10. Просто останься со мной...

      — Последний шанс. Скажи, где ты прячешь Риннеган, — вкрадчивый голос брюнета, казалось, разбил последние осколки иллюзорного марева. — Я не хочу убивать тебя. Не хочу снова лезть тебе в голову. Я оставлю тебе жизнь. И, если ты так хочешь, покажу, что сделало меня таким. Свою боль. Снова над головой стянулись стальные тучи — уже не красные. Снова это холодное озеро. Мелкий дождь ровно касался кожи. Конан обнаружила себя в болезненной яви: на коленях, прямо на воде. Учиха возвышался над ней, опустив катану. Его взгляд был тяжёлым, ледяным. Конан выдохнула и встретила этот взгляд без уклонения. Вместе с возвращением в реальность на неё разом обрушились саднящая боль, ожоги, истощение. И всё же она поднялась. Медленно, гордо выпрямилась. И промолчала. Влажный ветер пронизывал насквозь, а сердце билось где-то под самым горлом. — Это даже смешно. Ты и правда поверила, что фокусы Итачи смогут остановить меня? В его голосе сквозила насмешка — грубая, презрительная. — Но ты… Но… — начала Конан.       Неужели не подействовало? Совсем нет? Мысль опередила слова, растекаясь внутри ядом. Обито сузил немигающий взгляд, впившись им в её янтарные глаза, и сделал едва заметный шаг вперёд. — Ты правда решила, что пара слезливых воспоминаний о прошлом что-то изменит?       Он так же холоден. Всё так же холоден. Его взгляд не изменился. Не сработало… — Ну что же ты молчишь? — ухмылка на миг искривила его лицо. — Да, в прошлом всё именно так и было. После этого мы и без всяких фокусов с менталкой сблизились. А потом ты сама всё разрушила своим предательством. Так чего ты теперь хочешь от меня, Конан? — Может, стоило попросить Итачи оставить тебе что-нибудь посерьёзнее? Аматерасу, например? Конан сжала кулаки и отвела взгляд. — Почему… Почему ты продолжаешь лгать себе? Я же всё видела. Ты всё видел. Мы чувствовали мысли друг друга… — голос Конан срывался. Совсем не так она представляла свою речь. Но с ним иначе не выходило. Обито плотно сжал губы. Слова замерли на них, так и не сорвавшись. Его ледяной взгляд на миг дрогнул, размяк — и тут же вновь собрался в холодную, жёсткую сосредоточенность. Конан пожалела, что тогда сбросила плащ. Пусть он был разорван и прожжён. Сапфировая туника оказалась слишком тонкой, слишком открытой для дождя и пронизывающего ветра. Видимо, в иллюзии они пробыли долго — раз жар битвы уже успел покинуть вены. Её золотистый, дрожащий взгляд скользнул по нему. Обито стоял прямо, жёстко, на зыбкой поверхности воды. Лицо — неподвижное, почти мёртвое в своей собранности. Взгляд острый, глаза хищные: сковывают, но пока не прожигают шаринганом. Мокрые жёсткие пряди спадали на лицо. Он тоже был без плаща. Весь в чёрном. Правой руки не было — почти до самого плеча. Но крови тоже не было. И ему, казалось, было всё равно. Он по-прежнему оставался чудовищно опасен. Во второй руке была всё та же проклятая чёрная катана, опущенная остриём вниз.       Разве я не обезоруживала его? Дважды. Она должна была давно лежать на дне. — Один вопрос… Мадара, — голос тихий, но больше не дрожащий. — Ты хоть понимаешь, почему мы с Нагато поступили так? Обито вздрогнул — едва заметно, когда названное ею имя коснулось его. Затем скептически приподнял бровь. — Мне плевать… Это ваша проблема, — отрезал он холодно. Конан прикрыла глаза на секунду. Ну конечно, «плевать». Как будто я не видела всю ту чувственную жесть, что творится у тебя в душе. — Потому что ты — Тьма. Мир, в котором цветы жизни могут лишь увядать и гибнуть! Злость. Она согревала её. Возвращала в боевой режим шиноби. Возрождала решимость. А он… он смотрел на неё исподлобья, мрачнея с каждым её словом. — Это так мучительно, Обито… знать, что в тебе сокрыто добро — и не иметь возможности до него дотянуться, — сказала она уже тише, без надежды. — Я видела… лишь мельком. Мадара сделал тебя таким. Он использует твою боль как оружие против целого мира… — Ты не знаешь ни черта! — рыкнул Обито. В его глазах блеснула алая ярость шарингана. — Я знаю… Я знаю, что ты сильнее этого. Что ты не позволил бы себя использовать. Даже ему. Слова, которые она произносила, жгли её изнутри. Лишь перестав лгать себе, она наконец увидела всё целиком. И это знание оказалось горьким. Со вкусом поражения. — А значит, ты хочешь этого сам… Она медленно подняла ладонь, направляя её на него, и почувствовала, как в руке густо закипает чакра, готовая выплеснуться без остатка, пробуждая к жизни целое озеро. — И мой долг — остановить тебя. — Конан, — тяжело прогремел его голос. — Я уже сказал тебе: эта техника на меня не подействует. Не недооценивай силу Учиха. — Ты блефуешь. Ты истощён. Ранен. Тебе не уйти, — жёстко произнесла Конан, и в её глазах вспыхнул стальной блеск. — Камуи? Даже не думай. Ты в зоне действия моей техники. Неосязаемым ты можешь быть не больше пяти минут. А чтобы уйти в измерение, тебе всё равно придётся материализоваться. Глаза Обито едва заметно дрогнули. Он чуть поморщил переносицу — и всё же уголок его рта медленно тронулся в ухмылке. — А ты умеешь быть пугающей, Конан. Мне не следовало сомневаться, что ты достойна статуса Акацуки, — промурлыкал он. — Итак. Почему же ты медлишь? У тебя на руках все карты. Действуй. — На твоём левом бедре есть печать, — монотонно произнесла куноичи. — Сними её, активируй своей чакрой и закрепи на груди. После этого встань на колени. Несколько секунд Обито смотрел на неё отрешённо. Потом сорвал с бедра фиолетовую печать с кольцами — и вдруг его разорвало смехом. Он хохотал взахлёб, почти демонически. По щекам текли слёзы. Конан терпеливо ждала, не сводя с него вытянутой ладони, пока этот спазм не отпустит его. Наконец он выдохнул и саркастично бросил: — Всё ещё пытаешься взять меня живьём? — в его голосе нарочито прозвучало разочарование. — Забудь мои слова про статус Акацуки. В следующий миг он рванулся к ней, стремительно рассекая катаной воздух. Конан отпрянула назад. Бумажное крыло ангела с хрустом встретило клинок. Следом второе — острое, как лезвие — ударило в ответ. Блеснул его шаринган, и Обито резким дальним кувырком ушёл прочь. Между ними вновь пролегло расстояние. И вместе с ним снова натянулось в её груди это скорбное, тянущее чувство. Взмахнув крыльями, куноичи опустилась на взволнованную гладь воды — и тут же, с тяжёлым шлепком, обрушила ладонь на поверхность. — Техника Бумажного Посланника Бога! До самого горизонта, с оглушающим шелестом, под водой вдруг проступила бумажная поверхность. Обито смотрел на это с изумлением, почти с шоком, когда озеро под ним резко разверзлось, обнажив непроглядную тьму далёкого дна. С бумажных краёв вниз, с оглушительным грохотом, рушились водопады воды. Конан поморщилась: снизу, из разверзшейся глубины, в лицо ударил тяжёлый запах тины и морской соли. Чакра уходила из тела так, будто в ней распахнули невидимый спусковой клапан. С каждой секундой удерживать «танец шикигами» становилось всё тяжелее. Но она знала: пережить собственную технику, которую готовила специально для Обито, будет почти невозможно. Если чакры не хватит — это смерть. Взгляд расфокусировался от перенапряжения, но с Обито она его не сводила. Он стремительно летел в мрак пучины, глядя на неё со злобой. За его спиной разверзшийся каньон тянулся до самого горизонта — к далёкому силуэту Амегакуре. Пот спорил с дождём за место на её лице. Конан взмахнула рукой, облепляя его взрывными печатями в тот миг, когда он исказил пространство своим глазом.       Я же сказала. Я не позволю тебе. Ты сам избрал свою участь! Взрыв. Он продолжал лететь вниз, но время словно замедлилось. Она видела, как он смотрит на неё, исчезая во мраке.       Перешёл из телепортации в нематериальность, чтобы пережить взрыв? Теперь ты понял,       что тебе не уйти? Помогло тебе твоё знание?       Тайна собственной техники делает тебя уязвимым, если противник успел подготовиться…              Прощай… Обито. Грохот детонации. Шестьсот миллиардов взрывных печатей разразились чудовищной канонадой, от которой, казалось, содрогались даже воздух и тучи над ними. В тёмно-оранжевом мареве Обито исчез. Теперь оставалось только ждать… и терпеть боль, с которой чакра покидала тело. Пять минут его нематериальности. Десять минут её детонирующего ада. Минуты тянулись бесконечно. Под непрерывной канонадой взрывов девушка всё ниже оседала к воде, не выдерживая чудовищного напряжения. Сейчас пройдёт пять минут… И только теперь, когда победа, казалось, уже была у неё в руках, тяжёлые мысли начали просачиваться внутрь по-настоящему глубоко. Его слова… О том, что Мадара всё подстроил. Что именно он дал Нагато Риннеган. Его воспоминания, в которых даже ему самому была отвратительна служба плану Мадары…       Но как бы там ни было, Нагато и Яхико всё равно поступали так, как выбирали сами. Они       не были твоими пешками, Обито. Так же, как и ты давно перестал быть пешкой Мадары.       Неважно, что стало со всеми нами. Мы сражаемся за свои идеалы.       Я не позволю тебе уничтожить это. То, что Нагато и Яхико передали Наруто. Конан резко распахнула глаза. Странное чувство парализовало не только мысли, но и тело. Из пучины взрывов веяло не жаром — ледяным холодом. Слишком настоящим, что бы понять — что-то пошло не так. Её техника слабела вместе с ней. Конан уже почти опустилась к самой воде. И тогда рёв чего-то огромного заставил её судорожно всхлипнуть. Из пучины взрывов, меж двух стен воды, поднималось нечто чудовищное. Конан сглотнула, широко раскрыв глаза от ужаса. Гигантские силуэты — прозрачная материя с чёрным отливом — складывались из воды в очертания огромного человека. Он словно восставал из взрывов и бездны, устремляясь к низкому тёмному небосводу. Его очертания становились всё отчётливее, всё естественнее в своей чудовищности: сперва гигантский скелет, обрастающий мышцами, затем — призрачными латами. Чёрное свечение густело, проступало всё явственнее. Нечто принимало облик исполинского самурая. Конан в оцепенении поднимала взгляд всё выше, следя за ним. От этого существа исходили холод и чудовищный рокот. Загробный. Адский. — Ч-что это?.. — беззвучно сорвалось с её онемевших губ. За спиной самурая распахнулись огромные крылья. Порыв ветра, рождённый ими, на миг разметал тучи, и на этот ужас обрушился слепящий, до боли яркий солнечный свет. Он отражался на призрачной броне, делая картину ещё более сюрреалистичной. Огромная рука легла на ножны гигантских катан. Взрывы прекратились. Озеро сомкнулось вновь, поднявшись самураю чуть выше колен. Небо снова затянули тучи, погрузив мрачного жнеца в пасмурные потоки дождя. Конан рухнула на водную гладь: чакры почти не осталось. Даже цветок в её волосах рассыпался. Последние силы уходили лишь на то, чтобы удержаться на поверхности. Поднять взгляд вверх — в чудовищную маску этого монстра — было уже почти невозможно. Конан жадно хватала ртом воздух. Маска стремительно приближалась. Самурай, вздымая чудовищную волну, уходил в глубину, протягивая к ней гигантское лицо с длинным носом — словно сошедшее с древней гравюры. Внутри маски горели красные очаги света, похожие на глаза. Каждый — размером с неё саму. Прозрачное, светящееся призрачным чёрным светом «стекло» надвигалось всё ближе, пока её вдруг не пронзило осознание: внутри маски этого чудовища виднелся кристаллоподобный силуэт. И там, за прозрачным тёмным экраном, сложив руки на груди, стоял Обито и с ухмылкой смотрел на неё. Маска подошла так близко, что Конан ощутила холод, исходящий от её призрачных изгибов. Длинный нос скользнул мимо, а лицо существа погрузилось в воду прямо перед ней, почти по самые ноздри. Теперь от Обито её отделяли всего какой-то метр и эта чёрная прозрачная материя.       Это взаправду? Что это? Что он сделал? Это вообще техника? Её сковали страх и усталость. Абсолютное бессилие перед этим неведомым фокусом Обито. Глупо было думать, что у него не осталось козырей. Что Камуи — всё, чем он располагает… Она всматривалась в Обито сквозь тёмный экран короны, и внутри у неё снова всё стыло. — Вот оно. Я вижу это в твоих глазах. Отчаяние. Осознание, — его голос доносился приглушённо, искажённо, сквозь эту чудовищную технику. — Страх. Конан прищурилась: перед глазами плыло, рот пересох. Он прожигал её мангекё шаринганом. Обоими глазами. Одинаковыми.       Он всё-таки забрал его… глаз Какаши Хатаке. С ним его лицо казалось слишком правильным. Слишком цельным. Слишком гладким. У Конан снова всё оборвалось внутри — до мутной, подступающей тошноты. Осознание поднималось медленно, вязко:       Его шрамы… Их нет! И рука… она ведь была оторвана! Чёрт! Урок Итачи тут же всплыл в памяти:       «Если использующий недостаточно опытен, ошибки будут бросаться в глаза. Если он             слишком хорош — ищи ошибку в том, не слишком ли идеальна картина для нашего мира.» Конан опёрлась ладонями о воду, почти рухнув на четвереньки, не в силах даже поднять веки выше.       Это гендзюцу. Я должна… Но было поздно. Холодная, жгучая боль в груди. Сорванный всхлипом выдох. Рябь перед глазами рассеялась — и выдала ей совершенно чёткую картину реального горизонта Амегакуре. Никакого призрачного гиганта. Она поражённо опустила взгляд к источнику боли — и почувствовала, как оттуда вниз, по животу, стекает тепло. Из её груди торчало лезвие его катаны. С него густо капала кровь, разбавляясь в глади успокоившегося озера. Он не задел жизненно важных органов. И всё же холодная боль и ощущение того, как стремительно уходит жизнь, вызвали резкий, почти панический всплеск адреналина. Но откликнуться на него у неё уже не было сил. А затем она почувствовала его тень у себя за спиной. — Очнись в реальности. Я же говорил тебе: эта техника не сработает, Конан, — вкрадчиво прошептал он ей на ухо, так близко, что от самого звука его голоса по коже прошёл холод. — Но наблюдать за этим было любопытно. — Но как… Когда ты?.. — Когда падал вниз, а ты смотрела мне в глаза. Сусаноо был всего лишь иллюзией. — Но я… — с дрожащих губ Конан срывался отчаянный шёпот. Каждое слово отдавалось болью. Каждый вдох был невыносим. — Я ведь… ничего не почувствовала… Она кашлянула. С губ сорвались капли крови. — А чего ты ожидала? — саркастично бросил Обито. — Ты захотела поиграть в гендзюцу, а я лишь показал тебе, насколько сама эта идея абсурдна. Насколько тупа. — Но как тогда… Ты угодил в ловушку… Ты должен был умереть. Я всё предусмотрела… — Не всё. Например, ты не знаешь об Изанаги. Запретной технике моего клана. Она буквально переписывает реальность. За это я заплатил одним глазом. Технике, которой обладает тот, в ком течёт сила Учиха и Сенджу. — Учиха и Сенджу?.. Но это сила Мудреца Шести Путей. У тебя нет такой силы… — растерянно выдохнула куноичи. — С чего ты взяла, что знаешь хоть что-то о моих силах? — Что же ты такое, чёрт возьми?! — Я — приговор этой реальности. Конан рванулась и соскользнула с лезвия сквозь страшную боль. Каждый её отчаянный шаг прочерчивал по воде алые всплески, унося вместе с кровью остатки сил. Остатки жизни. А он так и остался стоять на месте, с вытянутой катаной. Его лицо и взгляд не выражали ничего, кроме холодной сосредоточенности. Ни злорадства. Ни сожаления. Его холодный голос лился ей в спину — тяжёлый, жестокий. — Скоро ты вновь повстречаешься с Нагато. Когда перешагнёшь черту, вы сможете провести вечность, сожалея о своём предательстве. О том, что поверили в чепуху сопляка из Конохи. Шаг. Ещё шаг. Конан уже не знала, зачем идёт и что делать дальше. Смертельная рана. Истощение. Не разум — один лишь инстинкт выживания тащил её прочь от него. Как раненую добычу, которая до последнего вдоха отползает от когтей хищника, даже зная, что спасения нет. — Нет никакого мира, Конан. Не может быть никакой надежды, — медленно шёл он следом. — Нагато поверил Наруто лишь затем, чтобы хоть как-то оправдать своё жалкое существование. Конан остановилась. Тяжело дыша, она подняла измученное лицо к небу — и замерла. Небо внезапно прояснилось. Дождь, который всегда шёл над Амегакуре, вдруг прекратился. Солнечные лучи коснулись её лица — тёплые, почти ласковые. Конан закрыла глаза и впилась в это облегчение так жадно, словно оно ещё могло остановить кровь. И тогда в памяти всплыл знакомый, далёкий смех — тот самый, по которому она скучала больше всего на свете. Карие глаза Яхико. Морщинки в уголках его губ. А рядом — Нагато. Руки сложены. Он тоже улыбается. Тихо. По-своему. Звонкий смех Джирайи-сенсея, и запах запеченой рыбы которую он приготовил для их тройцы…       «Нагато станет мостом, который приведёт нас всех к истинному миру. Моя работа — стать       его опорой», — говорил тогда Яхико.       «Нет. Это он — мост к истинному миру. Его воля поведёт нас!» — отвечал Нагато.       Прости меня, Наруто. Я не справилась. Мой путь окончен.       Но если Нагато поверил в тебя… тогда поверю и я. Обито замер, глядя в голубое небо, на тёплые лучи, ложившиеся на Конан. — Бесконечный ливень над Амегакуре… он прекратился? — в его голосе впервые прозвучало изумление. Конан резко обернулась. В её глазах снова вспыхнула жизнь — и стальная решимость. Над ней прорезалась яркая радуга. А над ладонями с хрустом закрутилось бумажное кольцо — словно диск пилы, бешено вращающийся в воздухе. — Воля Нагато и Яхико не покинула этот мир! — сорвалась она на крик. — Она перешла к Наруто! И он станет мостом, который приведёт нас к миру! А я… я буду его опорой! Лицо Обито исказилось. Ненависть. Презрение. И что-то третье — боль. Он рванулся к ней. Конан метнула первый бумажный диск. Тут же создала второй — и первым повела по дуге, загоняя его. Первый Обито отбил катаной прямо в воздухе — удар выбил клинок из его руки, и тот ушёл вниз с тяжёлым всплеском. Второй летел следом. Должен был достать. Но Обито провернулся в воздухе, и диск лишь полоснул его по скуле. Время будто загустело. Он приземлился на корточки прямо у её ног — сжался, как пантера перед прыжком. Взгляд дикий. Собранный. Невыносимо близкий. Порез на его лице затянулся лёгким дымком — почти мгновенно. Секунды растянулись в вечность. Ей в нос ударил его запах — родной, болезненно вытягивающий память о той последней встрече в её апартаментах, когда он был тёплым и нежным… пусть и не до конца открытым. Запах волос, парфюма, живого тела. Ностальгия хлестнула её ядом. Скорбной тоской. Болью…       Обито… Пожалуйста…       Нет… А затем пришла боль — резкая, как сокрушительный удар по горлу. Его ладонь выстрелила из присяда и грубо сомкнулась на её шее. Конан смогла выдавить лишь стон, судорожно пытаясь вдохнуть в его хватке. Он поднял её над собой так легко, словно она ничего не весила. Она задыхалась, глядя в его беспощадные глаза. Болталась, как кукла, — не в силах сорвать его пальцы. Слишком сильный. Слишком яростный. — Ты ведь назвала меня тьмой, да?! — прогремел он. — Тогда я возьму твой жалкий радужный мостик… и утоплю его во мраке! Правый глаз — слепой, обесцвеченный. Левый — мангекё. — Как только закончится эта иллюзия, закончится и твоя жизнь. Фокус Итачи больше не поможет тебе, — прошипел он, придвигая её ближе. — Но сначала я заставлю тебя. Заставлю показать, где ты спрятала Риннеган. Конан отчаянно цеплялась за его пальцы на своей шее. Воздуха не осталось. На глаза опускалась чёрная пелена. Последнее, что она увидела, — яркий красный свет. Ноги перестали дёргаться в поисках опоры. В физическом мире смерть уже вела её за руку. Но в иллюзорном — всё было ещё далеко от завершения…

***

      Конан распахнула глаза. Она стояла на коленях. Вокруг — тускло-красный свет. Цепи стягивали шею и руки, приковывая к стене. Она подняла измученный взгляд на Обито. Он возвышался над ней. Потом присел, глядя прямо в глаза, и пальцами почти нежно приподнял её подбородок. — Расскажи мне, где тело Нагато, Конан, — тихо сказал он. — И я отпущу тебя. Тебе незачем больше страдать. Не заставляй меня… продолжать. В его глазах не было игры. И от этого становилось только больнее. В этом взгляде не было той ненависти, что ещё минуту назад жила в нём в реальности. Те мгновения, когда он позволял человеку в себе проступить наружу… когда выпускал вперёд Обито, а не Мадару… всегда вскрывали её изнутри. Делали больно именно потому, что их невозможно было удержать. Потому что он открывался лишь тогда, когда чувствовал безопасность. Почти как в ритуале интимности, в кратком таинстве близости. А потом… потом неизбежно приходила расплата. Потому что это тоже было частью его ритуала — окончательного приговора. Конан опустила голову. Сил сопротивляться больше не осталось. Его рука тут же снова поддела её подбородок. И она подчинилась этому жесту. — Почему ты идёшь на это снова и снова, Конан? — Его голос был спокойным, слегка хриплым, почти убаюкивающим. — Я сделал всё, чтобы ты ненавидела меня. Я принял это… Но ты всё равно продолжаешь вести себя так. Конан выдохнула. Она ошущала, как чувства срываются с цепи, увлажняя глаза, ломая мимику лица. — Потому что, Обито… потому что ты спас Шионе… не дал мне убить её. Потому что я видела, как в тебе проступает тот, кому я не безразлична. Снова и снова… — Потому что после смерти Нагато я ощутила адское одиночество, неумолимо давящее на плечи… И больше всего на свете я не хотела тонуть в нём одна. Потому что ты — последний, кто у меня остался…

***

      Ну вот. Я победил. Избавился от слабости.       Почему не стало легче?       Почему внутри так мерзко?       Почему так пусто? Обито сидел перед ней на корточках, не сводя глаз с Конан, опутанной цепями. Её измученные янтарные глаза, затуманенные полузакрытыми веками, поднимались на него — и внутри от этого поднимался чудовищный, невыносимый коктейль. Она была в его гендзюцу, у стены. Руки разведены в стороны, подвешены выше — почти как у мученицы. Но её подбородок всё ещё лежал в его ладони. Она смотрела прямо ему в глаза. И это выжигало. Ей конец. Последние минуты. И играть больше не хотелось. Ярость угасла, хотя он мог бы поклясться, что сердце внутри всё ещё бунтует, протестует, не принимает происходящее. Её слова выбивали из-под него опору. Что-то внутри требовало остановиться. Кричало. Агонизировало. Рвалось наружу. Он не чувствовал ни триумфа, ни движения к плану, ни вообще чего-либо, что должно было бы прийти после победы. Только скорбь. Тоску. Пустоту. Он не думал сейчас о Риннегане, хотя уже знал, где она его спрятала. Не думал о войне, объявленной всему миру шиноби. О том, что гнида Кабуто каким-то чудом использовал нечестивое воскрешение на настоящем Мадаре. Почему-то, глядя на неё, он видел совсем другое. Перед ним снова и снова вставали сцены их отравленной страсти. Запах её косметики. Вкус её поцелуя. Тепло её кожи. Она была разбита до конца. Открыта, как книга. И это ошеломляло, вычищало его подчистую. Он видел её чувства, потому что предсмертное сознание уже не держало защит, не возводило заслонов, не умело скрывать. Он видел её мотивы. Её подлинные помыслы. Вот она искренне верит в правильность своего пути — и тут же хочет забрать его с собой. Не потому, что играет в святую. Не потому, что вина просто разъедает её. А потому, что она отчаянно ищет в нём покой. Утешение. Спасение. Он сглотнул тяжёлый ком, борясь с несвойственным, жгучим першением в глазах. Ненависть тут же рванулась это задавить — как всегда. Но впервые терпела поражение снова и снова. Ненависть не могла выплеснуться на уже сломленную. На побеждённую. На почти уничтоженную. Это давало время побороть этот яд. Она больше не противилась и не скрывала своих мыслей. Найти покой с ним. Спасти его. Любить его. Быть любимой им. Спасти мир. От преступлений, что они совершили. Боль поражения. Горечь. Отрицание. И вдруг её взгляд стал шире. Живее. Изумлённее. Он понял. Всё, что сейчас поднялось в нём, прорвалось наружу. Отразилось на лице. Спрятаться от этого в её же сознании, под его же гендзюцу, было невозможно.       Ни капли ненависти.       Ни капли, сука.       Только боль. Отчаяние. Сожаление… Любовь. Челюсти свело от напряжения. Его взгляд скользнул вниз, прочь от её глаз. Невыносимо. — Обито… Её обессиленный голос вошёл под рёбра, как лезвие.       Дай мне ослепнуть. Вырви из меня чувства, слух, биение сердца. Лиши меня этого, чёрт       возьми. — Улыбнись… ты ведь победил. Он резко поднял взгляд — только затем, чтобы снова разбиться о её едва заметную, редкую, светлую улыбку. — Прекрати… — сорвался он. — Не смей лезть мне в голову. — Но ты обещал мне… — Что? — непонимающе мотнул головой Учиха. — Обещал показать свою боль. Он крепко сжал губы, зажмурился, пытаясь удержать это нечто в себе. А потом почти выкрикнул: — Если ты сдашься! А не продолжишь противостоять мне до самой смерти! — Пожалуйста, Обито… Это ведь и есть желание смерти. Тебе больше нечего бояться, — её шёпот был тёплым, почти ласковым. — Открой свои глаза… — Я не боюсь ничего! — выпалил он и уже тише, почти с надломом, добавил: — А с тебя разве не достаточно боли? Он дёрнулся и резко вскочил, уже в ужасе. Тёплая ладонь Конан легла ему на грудь. Туда, где бешено било сердце.       Что за чёрт?..       Куда делись цепи? Она стояла перед ним свободная. И такая светлая, что почти невозможно было смотреть. А он… он больше не мог сдвинуться с места. — Как?.. Как ты освободилась?! Что ты делаешь?! — ошеломлённо выдохнул Учиха. — Обито. Ты сам позволил. Я не причиню тебе вреда. Обещаю, — ласково прошептала Конан, не убирая ладони с его сердца. И в тот же миг ледяной холод смерти прошёл по его венам, когда его вырвало из собственного гендзюцу — только затем, чтобы швырнуть в настоящие, яркие воспоминания. Он совершенно не понимал, что происходит. Почему контроль ускользнул. Почему он больше не владеет ничем здесь. Но сил сопротивляться уже не осталось. И вот — Коноха времён его детства. Голоса. Запахи. Эмоции. Всё возвращалось, стирая из настоящего нынешнего Обито. — Нет. Не смей. Не лезь туда! — Выдавил Учиха мотая головой. Конан закрыла глаза, чуть запрокинув подбородок, будто перелистывала нужные страницы памяти, нащупывая необходимые струны, за которыми тянулась.

***

      Конан вдруг очутилась посреди отдалённо знакомой деревни. Коноха. Это точно Коноха. Но не та, в которую они ворвались совсем недавно вместе с Пейном. Эта — старее, мрачнее, страшнее.       Глубокое прошлое.       Значит, он всё-таки впустил меня. Крик. Потасовка. Черноволосый мальчишка — лет десяти, не больше. Нелепо яркие оранжевые очки на полголовы, зелёно-оранжевый спортивный костюм, слишком живой и броский для этого мрачного мира. Он помогает подняться старушке, только что спасённой от грабителя. Худой взрослый мужчина, секунду назад пытавшийся вырвать у неё сумку, уже отползает прочь. Этот мелкий будто возник из ниоткуда. По лицу ему уже досталось — из носа течёт кровь. Но большие чёрные глаза горят. Ярко. Упрямо. Неистово. Как у Яхико. Как у Наруто. Он отбился от вора. Тот, сорвавшись с четверенек, исчезает в ближайших кустах. И вдруг мальчишка на мгновение смотрит прямо на неё. Конан замирает и потрясённо выдыхает: Это же он. Это Обито. Те же глаза — и в то же время совсем другие. Дальше мгновения начинают растягиваться, превращаясь в долгие дни, и Конан несёт сквозь всё новые места, лица, события, времена. Вот Обито бесконечно спорит со своим лучшим другом Какаши. На его фоне он вечный неудачник, снова и снова терпящий поражения. Но не сдаётся. Никогда не сдаётся. Не пасует. Не теряет ни улыбки, ни задора, ни упрямого огня своей мечты. Днём. На людях. Под солнцем. А потом остаётся один. Касается головой подушки — и слёзы льются сами. Мысли выворачивают его душу наизнанку. И Конан чувствует это так остро, будто сама находится внутри его тела, хотя стоит всего лишь рядом, у постели. Не унывай. Ты сможешь. Хочется сказать ему это, поддержать. Но её здесь нет. Она может только смотреть. И чувствовать. — Я стану Хокаге! — орёт он во весь голос и в следующую секунду кубарем катится по земле, пропустив удар. Конан, не выдержав, прыскает в кулак.       Ну точно копия Яхико А Рин… Рин — его свет. До щемящей нежности умиляет то, с каким трепетом он на неё смотрит. Эти цветы за спиной, эта глупая ревность к Какаши… И теперь становится ясно, что именно Обито почувствовал, когда увидел Шионе. Девочки и правда были почти идентичны. Конан закрыла глаза с едва заметной улыбкой. А когда открыла их снова, оказалась под звёздным небом, на валуне, за спиной приятного желтоволосого мужчины. На вид — примерно её возраста. Хотя всё же младше. Рядом был Обито. Какаши и Рин спали. И вдруг Конан ощутила его сердцем тугую боль и тревогу за друзей. Третья мировая война шиноби. Сенсэй мальчика мягко приободрил его. Минато?.. Это же Четвёртый Хокаге? А вот и красноволосая девушка, шутливо теребящая Обито за щёку. И для него это бесценно. Он хочет защитить её. Защитить своего сенсея — Минато. Защитить их ещё не рождённого ребёнка. Превзойти Какаши. Стать Хокаге. И вдруг на Конан снова обрушиваются страх и тревога. Бамбуковые заросли. Два юных парня спорят. Рин похищена. Обито бьёт Какаши по лицу. Он возмущён. Встревожен. На пределе.       «Те, кто бросают своих друзей, хуже мусора». Он такой сердечный. Такой храбрый. Ещё слабый — но уже настоящий. И Конан вдруг ловит себя на мысли, что почти забыла: этот странный, нелепый мальчишка — тот самый Обито Учиха. Будущий «Мадара». Братское чувство. Мандраж. Гордость. Боевой задор, смешанный со страхом. А потом — шаринган. Какаши в крови, держится за глаз. То самое, о чём она читала в его досье. Убитый джонин из Ивагакуре. Совместная работа. Спасённая Рин. И… Боль. Мрак. Обрушение пещеры. Запах крови и пыли. Конан судорожно выдохнула.       Значит, вот откуда шрамы… Он отдал свой глаз. Всё становилось на свои места. Какаши. Рин. Минато. Кушина. Люди, которые почему-то уже начали казаться ей почти родными, — всё это гасло под завалами. Конан вздрогнула. Дыхание сорвалось. В глазах стало горячо и влажно. А затем — подземелье. Она стоит между стариком, в котором сразу узнаёт настоящего Учиху Мадару, — и Обито, лежащим рядом, изуродованным, сшитым по живому. Ужасно. Конан позволила себе выражение эмоций. Потому что гордости больше не осталось — только тепло и странная, почти невесомая лёгкость. Теперь всё стало ясно. Её грудную клетку разрывало отчаянное желание юного Обито сорваться к своим — к друзьям. Потому что война. Потому что вдруг с Рин, с Какаши, с Минато-сенсеем что-то случится, а его нет рядом. И от этого она задыхалась вместе с ним. А потом — роща. И оттуда он видит, как Какаши пронзает Рин техникой молнии насквозь. Конан смотрит на это его глазами — и чувствует, как от боли и ярости рассудок начинает трещать по швам. Физическая боль, нестерпимая сама по себе, уступает месту чему-то куда более страшному — чудовищной ярости. Ненависти, которая в какой-то миг оскверняет сердце и ледяным ядом расходится по венам. И вдруг она сама — Рин. Пробитая насквозь. Воздуха нет. Боль такая, что сознание ускользает. И тут же — Какаши. И хочется выть уже не от телесной боли, а от душевной, невыносимой, рвущей изнутри. А потом снова Обито. Ярость душит. Боль пылает так ярко, что в ней уже невозможно различить границы между чувствами. И Конан понимает: вот оно. Вот то самое знакомое, до ломоты знакомое состояние. Это уже тот Обито, которого она знала долгие годы. Небо заливает всё кровавым дождём, пока обезумевший Обито, не владея собой, заканчивает потрошить Анбу. Точно неистовое чудовище. Неосязаемое. Неотвратимое. Она сидит рядом с телами в луже крови — и вспоминает собственную невыносимую скорбь по Яхико, пока тринадцатилетний мальчик окровавленными руками прижимает к себе эту милую девочку, Рин… Его боль неестественна. Слишком глубокая. Слишком густая. Именно здесь рождается Тоби из Акацуки. Наследник воли Мадары Учихи. Конан чувствует, что вот-вот потеряет связь с собственным телом. Но удерживается — чудовищным усилием воли. Дальше всё застилала пелена. Ненависти. Слишком яркой, слишком густой для обычного человека. Бесконечные тренировки с Мадарой в гендзюцу, где тот являлся сильным, молодым и пугающе жестоким. Он не выпускал Обито, пока не ломал его о собственный предел — и не заставлял превзойти себя. «Ещё раз. Как можно носить фамилию Учиха и быть таким ничтожеством? Больше боли. Больше ненависти!» — рычал Мадара, и его кулак снова отправлял парня в долгий полёт. Проходят месяцы — и это уже не тот нелепый мальчишка в оранжевых очках. Перед ней парень, сражающийся как обезумевшее чудовище. Почти молодой Мадара Учиха — только в ненавистной маске, несущий уже не свою, а чужую волю. Вот он становится нематериальным, пропуская удар Мадары сквозь себя, и тут же яростно контратакует, вбивая ногу в блок. Мадара проскальзывает назад на метр, гася силу удара. И на его лице — ухмылка одобрения. А взгляд мальчишки уже горит холодной ненавистью. Конан сжала грудь: сердце ныло. И даже угасающее в реальности тело не делало эту боль менее ядовитой. Маска. Капюшон. Цепи. Мощь. Сила. Ненависть. Коноха в огне. Девятихвостый под властью четырнадцатилетнего безумца. Захваченная красноволосая женщина, которую он когда-то так отчаянно хотел защитить. Скрюченная рука над головой малыша с редкими жёлтыми волосами. Мёртвый сенсэй.       Невыносимо. Здесь им двигала ярость, но глубоко под ней Конан всё равно ощущала отравленное сожаление. И всё же не его чувства причиняли ей сейчас наибольшую боль, а её собственные: то, что он творил с теми, кого когда-то так любил. А она помнила силу этой любви. Помнила его мысли о них. Дальше — кладбище. Тоска Какаши. Могила Рин.       А ведь она любила его. Тебя… совсем не так.       Скорее так, как я любила Нагато. Выброшенные цветы. Слабость в нежелании причинить вред Какаши. В нём борется гробовая тоска — с чудовищным желанием растерзать. Дальше — они. Конан, Яхико, Нагато. И старая рана, давно уже стянувшаяся рубцом, вдруг оказывается рассечена заново. Только теперь — изнутри, его эмоциями. Он доволен. Доволен, что вновь доказал себе собственную правоту. Конан вдруг всхлипнула, ощутив, что творилось в его душе и мыслях в тот миг, когда он смотрел на неё издалека — на неё, Нагато, Яхико. Желание. Тёмное, стыдное, развратное — вызванное тем, как потекла её тушь. И вместе с тем — жалость. Боль до слёз. За неё саму. И даже странный покой от того, что Зетсу не видит этих слёз под маской. Он хотел дать ей мир без боли. Его странная тяга — быть рядом. Разделить её боль. Исцелить её. И презрение к себе за это. И ненависть к себе — за то, что вместо исцеления он причиняет ей ещё больше боли.       Достаточно! Конан дышала судорожно, пережив смерть Яхико его глазами. Глазами Обито. Всё, чего она коснулась, всё, что испытала… Это было так, будто она прожила в его шкуре все эти годы. А теперь вся ярость и боль, питавшие его столько лет, вдруг сжались в один-единственный удар. Он рвал сознание, доводил до той грани, за которой уже начинается безумие. Его ненависть — всепоглощающая. Его боль — невыносимая. Его отчаяние — бездонное. Потом она снова оказалась там, где он сковал её. Внутри его гендзюцу. Под ладонью вновь тяжело вздымалась его грудь. Теперь она видела всё. А он всё ещё стоял в болевом шоке от той яркости воспоминаний, которые она вытащила на поверхность. Он смотрел на неё с ужасом, ошеломлённый произошедшим. Словно не мог поверить в реальность, где она стала частью всего, что он пережил. Ноги её подкосились, и она едва не рухнула перед ним на колени. Едва удержалась. Чувствуя, как вот-вот уйдёт, Конан только опустила сосредоточенный, полный сожаления взгляд — туда, себе между пальцев, на его сердце. Во рту пересохло. Тяжёлый ком в горле не давал сглотнуть. Или это уже сигнал из реальности — что времени в его смертельной хватке у неё почти не осталось? — Так вот в чём причина… Ну конечно. Теперь я понимаю. Он тебя не починил, сломал. Он сделал тебя таким. Учиха Мадара. Обито стоял, непонимающе моргая, всё ещё не в силах ничего предпринять. Выдохнув, она всмотрелась в его глаза. Глаза человека, которого теперь, казалось, знала уже годы. Десятилетия. — Мрак на твоём сердце… это всего лишь метка. Поводок. Я могу забрать это. И я забираю…

***

Шок. Болезненный, оглушающий. Он прожил всё заново — и она была рядом. И он не мог даже возненавидеть, потому что её ладонь, прижатая к его груди, посылала прямо в сердце горячий импульс, странным образом усмиряя этот жар. А её глаза, полные слёз, вдруг ставшие до боли родными, до боли желанными, не позволяли отвернуться и спрятаться от собственной боли. — Дыши теперь свободно, Обито. Её больше нет… — прошептала Конан. Он не мог поверить, но и правда ощущал всё иначе. По-новому. Плавнее. Острее. Больнее. И никакой ярости. Никакой ненависти. Никакой тяги вершить План, карать себя за чувства, бежать обратно в привычный мрак. Её ладонь легла ему на щёку. Тёплая. Нежная. Почти прозрачная. А вместо всего прежнего — чудовищная вина. Тяжесть целой вереницы осознаний. И самое последнее, самое страшное из них: он убил её. И всё же продолжал цепляться — удерживать её сознание шаринганом в умирающем теле, отчаянно, судорожно соображая, как не дать жизни уйти окончательно. — Тебе стало легче теперь, Обито? Он лишь накрыл её ладонь на своей щеке. Дышал рвано. Слёзы срывались одна за другой, обжигая онемевшее лицо. Казалось, он сходит с ума от всё новых витков вины, что накатывали на него без конца. Теперь он с пугающей ясностью понимал, насколько она нужна ему. Так же ясно — через что заставил её пройти. И совершенно не понимал, как именно она сумела это сделать с ним… — Нет… ты не можешь, — вырвалось у него. — Не так. Не сейчас. Конан только едва заметно улыбнулась. — Вот он ты. Настоящий. Тот, с кем я провела последнюю тёплую ночь… без тревог. Руку с его груди она убрала, но лёгкость и тепло остались. А ладонь на щеке оставила — будто и сама не могла до конца надышаться тем, что обрела в последний миг. — Уже слишком поздно, — нежно сказала она. — Ты должен отпустить… Обито встрепенулся. — Но ты умрёшь. Если я отпущу — ты умрёшь, — иступлённо пробормотал он, будто до сих пор не мог поверить в сделанное. Глаза его заметались. — Я уже убил тебя… Конан задумчиво прикрыла глаза на несколько мгновений. Словно смиряясь с будущим в другом мире. — Да. Умру. Но это было не напрасно, если мы всё предотвратили. Если остановили тебя… Вернули. И я… Обито, я прощаю тебя. Спасибо, что хоть и через ад, но именно ты вернул мне возможность… снова чувствовать. И поступить правильно. Обито умолк. Перестал дрожать. Его взгляд стал тихим, почти пустым. — Прошу, не оставляй моё тело здесь. Ты ведь уже нашёл Нагато. Оставь меня с ними. Он зажмурился, стиснул зубы, весь сотрясаясь от слишком сильного, слишком человеческого порыва. И тогда вновь почувствовал вкус её губ — знакомый, почти невозможный. Она целовала его нежно, но в этой нежности всё ещё жила чувственность. И, целуя, растворялась. Становилась невидимой. — Останься, — брови его болезненно сошлись. — Просто останься со мной… — выдохнул он, задыхаясь, уже в пустоту.

***

Холодный дождь хлестал сверху. Порывистый ветер рвал воду. Обито открыл глаза и с отрешённым ужасом уставился на девушку в своей хватке. По телу словно прошёл разряд — от самого осознания того, как он держит её. Как держит Конан. Он спохватился в немой панике, в отчаянном страхе, что может навредить ей ещё сильнее — даже теперь, даже мёртвой. Обито тут же отпустил её и бережно, почти трепетно, будто боялся, что она рассыплется сотней бумажных листков, подхватил за плечи единственной рукой. Осторожно уложил спиной к себе на колени и поддержал ладонью голову. Всё вокруг ощущалось нелепо, почти абсурдно. Реальность давила слишком настоящим ветром, слишком солёным дождём, слишком физическим холодом. Снова вода. Снова он. Снова мёртвая женщина, которую он любил, на его руках. Смерть Рин стала для него заключением в цепях ненависти. Смерть Конан — освобождением. Он знал, что теперь должно было случиться. Нужно было лишь подождать. Обжигающая волна ярости — от сердца по венам, прямо в голову. Ясная, жёсткая мысль, что всё так и должно быть. Что она сама напросилась. Что пошла против Плана. Это неизбежно. Но ему казалось, что прошли часы, а эта дрянь внутри так и не откликнулась. Более того — теперь он мог открыто думать об этом страшном поводке. Вместо привычной чужеродной ярости в нём поднимались только новые витки вины. Сочувствия. Скорби. И никакой ненависти. Никакого голоса в голове. Только зияющая пустота, в которой эхом разносились её недавние слова. Она больше не была тёплой. Холодная. Потёкшая тушь. Полуулыбка на губах. И даже в смерти — красива. Он протяжно выдохнув, склонился над ней, и этот звук почти сразу был проглочен рокотом дождя по озёрной глади. Обито сгорбился, уткнувшись лбом в её скулу. Когда этот горестный порыв угас, пришла апатия. Конечно, он знал о печати. Но ничего не мог с ней сделать. Она заставляла его мыслить в нужную сторону, заставляла беречь её, заставляла срывать злость на других. Генерировала ярость. Подливала топливо в тот путь, который он когда-то выбрал сам. Именно. Выбрал сам. Он уже сбился со счёта, сколько совершил того, на что теперь не был бы способен. Мадара разыграл эту партию безупречно. Использовал карту по имени Обито на все сто. Сколько боли он принёс миру. Дорогим людям. И тем, кто вовсе этого не заслуживал. Просто потому, что однажды выжил и попал к старику — призраку Учиха, слишком хорошо понимавшему, как обратить его боль — в оружие. В оружие массового поражения. Наруто. Кушина. Минато. Какаши. Конан. Слишком тяжело. Вспоминать детали было стыдно и мучительно. Проще было оборвать всё. Оказать миру последнюю услугу. Потому что такую мразь, каким он был ещё совсем недавно, ещё поискать. И даже сама мысль об искуплении вызывала отвращение к себе. Нет. Только смерть. Только её он бы назначил себе сам. Он тяжело поднялся, всё ещё держа Конан на руках. Она была такой лёгкой, почти невесомой. Камуи забрало сначала её. А потом — и его.

***

Я не знаю, как тебе удалось это сделать. Но… у тебя получилось. И цена, которую ты за это заплатила, — чудовищна. Я принёс тебе слишком много боли, Конан. Печать была лишь усилителем. Но не оправданием. Я и сам осознанно шёл этим путём. И наслаждался им. Верил в него. Я не заслуживаю ни твоей жертвы, ни прощения тех, чьи жизни уничтожил. Но теперь я наконец стал хозяином собственных чувств. И впервые за долгое время могу быть честен. С тобой. С собой. Ты была права. Мои чувства к тебе — не ложь. Это не ошибка. Не сбой. Это отклик сердца на то, что ты была рядом. Ты никогда не была мне безразлична. Я… задыхаюсь от скорби. Я так хочу поговорить с тобой. Ещё хоть раз. Ещё хоть немного. Без яда. Без лжи. Без манипуляций. Свободным от мрака ненависти.       Я люблю тебя. И поэтому…