозвалась ледяным откликом в венах. Он специально ведёт её туда? Намекает? Хочет, чтобы она спросила? — Ты рассказал так много обо всём… и до сих пор почти ничего — о себе. Она не произнесла вопроса прямо, но он и без того услышал его слишком ясно. На одно короткое мгновение он запнулся. И сам ощутил, как это осознание, медленное и ядовитое, разливается внутри. Она умудрялась ломать его, не зная о нём ничего. Просто реагируя на его секундные сомнения. Он же был не в силах подчинить её, разрушить, овладеть ею, хоть её жизнь и была для него как на ладони. Дать ей ключ к своему прошлому — значило подписать себе приговор. Поэтому слова приходилось выбирать с особой осторожностью. — Он подбрасывал дрова в огонь войны между Ивагакуре и Конохой. Войны, которая убила дорогих мне людей. Голос его не дрогнул. — Которая и меня чуть не убила. — А потом эта же война — чуть позже — перекроила и ваши жизни. Конан застыла, будто даже перестала дышать. На ложь это не походило. Они с Нагато столько лет верили, что сумели вырваться из порочного круга. Что несут возмездие. Справедливость. Свет сквозь мрак. А на деле оказались лишь обманутыми. Фигурами в чужой партии. Партии, начатой задолго до них и тянущейся через поколения. Правда была упрятана слишком глубоко, затянута слишком многими полутонами лжи. И потому даже сейчас Конан не могла до конца избавиться от сомнения: а не продолжает ли он манипулировать фактами, просто уже на другом уровне? Едкая злоба медленно поднималась в груди. То самое чувство, которому она всегда сопротивлялась, — ненависть. — Почему этот Данзо до сих пор дышит? Как ты это допускаешь? На его лице снова мелькнул призрак улыбки. — Не стоит тратить себя на ненависть, Конан. Вспомни: сильно ли тебя насытила месть Ханзо? Он говорил спокойно, и от этого становилось только хуже. — Так устроен этот мир. Данзо — не исключение. Он просто один из самых ярких его образцов. Короткая пауза. — Таких, как Данзо, десятки. В каждой стране. В каждой системе. Улыбка на его губах стала чётче. Уже не тенью — чем-то хищным. Почти садистским. — Мы должны копнуть под корень этой системы зла. Это и есть суть Бесконечного Цукуёми. Он чуть склонил голову. — Но, признаюсь, есть в этом и особое удовольствие. Мне нравится сталкивать его с последствиями его же решений. Превращать их в фатальные ошибки. Его голос стал тише, но не мягче. — Акацуки. Террор. Охота на хвостатых. Рост недоверия между великими деревнями. Судьба клана Учиха. Судьба Саске. Будущее Конохи… Всё это части одной паутины. Он смотрел прямо на неё. — Его паутины. И почти с наслаждением закончил: — Я просто следую этому тёмному узору, позволяя ему же стать его петлёй. Конан выдохнула глухо, почти обречённо, и наконец отступила от нависающего над ней Учихи. Подойдя к окну, она взяла чашку кофе, оставленную рядом с розой. Сделала глоток, глядя на его отражение среди теплых далеких огоней Аме. Напиток уже остыл, но всё ещё бодрил, помогал хоть как-то удержать мысли на местах. Обито был неподвижен. — Вот зачем тебе нужен младший брат Итачи. Ты хочешь столкнуть его с Данзо… Даже в отражении она увидела, как он хмыкнул и чуть приподнял бровь. Тонкая хищная улыбка всё ещё держалась на его лице. — Твоя проницательность обескураживает, Конан. Но неужели ты думаешь, что такой, как Саске, нужен мне только для этого? — Ребёнком, который просто отомстит Данзо за свою боль, мог бы стать и я. И ты. В его голосе проступило что-то почти мрачное восхищение. — Но Саске… Саске — это уже не просто человек. Это чудовище. Воплощённая месть. Воплощённая ненависть. Он говорил о нём как о чём-то выкованном, выведенном, сконструированном самой трагедией. — Уничтожив клан и загнав Итачи в безвыходность, Данзо сам создал эту бомбу. Тишина на миг натянулась. — Саске — чёрный клинок, который однажды рассечёт Коноху. И затем, уже почти буднично: — А ещё он идеальный охотник на джинчурики. Конан смотрела далеко за стекло — на мокрые высотки Амегакуре, блестящие в свете отражённых огоньков. Внутри у неё всё медленно сдвигалось. Ломалось. Она вдруг с пугающей ясностью поняла, насколько изощрённа эта игра. Сколько судеб, поколений, боли сплетено в одну-единственную месть, растянутую на десятилетия. И самым страшным было даже не это. Она не чувствовала к нему отвращения. Нет. Она понимала его. Может быть, слишком хорошо. Потому что именно такой мир и породил его. И её. И Акацуки. И сам план Глаза Луны… — Ты убеждал меня в ничтожности мести… Но, Обито, разве то, о чём ты говоришь, не месть, доведённая до абсолюта? — уловив едва слышный шорох его приближения, она поняла, что он уже за её спиной. Поймав его взгляд в отражении окна, Конан замерла и, затаив дыхание, ждала ответа. — Шаринган… Эту силу нашей крови пробуждает боль. Обычно — боль ментальная. Утрата. Страх. Скорбь. Ненависть… — он почувствовал, как она застыла, увидев в отражении Мангэкё. — Сила, которой моя боль наделила этот Шаринган, родилась из сплава всех этих чувств. Он говорил тихо, почти ровно. — Она появилась в моём ужасе, помноженном на ярость. — В море крови. В горах трупов. Ещё тише: — В отчаянной безысходности. В невозможности исправить. И в невозможности принять. Шаринган в отражении смотрел на неё так, будто и правда отрицал всё сущее. — Эта сила словно отвергает саму реальность… Конан вздрогнула, когда его горячая ладонь легла ей на плечо. Дыхание тут же сбилось. А в следующий миг её прошиб холодный ужас: рука стала невесомой, призрачной, прошла прямо сквозь её тело — и легла на другое плечо. — Конан… — его голос прозвучал совсем близко. — Я хочу спасти мир, а не уничтожить. Он не дал ей вставить ни слова. — Просто тем способом, который готовы осознать и принять не все. Тон его стал твёрже. — И я добьюсь этого любой ценой. Любой, которую придётся заплатить любому в этой реальности. Иного пути нет. Она всё поняла. Он не просто рушит мир — Он переписывает сценарий, в котором им всем никогда не отводили роли выживших. От одной этой мысли становилось дурно. Конан не знала всех деталей его плана, но уже сама его идея внушала ужас. Возможность существования подобной техники казалась безумием. И чем больше он открывал ей, тем сильнее вопросы рвали её сознание изнутри. Но Обито напомнил: пришёл он сюда не только ради откровений. Его призрачная рука вышла из её груди — к этому невозможно было привыкнуть, как невозможно привыкнуть к внезапному провалу в ледяной пустоте. Шок ещё не успел схлынуть, когда та же неосязаемая кисть изогнулась и почти нежно прижала твёрдый палец к её губам. — Чш-ш… — прошипел он с опасной, почти игривой мягкостью. — Думаю, на сегодня я уже достаточно потешил твоё любопытство, Конан. Пора тебе потешить моё. В его голосе не было места возражению. И всё же — как ни странно — в этом было что-то честное. Без сарказма. Без издёвки. Он ответил ей больше, чем она смела просить. Их разговор был странно, пугающе искренним. И хотя вопросов в ней стало только больше, Конан поймала себя на благодарности. К её облегчению, он наконец убрал из неё руку…

***

      — У тебя здесь очень уютно, — заметил Обито, плюхаясь на кровать. Нащупал её плащ, скомкал и бесцеремонно сунул себе под голову. — Не знал, что ты живёшь здесь. Конан со смесью смущения и странного внутреннего тепла наблюдала за этим, присев на край кровати. Её грустная улыбка невольно привлекла его внимание. Обито, скрестив пальцы на груди, уставился в потолок. А она вдруг ясно поняла, что благодарна судьбе хотя бы за одно: панический страх перед маской наконец исчез. С Тоби было покончено. — Итак, — вернул её к реальности его задумчивый голос. — Как ты всё-таки раскрыла тайну Тоби? — Ключевым был тот день, когда погиб Сасори. И когда копирующий ниндзя Конохи, Хатаке Какаши, вступил в бой с Дейдарой… — Конан даже испытала короткое, почти злое удовольствие, заметив, как при имени старого друга глаза Обито на миг широко раскрылись. — Продолжай, — машинально приказал он, и в голосе снова мелькнул привычный холод. — Дейдара вернулся с той миссии едва живым. Позже, когда его наконец привели в чувство, я вызвала его к Пэйну — подвести итоги того провального дня… Она помолчала, собирая детали. — Джинчурики Девятихвостого тогда охраняли слишком хорошо, и Дейдара провалился. Но сильнее всего его поразило не это. А техника, которой Хатаке Какаши атаковал его. — Да-да… моё Камуи, — хмыкнул Обито и приподнялся на локтях, наконец посмотрев на неё прямо. — Именно. Дейдара описал её как спиральное искажение пространства, которое оторвало ему руку и чуть не захватило его целиком… — Конан выдержала паузу. — И описание этой техники показалось мне слишком знакомым. Она посмотрела на него спокойно, но с нажимом. — С твоей стороны было крайне опрометчиво оставлять старого друга в живых. Ты и сам понимаешь, какие это создало риски. Ты не убиваешь тех, кто тебе дорог — даже если это прошлое, от которого ты вроде бы отказался. Ты был уязвим для чувств уже тогда, до «нас»… Конан вдруг поймала себя на том, что ей доставляет почти опасное удовольствие говорить ему это вслух. Вскрывать его слабости. Исповедоваться — и одновременно обличать. Обито наградил её тяжёлым, требовательным взглядом. — Нагато не стал в это вникать. Он не сталкивался с твоей техникой так, как сталкивалась я… — Конан слегка смутилась, вспомнив прошлое. Уголок губ Обито едва заметно дёрнулся вверх, но ухмылку надёжно прятал полумрак. — А я решила копнуть глубже. Дейдара был в ярости, но я всё же заставила его подробно описать случившееся. У него есть оптика, он видел шаринган Какаши почти вблизи. И без труда зарисовал мне его форму. Идентичную твоей. Она на секунду умолкла. — После этого я отпустила Дейдару и начала разбираться сама. Некоторое время я даже всерьёз рассматривала Хатаке Какаши как того, кто скрывается под маской Тоби. Пальцы Конан медленно переплелись. — Но позже я отказалась от этой версии. — Ну и вцепилась же ты, — пробормотал Обито с чем-то похожим на невольное уважение. — Прямо сыщик. Но я до сих пор не понимаю главного. Откуда взялось моё имя? У тебя был источник в Конохе? Ты как-то получила доступ к досье Какаши? Слабо верится, но это единственное объяснение, которое приходит мне в голову. Он перевёл на неё взгляд. — И почему ты всё-таки перестала подозревать его? — Потому что слишком многое не сходилось. Не тот глаз. И, банально, внешность. Теперь её голос звучал тише, задумчивее: — Он использовал технику на расстоянии. Ты никогда так не делал. Если бы у тебя была такая возможность, ты бы обязательно воспользовался ею тогда… когда захватил Ягуру. Она чуть помедлила, словно проверяя в памяти каждую деталь. — К тому же Какаши защищался от атак Дейдары, явно опасаясь за свою жизнь. Он не пропустил ни одной атаки сквозь себя, как это делаешь ты. — Внешность? Хенге? — почти небрежно бросил Обито, но за этой небрежностью ясно чувствовалось желание услышать, как именно она разрушит и эту версию. Конан снова посмотрела на него тем самым взглядом — спокойным, будто у человека, который уже разложил все карты на столе и теперь просто ждёт, когда противник сам поймёт, что партия сыграна. — Естественно, это первое, что пришло мне в голову. Тем более рисунок твоего Мангэкё полностью совпадал с глазом Какаши. Для совпадения это уже слишком. Она чуть склонила голову. — Но если бы ты и правда просто пользовался хенге… стал бы ты тогда вообще носить маску?.. Его голос прозвучал тихо, но в этой тихости было больше давления, чем в крике. — Это не ответ. Так что ещё, Конан? Продолжай. Она снова переплела пальцы — нервно, почти машинально, стараясь скрыть дрожь. Его напряжение ощущалось во всём: в голосе, во взгляде, в чакре. Любопытство? Жажда услышать правду? Или же опасное раздражение… Конан медленно закинула ногу на ногу, опёрлась ладонью о кровать, чуть склонила голову к плечу и посмотрела на него почти с сожалением. Будто пыталась самой простотой жеста ослабить то напряжение, которое всё сильнее сгущалась между ними. Когда она заговорила, голос её звучал медленно, ровно, почти медитативно: — Всем известно, что Какаши Хатаке владеет шаринганом, не будучи Учихой. А твой шаринган, Обито… — она едва заметно перевела дыхание. — Я стала одержима желанием узнать о возможном Мадаре всё, что только можно. Пауза. — И у меня был источник. Не отводя от него взгляда, она произнесла: — Учиха Итачи. Обито тихо хмыкнул, мгновенно спрятав изумление под тенью безразличия. Вот, значит, что заставило её отказаться от такой очевидной версии, как Какаши. — Анализирова Обито стягивая всполохи мыслей в единую нить. — Он дал мне доступ к полному досье на Какаши Хатаке. К материалам АНБУ, которые запечатлил своим шаринганом. Это был его компромат на верхушку Конохи. Способ обезопасить младшего брата. Конан говорила уже увереннее — потому что теперь шла по следу, который когда-то действительно вывел её к правде. — Именно Итачи дал мне понять, что это точно не Какаши. Он рассказал легенду… Её голос стал тише. — О том, как этот человек получил свой шаринган. Задумчивый шёпот во мраке, под стук дождя по стеклу: — Легенду о тебе. — И досье эту легенду подтверждало. Как выяснилось — полностью. Слова ударили Обито в грудь с неприятной тяжестью. Не сама история. Не жизнь Итачи. Это его почти не тронуло. Шокировал другой факт: Итачи — Итачи — поделился с Конан тайной, которую хранил так ревниво. С чего бы? Такой, как Итачи? Он приподнялся на локтях. В голове остался один-единственный вопрос, и он смотрел на неё слишком пристально, чтобы этого не заметить. Ему даже не нужен был шаринган, чтобы чувствовать, как она дрожит, как глубоко и неровно вдыхает. Словно сама эта исповедь даётся ей почти через боль. Итачи. Знал ли он, кто скрывается под маской? Или понял это только тогда, когда Конан сама навела его на мысль? Впрочем… Хорошо, что теперь эту проблему уже не придётся решать. Повисло молчание. Густое. Напряжённое. Почти убийственное. Конан всматривалась в его отрешённое лицо, наполовину скрытое мраком. И адреналин срывал мысли в хаос: О чем он думает? Боже я сойду с ума… — Так, Обито… — её голос едва заметно дрогнул. — Так я и убедилась, что за маской Тоби скрывался именно ты. Она перевела дыхание. — Но у меня не хватило смелости сразу вывести тебя на чистую воду. Да и полной уверенности всё равно не было. Всё это казалось слишком невероятным, слишком сложным, чтобы оказаться правдой. Обито ответил сипло. Переварить такое признание ему явно было непросто. — Я могу понять твою осторожность. — В его голосе уже начинал проступать жар. — Ты копала под меня вместе с Итачи. Ещё пару дней назад я бы без колебаний прикончил вас обоих за подобное. Ты ведь знаешь, как Акацуки обходятся с предателями, Конан. Она опустила взгляд. Тиа… В памяти всплыл её голос. И последние слова. Акацуки уничтожают предателей. — Но Итачи уже мёртв. А между нами с тобой… — он замолчал на миг, подбирая формулировку. — Возникла особая связь. На губах мелькнула ухмылка. — Исключительная. Тебе повезло. — А что насчёт тебя? — тут же парировала Конан, удерживая внешнее спокойствие. — Твоя ложь нам с Нагато — разве не предательство Акацуки? Разве не должны мы с Нагато растерзать тебя так же, как вы тогда растерзали Халлибел? Имя прозвучало с придыханием. За ним чувствовалась старая, невыдохшаяся до конца боль. — Халлибел… Она стала тебе небезразлична так быстро. Чем лучше я тебя узнаю, тем сильнее удивляюсь, как ей это удалось. Он говорил почти легко, но за этой лёгкостью сквозило внимание. — Вас с Нагато я веду к цели как союзников. А Тия работала против всех нас. — Это не отменяет твоей лжи. Нагато до сих пор не знает твоего настоящего плана. — Да. Но это для его же блага. Он слишком приземлён, чтобы охватить всю глубину моей идеи. В отличие от тебя, Конан. Глаз Луны — квинтэссенция мира. А тот план, в который верит Нагато, противоречит его же собственному потаённому желанию. Управление страхом — утопия. Я же пытаюсь создать мир без насилия. Он выдержал короткую паузу. — Потерпи ещё немного, Конан. Когда придёт время, мы посвятим Нагато и в план, и в мою истинную личность. Она посмотрела на него прямо. — Твой план тоже пахнет безумием. А те средства, которыми ты пользуешься, гуманными точно не назвать. — Что тебя связывало с Итачи? У этого человека была своя миссия. Он не из тех, кто открывается первому встречному. — Обито снова резко сменил тему. Конан замолчала, задумавшись. — Ты просил рассказать, как я узнала. Я рассказала. А мои личные отношения с кем бы то ни было тебя не касаются. — Ты и правда хочешь, чтобы всё пошло по-плохому? — с ядовитой усмешкой отозвался Обито. Конан сглотнула, но он не дал ей времени собраться. — Вот она, твоя благодарность за мою искренность? Ещё одна тайна? — Между ними повисла пауза. Взгляды пересеклись. — А я ведь хотел сохранить дружелюбную атмосферу. Её не отпускало ощущение, что он снова надевает на себя эту издевательскую роль. — Итачи мёртв. Ему уже ничего не угрожает, — произнёс Обито, заметно смягчив тон. В отблесках камина его лицо снова стало почти умиротворённым, усталым. И голос — тоже. — А тебя я не трону. Обещаю. Конан закусила губу и сглотнула. Опять. Что-то едва уловимое мелькнуло в его взгляде. Что-то, что убивало в ней желание причинить ему боль. Разрушить его доверие. Безумие. Тишина. Ночь. Их взгляды. Треск камина. На короткий миг молния снова залила комнату бледным светом, а вслед за ней прокатился далёкий гром. Конан и не заметила, как прошло время. Чувство опасности притупилось. — Ты ведь понимаешь, что я больше не боюсь тебя. Совсем. Его силуэт во мраке молчал так долго, что это стало почти невыносимым. Потом он всё же ответил: — Но твои руки дрожат… — Это не страх. То, что происходит между нами… — она говорила неровно, с паузами. — Это просто… волнение. — Хорошо. Я уже устал от твоего страха. И голос его и правда звучал устало. Он снова откинулся на спину, опираясь на кровать. Поначалу её страх питал его. Ему нравилось вскрывать её душу, вытаскивать наружу эмоции, наблюдать, как она обнажается перед ним. Когда это изменилось? Почему теперь ему вдруг было так странно приятно понимать, что она больше не шарахается от него? Не впадает в панику? Будто он приручил её. Или что-то в этом роде. Слишком сложно. Из вязкого транса собственных мыслей его снова вытащил её голос. — Итачи… Всё началось несколько лет назад. Тогда я должна была завербовать Хидана в Акацуки. Потому что с таким, как Какузу, мог ужиться только кто-то ему подобный. — При одном упоминании этих двоих в голосе Конан проступило неприкрытое презрение. Из темноты донёсся смешок Обито. — Что тебя насмешило? — Забавно. Ты презираешь Акацуки… и при этом сама привела в организацию самых отмороженных из нас. Даже не видя её лица, он будто чувствовал, как Конан саркастически вскинула бровь. — Я не выбирала, кого вербовать. Решения принимал Нагато. Я лишь выполняла свою часть… работы. В её оправдании всё же прозвучала лёгкая уязвлённость, и Обито продолжил смаковать это, не скрывая саркастической усмешки. — Только подумать. Сасори. Потом Хидан. Даже я признаю: эти двое были крайне нестабильны, — он вдруг посерьёзнел. — Но считать, что мы с тобой чем-то лучше их, — высокомерие. За каждым из них стояла своя история. Своя боль. — Да. Как и за тобой, — тихо перевела тему Конан. — И знаешь… это нечестно. Ты знаешь всё о моей боли. А я о твоей — ничего. Эти слова вошли в него резко, почти болезненно. Он снова замолчал, проваливаясь в мысли. Тебя это не касается, — вспыхнула первая. Но за ней тут же поднялась вторая, куда более опасная: а что было бы, если бы ты узнала мою жизнь? Не дождавшись его ответа, Конан продолжила: — Нагато послал с нами Итачи. Он не хотел оставлять меня с Какузу наедине. Она говорила спокойно, но в этом спокойствии уже слышалась память. — Потом мы с Итачи вернулись в Аме, чтобы доложить о завершении миссии. Все остальные вышли на связь через кольца. Только мы были здесь. Она ненадолго опустила взгляд. — Когда собрание закончилось, я собиралась проводить его к выходу, но ему вдруг стало плохо. Он кашлял кровью. Едва держался на ногах… — Да, его уже пожирала болезнь, — тихо подтвердил Обито. — Я сделала всё, что могла, чтобы он получил в Аме всю возможную помощь. Этого, конечно, было недостаточно. Но всё же лучше, чем ничего. Голос её стал мягче. — Естественно, лечение не могло быть быстрым. После многих вылазок он возвращался в Аме именно за этим. И каждый раз сопровождала его я. Так мы и стали… невольными собеседниками. — Только собеседниками? — в его голосе скользнула ехидца. И тут же внутри неприятно кольнуло новое, незнакомое чувство — ревность. — На что ты намекаешь? — холодно отозвалась Конан, слишком хорошо понимая, о чём он. Обито не стал развивать эту колкость. Итачи был не из тех, кто стал бы тратить себя на подобную близость. Да и Конан — тоже. И всё же само это открытие задело его куда сильнее, чем следовало. — С учётом твоего отношения к членам организации трудно поверить, что между вами вообще могла возникнуть такая связь. — Он не такой, как остальные. Им не движет маниакальная жажда убивать. Обито хмыкнул — коротко, с сухим сарказмом. — Ты решила, что успела узнать его за пару встреч? Этот человек отказался от клана, от семьи, чтобы выполнить миссию. — Он сделал это ради своей деревни. И ради младшего брата, — тихо, но твёрдо ответила Конан. Во тьме Обито моргнул почти ошеломлённо. Мысль не отпускала его: когда именно он умудрился проморгать тот момент, когда у него за спиной, внутри Акацуки, начали складываться такие странные, негласные союзы? Дождь всё так же яростно бил в окно. Камин трещал. Гром, кажется, уходил всё дальше. Конан ждала молча. Неподвижный силуэт во мраке. — Я бы ни за что не поверил, что Итачи мог выдать такое постороннему, если бы у тебя не было этих знаний, — наконец произнёс Обито. — На него это совсем не похоже… Сколько он ей рассказал? Что предпочёл скрыть? Будто уловив направление его мыслей, Конан ответила сама: — Такое бывает, когда стоишь на пороге смерти. Когда кто-то вытаскивает тебя с того света, ничего не требуя взамен, это рождает доверие. Даже у таких людей, как он. Обито промолчал. Конан перевела взгляд на ровно тлеющий камин. Отблески огня отражались в её глазах, превращая янтарь радужек в живое золото. Это зрелище невольно уносило её в воспоминания, где всё ещё звучал голос Итачи. И кто мог тогда знать, что та встреча окажется для них последней.

***

Эхо удаляющихся шагов ещё некоторое время жило в коридоре. Медицинская бригада ушла, завершив свою работу. Итачи задумчиво смотрел на иглу капельницы, входящую в вену. — Очередная процедура вместо допроса. Рад, что вы умеете хранить секреты, Конан-сан. Он, как всегда, был спокоен и безупречно учтив. Болезненная бледность медленно сходила с его лица, пока капли одна за другой исчезали в прозрачной трубке. Конан присела на стул у его койки. Безмятежность его тёмных глаз поражала глубиной. Было в этом взгляде что-то почти неестественно магнитическое. Он ждал её ответа на вопрос, который вопросом, по сути, не был. Во всяком случае, на первый взгляд. — Допрос? Чего ради? — сухо отозвалась она, без малейшего удивления. Итачи вновь перевёл взгляд на иглу и продолжил тем же ровным тоном: — За всё время, что вы помогаете мне, я рассказал вам многое из того, что расходится с целями организации. Разве это не должно вызывать сомнений в моей лояльности? — Твоего вклада в деятельность Акацуки более чем достаточно. А то, что у каждого члена организации есть свои личные мотивы, никогда ни для кого тайной не было. — Она запнулась на миг, потом продолжила уже тише, глядя в пол: — Да и отвечать тебе, случись что, не перед Нагато, а перед ним. Ты ведь от него. Учиха, как и он. Итачи не дрогнул. Даже бровью. Хотя разговор начинал уходить в слишком интересную сторону. Он сцепил пальцы на животе и молчал до тех пор, пока она снова не подняла на него взгляд. Его глаза едва заметно сузились, словно в этот миг он наконец увидел что-то важное. — Мадара мне не союзник, — произнёс он после короткой паузы, наблюдая за её реакцией. — Как и вам. Пэйн вовсе не лидер. Вы его заложники. Слова легли слишком точно. — И вам, Конан-сан, что-то нужно от меня. Что-то о Мадаре. Он не спешил, позволял каждой фразе войти глубже. — Именно поэтому вы всё это время так осторожно пытаетесь понять, что меня с ним связывает. Не его ли я надёжный агент. Новая пауза. — Потому вы и были так добры ко мне? Конан сильнее сжала ручки стула. Ей не хотелось соглашаться. Но слова Итачи били безошибочно — в самую точку, в ту правду, которую она всё это время от себя отталкивала. Она резко поднялась. — Этот разговор становится опасным для нас обоих. — Конан-сан, — голос Итачи остался всё таким же спокойным. — Моё время подходит к концу. Благодаря вам я выиграл ещё немного. И в благодарность дал вам понять, зачем мне это время. Он чуть перевёл дыхание. — Вы же, в свою очередь, многое рассказали мне о себе. Да, каждый из нас умолчал о личных деталях. Но общая картина уже читается. — Что ты имеешь в виду? — То, что опасность этого разговора — иллюзия. Вы можете спросить о Мадаре всё, что захотите. Тайну нашего разговора я унесу в могилу. Мне нечего терять. И уже совсем ровно, как окончательный вывод: — Повторюсь: он мне не союзник. Конан медленно опустилась обратно на стул. Тревожная мысль о том, можно ли вообще верить Учихе, никуда не исчезла. Лицо её оставалось спокойным, почти безмятежным, но пальцы неистово крутили кольцо. Итачи заметил это сразу. Считал. Но ничего не сказал. — Всё не так просто, Итачи, — начала она, и в голосе всё же дрогнуло напряжение. — Моё доверие может стоить жизни не только мне. Но и Пэйну. — Я полагал, обладатель Риннегана способен противостоять Мадаре. — Я же говорю: всё не так просто. Я не доверяю Мадаре. Его методам. Его замыслам. Она отвела взгляд. — Но не Пэйн. Он всецело его поддерживает. И после короткой паузы, уже с явной досадой, добавила: — Но я больше не могу отрицать, что Мадара управляет им. Итачи тихо хмыкнул. Между ними повисла вязкая тишина, нарушаемая лишь редкими сигналами аппаратуры. — Это мудро, Конан-сан. Но что именно я могу для вас сделать? Конан медленно выдохнула, приложила палец к губам и на миг ушла в себя. — Скажи… возможно ли противостоять гендзюцу Шарингана? На этот раз Итачи действительно удивился. Его брови едва заметно поднялись. Конан смотрела на него не мигая, янтарными глазами, в которых впервые проступало не только недоверие, но и настоящая нужда. — Если вы уже попали под него, шансы выбраться в одиночку крайне малы. — Но они есть? — Есть. Пара приёмов, которые могут помочь… — Покажи мне. Он выдержал паузу. — Есть несколько условий. Конан слушала, уже совершенно утратив привычную невозмутимость. Глаза её были широко раскрыты, брови слегка сведены, губы сжаты. Но она не перебивала. — Учиха Мадара обладает как минимум Мангэкё Шаринганом, — спокойно продолжил Итачи. — Даже обычное гендзюцу Шарингана трудно сломать тому, кто не принадлежит к нашему клану. А чакра Мадары в сочетании с силой Мангэкё почти сводит шансы к нулю. И это ещё не учитывая того, что мы попросту не знаем всего, на что он способен. Он посмотрел на неё прямо. — Поэтому куда разумнее не ломать гендзюцу изнутри, а не позволить себе попасть в него. Здесь вам остаётся рассчитывать только на опыт. — Если существует хотя бы малейший шанс, я обязана подготовиться. Любой ценой. Итачи скинул ноги с кровати, выдернул иглу из вены и, пережав руку, продолжил всё тем же невозмутимым голосом: — Первое: не пытайтесь бросать Мадаре прямой вызов. Особенно в одиночку. — Второе: даже если техника, которую я могу вам показать, сработает, её, возможно, хватит лишь на то, чтобы на короткое время сохранить сознание и удержаться в собственных воспоминаниях. Но не разрушить иллюзию. Он чуть помедлил. — И третье: вам придётся позволить мне наложить на вас гендзюцу. Тишина между ними стала тяжелее. — А это значит, — добавил он, — что я получу доступ к вашим мыслям и воспоминаниям. После этого вопрос прозвучал почти как удар: — Готовы ли вы доверить мне свою жизнь? Конан снова сплела пальцы, почти выжимая кольцо, и смотрела на него так, будто металл мог дать ей ответ. Слишком много риска. Слишком высокая цена. Но разве у неё был выбор? Она медленно расслабила руки, положила их на колени и, выдохнув почти обречённо, подняла на него взгляд. — Ну ты же мне доверил свою? Итачи лишь коротко кивнул. Его взгляд скользнул по лекарствам, инструментам, медоборудованию. По её отчаянию. По той решимости, которая заставляла её идти на этот риск. И в этом мгновении он ощутил к ней нечто редкое и почти лишнее. Сожаление. Уважение. И даже мимолётную благодарность. Конан тихо выдохнула и только тогда поняла, что уже смотрит прямо в кроваво-красные зрачки Шарингана Учихи. Один лишь рисунок радужки вызывал по спине холодную, почти животную дрожь. — Ну что ж. Тогда начнём, Конан-сан. Его голос будто исказился на последнем слове, и всё вокруг сразу поплыло в вязком багровом свете. Что-то сорвалось с её губ. А может, и нет. Она так и не поняла, сказала это вслух или только подумала: — Отвечая на твой вопрос, Итачи… Я была добра к тебе, потому что не могла иначе. И даже подумать не смела, что однажды попрошу тебя о подобном… — Не тревожьтесь об этом Конан-сан. Теперь природа ваших намерений мне ясна. Запах больничной палаты исчез. Конан стояла на бесконечной площадке, залитой светом огромной красной луны. На её диске зловеще сиял рисунок Мангэкё Итачи, и такой же узор ложился тенью на алую, будто каменную поверхность под ногами. Именно в его центре она и находилась. Секунду назад здесь никого не было. Теперь перед ней стоял Итачи. Конан нервно сглотнула. Иллюзии Учиха пугали по-настоящему — не внешней мрачностью, а тем, насколько быстро они отнимали ощущение реальности. И всё же в этой черно-красной жути было нечто странное: они с Итачи не подчинялись общей гамме. Их силуэты, лица, одежда сохраняли свои настоящие цвета, будто сама техника подчёркивала их присутствие внутри чужой, подменённой среды. — Как вы себя чувствуете, Конан-сан? Его голос прозвучал непривычно, но теперь это уже не удивляло. — Уязвимо, — ответила она коротко, не скрывая напряжения. — Прошу прощения за неудобства. В иллюзии противника иначе не будет. Но может быть хуже. Намного хуже. Я должен подготовить вас к этому. Миг — и всё изменилось. Теперь они стояли на обычной поляне, залитой мягким лунным светом. Вокруг шумел лес, тронутый ночным ветром. Конан прикрыла глаза. Вдохнула. Почувствовала дуновение воздуха, запах травы и земли, услышала сверчков и цикад. — Так комфортнее? — Итачи сидел на каменном валуне и смотрел в рассыпанное над ними звёздное небо. — Невероятно… — выдохнула Конан. — Я не вижу и не чувствую ничего, что заставило бы меня усомниться. Ничего, что подсказало бы: это иллюзия. Итачи лениво перевёл на неё взгляд — и в следующий миг уже стоял прямо перед ней. Их плащи шевелились на ветру, но слишком медленно, слишком вязко, как будто не воздух трогал ткань, а вода. — Вижу, — сказала Конан. — Всегда будет что-то, что выдаст технику. Итачи кивнул. — Верно. Если тот, кто наложил гендзюцу, недостаточно опытен, ошибки будут очевидны. Если же он действительно хорош, искать нужно не грубый изъян, а совершенство, которого в нашем мире попросту не бывает. — Он взглядом указал на подол её плаща, теперь уже лежащий естественно. — Это был лишь пример. Если бы этого изъяна не было, я предложил бы вам посмотреть на небо. Человеческий глаз не различает цвета туманностей. Здесь оно слишком прекрасно, чтобы быть настоящим. — А если картина слишком хороша и паттерны гендзюцу почти невозможно уловить? — В этом и состоит сложность. Я убеждён: изъян есть в любой технике, в любом гендзюцу. Вопрос лишь в том, как быстро вы сумеете его заметить и использовать. Именно это во многом и определяет силу шиноби. — Ты говоришь это, но у тебя есть Шаринган. Разве он не позволяет тебе распознавать такие вещи мгновенно? Итачи хмыкнул. — Но у вас-то его нет, Конан-сан. — С этими словами он задумчиво потёр подбородок. Конан едва заметно улыбнулась. — Да. Это было глупо. Я снова начала оценивать твои возможности, вместо того чтобы сосредоточиться на своих… Итачи продолжил, всё так же задумчиво подпирая подбородок пальцами. — Подобный тип гендзюцу зачастую опаснее прямых атакующих иллюзий. Противник может выдать информацию или даже исполнять чужую волю, пока ему кажется, что он всё ещё стоит в исходной точке боя. Поэтому распознавать такие вещи нужно как можно быстрее. — Ты говорил об иллюзиях, усиленных особым шаринганом или чакрой. О таких, из которых почти невозможно выбраться… — Да, — спокойно ответил он. — И проще всего объяснить это на собственном примере. Конан невольно приоткрыла губы. Значит, у него тоже есть нечто подобное? — Мой левый глаз даёт мне особую технику. Я назвал её Цукуёми. Внутри неё я властвую над пространством, временем… и чувствами. К примеру, в реальности может пройти одна секунда, а для противника — семьдесят два часа. Долгих часа, наполненных болью, которую мозг воспринимает как настоящую. Поскольку в реальности урон от техники мгновенен, выйти из неё или дождаться помощи со стороны практически невозможно. Я предполагаю, что сопротивляться ей сумеет только тот, кто обладает по-настоящему выдающейся чакрой и глазами моего уровня. По спине Конан прошёл озноб. Ужасающая техника. Если Мадара владеет чем-то подобным… — Ты сказал, что она уникальна. Значит, ею владеешь только ты? — Да. Но поверьте: если человек под маской и правда Учиха Мадара, ему и обычного гендзюцу Шарингана хватит, чтобы сделать его почти столь же разрушительным. — Но тогда… подожди… — Конан резко вскинула взгляд. — Ты сказал «если»? В груди похолодело. Неприятное предчувствие медленно, ядовито расползалось внутри. — Ах да, Конан-сан, — произнёс Итачи всё тем же ровным тоном. — Я тоже хотел бы задать вам один вопрос. Раз уж между нами выстраивается такая плотная ось доверия. Безжалостность шарингана странно сочеталась с его спокойной мимикой, и именно это спокойствие пугало сильнее всего. Конан заставила себя ответить тем же ледяным самообладанием. — Та информация о жизни Какаши, которую вы получили от меня при нашей прошлой встрече… Мне любопытно, зачем она вам понадобилась. А с учётом контекста — особенно любопытно, что полезного вы из неё извлекли. Конан сглотнула. Ловушка. Угроза? — И спросить об этом ты решил сейчас, когда я уже внутри твоей ловушки? Это и есть твоя ось доверия, Итачи? — Это не угроза, Конан-сан. Я лишь хочу понять, верна ли моя догадка. Вот и всё. Просто наши с вами разговоры достигли своей подлинной кульминации только сейчас. — А если я откажусь? — Тогда наша встреча закончится. Но от вашего ответа будет зависеть, смогу ли я вам помочь. — Манипуляция. — Бартер. — У меня не так много времени. Нам нужно форсировать этот разговор, Итачи… — У нас есть столько времени, сколько потребуется. Вы в моём Цукуёми. Конан ошеломлённо раскрыла рот, но так и не нашла, что сказать. — Ты использовал это на мне? — бросила она почти возмущённо, хотя голос всё ещё держался ровно. — Вы подозреваете, что под маской Мадары скрывается Учиха Обито. Именно поэтому вам понадобилось дело Какаши. Причём не список его техник, а его биография. Но было и что-то ещё — то, что подтолкнуло вас к столь отчаянному шагу. Лицо Итачи стало холодным, почти бесстрастным. Теперь он действительно выглядел так, будто вёл допрос. Не спрашивал — утверждал. Не отпуская её потрясённого взгляда. Дыхание Конан сбилось. Сердце заколотилось в груди слишком быстро. Я рискнула — и проиграла. Он вскрыл её мотивы. Теперь сдаст её Мадаре с потрохами. Вот почему он стал таким жёстким. Вот почему держит её внутри этой техники. Какая же я дура. — Ты очень проницателен, Итачи. Блестяще. Что ж… признаю. Я проиграла. Доложи своему хозяину об успехе, и покончим с этим, — сказала она, собирая остатки самообладания. Но и голос, и взгляд уже были надломлены. Итачи несколько секунд молча изучал её. Потом приблизился почти вплотную. Конан спокойно подняла глаза, не сделав ни шага назад. И тут его взгляд смягчился. Из сурового — снова в задумчивый. Почти мягкий. — Значит, я не так уж проницателен, как вы. Ведь я понял, куда вы копаете, и связал факты только после вашей просьбы. Он выдержал короткую паузу. — Прошу прощения, что надавил на вас. Но теперь я куда больше уверен в том, что вы не лояльны Мадаре. А значит — я действительно могу вам доверять, Конан-сан. Она застыла, ошарашенная. Он не просто догадался, что она ведёт расследование. Он проверил её лояльность. Конан наконец едва заметно отступила назад. Её злил этот подход, эта холодная жестокость молодого Учихи, но облегчение, уходившее из тела тяжёлой волной, почти сводило раздражение на нет. Это было жестоко. Но гениально. Теперь и она сама гораздо сильнее верила в то, что Итачи не служит Мадаре. Он вывел их обоих на новый уровень доверия — столкнув лицом к лицу с опасностью. Сначала послышалось нарастающее карканье. Потом сверху посыпались чёрные перья. Над ними закружилась бесконечная туча воронов. Шуршание рукавов, блеск лака на пальцах, складывающих печать, — и несколько птиц вдруг сорвались с чёрного водоворота над их головами. В следующее мгновение они обратились дымом и вошли Конан под ключицы, заставив её в испуге отшатнуться и рухнуть на траву. — Ч-что это за?.. — сбивчиво выдохнула она, ощупывая себя. Перья всё ещё медленно опускались вниз, но сама стая исчезла бесследно, так же внезапно, как и возникла. Итачи опустился рядом с ней на траву и, запрокинув голову, уставился в искусственные звёзды. — Я солгал вам, Конан-сан. Нет никакого способа по-настоящему противостоять гендзюцу, кроме тех, что уже вам известны. Он говорил спокойно, без тени сожаления. — Но я всё же смог дать вам кое-что. Нечто, что должно помочь. Одноразовую технику, которую я заложил в вас. Она даст вам шанс получить преимущество и освободиться. Возможно — даже заглянуть за саму душу противнику. Это всё, что я могу для вас сделать. Конан всё ещё не могла проморгать перья перед глазами. Но чужеродное ощущение в теле уже растворилось, не оставив после себя ничего, кроме тревожного послевкусия. Итачи сидел рядом — трагичный, мудрый, слишком взрослый для своих лет. Мысль о том, что он так легко переиграл её, словно неопытную девчонку, неприятно кольнула. Но был ли смысл терзать себя за то, что произошло естественно и почти неизбежно? Проследив за его взглядом, она тоже посмотрела в небо. — Я… Я просто не так давно видела Мангэкё Какаши. И мне уже не раз доводилось видеть глаза Мадары. Её голос был тихим, но собранным. — Техника этих глаз странная. Но слишком похожая по действию. — И у одного особенный левый глаз. У другого — правый. Слишком много совпадений, чтобы не проверить такую теорию. Разве нет? Тень улыбки едва коснулась лица Итачи. — Хм… Согласен. Конан моргнула — и резкий запах медикаментов ударил в нос. Она обнаружила, что они с Итачи снова сидят на полу больничной палаты. После звёздного неба потолок казался почти оскорбительно скучным. Итачи вернул их в реальность. Оба поднялись. — Мой брат всё ближе ко мне, — произнёс он. — К сожалению, мне придётся оставить вас с этой проблемой один на один, Конан-сан. Моё время почти истекло. Он говорил уже буднично, но в этой будничности было что-то окончательное. — Мадара это или Обито… не недооценивайте противника. И прежде чем провоцировать его, заручитесь поддержкой Пэйна. Итачи коротко, сдержанно, но уважительно кивнул и направился к выходу. — Итачи-сан. Он остановился у двери и обернулся. Тёмные глаза встретились с янтарными глазами Конан. Оба лица оставались холодны и меланхоличны, но в его взгляде уже светилось смирение, а в её — тихое, горькое сожаление. Конан сказала негромко: — Спасибо.

***

Раннее утро в Амегакуре почти не отличалось от ночи. Всё те же свинцово-чёрные тучи, всё тот же дождь, глухо бьющий в окна, всё тот же непроглядный мрак за стеклом. Лишь редеющие огни в соседних зданиях выдавали, что ночь всё-таки отступает. Камин давно погас, и в комнате уже ощущалась прохлада. Но ему не было холодно. Совсем наоборот. Тёплая, гладкая кожа прижавшейся к нему девушки согревала сильнее любого огня. Синие волосы Конан разметались по его груди, дыхание было ровным, сонным. Обито смотрел на её лицо — умиротворённое, со слегка смазанной косметикой. Она была красива до боли. И почему-то именно от этой красоты в душе поднималась тупая, тяжёлая боль. Чужой порыв. Непривычный. Он закрыл глаза и коснулся губами её макушки, втянул запах волос. Этот запах снова дурманил его. Внизу живота тяжело и знакомо потянуло. Животное желание взять её ещё раз поднималось в нём почти с раздражающей лёгкостью. И он следил за этим желанием будто со стороны. Как можно было до такого дойти? Как я вообще мог так размякнуть рядом с ней… Чёрт. Привязанность. Слабость. Конан, похоже, и не думала просыпаться. Её рука скользнула по его торсу и легла ему на грудь — почти собственнически, словно даже во сне она удерживала его рядом. Вздохнув, Обито осторожно выскользнул из её объятий и накинул на неё простыню. Найти свои вещи в том хаосе из разбросанной одежды, который они устроили накануне, оказалось той ещё задачей — даже с шаринганом. Прохлада комнаты бодрила. Наконец натянув штаны, он побрёл в ванную. Тусклый свет. Своё отражение. Не знаю, играет она со мной или нет… но отдаётся этому целиком. С душой. Он разглядывал на себе следы: синяки, царапины на шее, рёбрах, по всему торсу. Тени, лиловая помада — почти везде, от живота до губ и даже лба. Смыть её оказалось не так-то просто. Холодная вода немного возвращала в реальность. Когда он вышел, Конан всё ещё спала. Обито накинул плащ, подтянул маску на затылок так, чтобы чёрная ткань прикрывала неродной глаз, и в последний раз взглянул на неё, прежде чем двинуться к двери. — Уже уходишь? — сонно прозвучал её голос. Он замер. — Ещё так рано… Останься, — продолжила она, повернувшись к нему. — Я принял решение. Насчёт твоей просьбы. Конан приподнялась на локте, оголённая по пояс, и вопросительно уставилась на него. Обито на секунду снова засмотрелся на её тело, но тут же одёрнул себя. — Я отпущу вас с Нагато. Но сначала вы выполните для меня последнюю работу. — Он сделал паузу, оценивая, до конца ли она проснулась. — Вы с Пэйном поймаете для меня джинчурики Девятихвостого. И на этом мы сочтёмся. Я буду считать, что вы оставались со мной до конца. Эти слова мгновенно прогнали с неё сон. Конан кивнула, но в глазах у неё было что-то тяжёлое — не то грусть, не то сожаление. Он уже собирался выйти, когда снова услышал её голос. И почему-то понял: дело не только в вопросе. Она просто не хочет его отпускать. — А сейчас? Что ты чувствуешь сейчас? Теперь в этом не было прежнего надлома. Только тихая серьёзность. Обито бросил взгляд через плечо. Её глаза смотрели на него иначе. Теплее. Этот вопрос больше не загонял его в угол, но ответ всё равно давался трудно. Он прикрыл глаза и выдохнул. В этот раз хотя бы не хотелось защищаться в ответ. Хаос в голове вдруг стих. Он просто слишком устал искать слова, которые не ранили бы его самого своей неловкостью. И потому ответил так, как смог. Тихо. Сипло. — Стало… легче.

***

К: Истина была здесь. В этом дне. И он был одним из самых… легких дней с тобой. Самым дорогим днем c тобой. О: Так вот как он передал тебе эту силу… К: Вернись к сути. Ведь финал уже близко. Дальше я покажу тебе почему мы с Нагато поступили именно так… И почему я ждала тебя. По настоящему. О: Дальше не будет ничего Конан. Мне не интересна история вашего предательства. Дальше у тебя есть лишь два пути. Умереть, или сказать где ты прячешь Нагато, и жить дальше. К: Что? Но… О: Я ломал эту технику, удар за ударом, всё это время. Остался последний удар. И добро пожаловать в реальность… К: Обито… просто. Останься. О: Последний шанс Конан. Как признание того что между нами было в тот день. Отдай мне Риннеган О: Не заставляй меня убивать тебя…