Постэпилог I. Индульгенция.

      Какаши ступил на каменные плиты внутреннего дворика, скрытого среди развалин старой башни близ печально известной Амегакуре. Влажный воздух был насыщен пылью и чем-то… невидимым. Будто сама тень прошлого застряла в этих стенах. Он пришёл по личному приглашению. От неё. От Конан.       «Мне нужно, чтобы ты выслушал меня. Только ты». Никаких требований. Просто просьба — слишком личная, чтобы её игнорировать. Шиноби Амегакуре приветствовали и проводили его без лишних слов. Происходящее настораживало Хатакэ. С чего бы это? Хоть Наруто и рассказал ему всё о Конан, но по-прежнему… она и весь Скрытый Дождь всё ещё рассматривались Конохой как враждебные элементы. Он решил довериться ученику. Довериться интуиции. Да и было крайне любопытно. Она стояла спиной к нему, глядя вдаль — туда, где сквозь просветы между зданиями виднелось всё ещё спящее, угрюмое море крыш. Синие волосы собраны. Поза ровная. Пальцы сложены перед собой. — Хатакэ Какаши, — произнесла она, не оборачиваясь. — Я пришёл, — отозвался он. — Не представляю, что вам нужно от меня, но если это ловушка… Она обернулась. — Это не ловушка. Пожалуйста, следуй за мной. Без дальнейших объяснений Конан повела его через тёмные коридоры. Резьба на стенах напоминала древний храм, переживший века и запустение. Куноичи двигалась с плавным изяществом, Хатаке уловил приятный шлейф её аромата. Наруто говорил, что она красива, и это действительно бросалось в глаза. Они шли молча. Каменные ступени уводили всё глубже под землю. С каждым пролётом воздух становился холоднее. Тишина здесь была не просто глухой. Она была священной. В глубине зала, под сводом переплетённых арок, в полосе рассеянного света лежали четыре тела. Конан остановилась перед ними и молча дождалась, когда Какаши встанет рядом. Их уложили бережно. С достоинством. Как тех, чью смерть не отдают забвению. Первого он узнал сразу. Пэйн. Как рассказывал Наруто, когда-то его звали Яхико. С неприятным холодком Какаши вспомнил, как легко этот человек убил его тогда — и как потом вернул к жизни. Второй был красноволосым, с болезненно-бледным лицом. Нагато. Судя по словам ученика, именно он стоял за телами Пэйна и управлял ими. Третья — красивая смуглая женщина с яркими золотистыми волосами. Какаши не знал её имени, но и без слов понял: она была дорога Конан. Перед четвёртым телом Какаши остановился. Замер. Что-то внутри вдруг сжалось в ледяной ком. Глаза его расширились. Рука сама скользнула к повязке — он открыл глаз. Подошёл медленно. Всмотрелся в лицо. Потом растерянно перевёл взгляд на Конан. Та смотрела на него с печальным, почти настороженным любопытством — на его легендарный Шаринган. — …Нет, — едва выдохнул он. — Этого не может быть… Конан ответила тихо, почти беззвучно: — Это он. Обито. Какаши не отозвался. Только смотрел. На лицо. На волосы. На шрамы. На всё, что осталось от мальчишки, с которым он когда-то делил миссии, споры и глупые детские обиды. И, чёрт возьми, это действительно был он. Он даже не заметил, как опустился перед телом. Как опёрся рукой о камень. Как едва заметно дрогнули плечи.       Обито… ты всё это время был жив? Ты… как?.. Я не понимаю… Принять это было почти невозможно. Друг, которого он оплакивал столько лет, оказался жив. И не просто жив — именно он стал источником стольких бед, столького горя, стольких сломанных судеб. Из-за него Наруто остался сиротой. Какаши уже не понимал, о чём больнее сожалеть: о том, что не успел застать его живым, или о том, что Обито вообще не умер тогда под завалами. А ведь всё могло сложиться иначе.       Почему ты не вернулся, Обито? Почему выбрал это?.. Лишь спустя несколько минут он наконец заговорил. Голос звучал глухо, тяжело, теряясь в эхе пустого зала. — Расскажи. Она рассказала всё. Долго. Спокойно. Без наигранности, без попытки вызвать жалость. Плавно, шаг за шагом, будто боялась сбить дыхание того, кто слушал. С самого начала. О себе. О Джирайе и их троице. Об истинных Акацуки. О маске. О Мадаре. О том, как выжил Обито. Как стал чудовищем. Как начал колебаться. Как после смерти Нагато она бросила ему вызов. И как Итачи повлиял на исход того поединка. — Тот, кто представлялся вам как Учиха Мадара… тот, кем и мы сами долгое время его считали, — говорила куноичи чуть дрожащим голосом. — Я видела, как в нём прорывалось человеческое. По отношению ко мне… — Но всё было сложнее. Как я уже сказала, на него давила тёмная воля настоящего Мадары. — Он убил меня. Здесь, в Амегакуре. Чтобы узнать, где находится тело Нагато. Использовал гендзюцу. Но внутри… я зашла дальше. Сняла печать с его сердца. Показала ему, кем он был. Он увидел всё. Себя. Меня. Рин. Тебя. Наруто… Конан опустила плечи, осунулась печально словно траур имел вес. Давил на плечи. — А потом… воскресил меня. Риннэ Тенсей. Какаши опустил голову. Всё становилось на свои места. Если верить этой женщине, Обито угодил во власть самого Мадары и стал его оружием… Он поймал себя на том, что отчаянно хочет оправдать Обито — вместо того, чтобы принять правду и попытаться простить. Следующий вопрос касался уже Конан. Если подумать, она предотвратила страшное. Обито объявил войну пяти великим странам, Альянс шиноби уже начинал формироваться. А план, который он озвучил от имени Мадары, оказался не кошмарным бредом, а настоящей целью, к которой он методично шёл годами. Но она остановила его.       Как? — Почему он сделал это для тебя? Она не ответила. Даже не шелохнулась. Только отвела взгляд. Медленно, едва заметно. Её ладонь инстинктивно коснулась живота. И в этом было всё. Он понял. — Почему ты рассказала это мне? — Не знаю, как объяснить это правильно. И нет… дело не в прощении. — Конан взглянула на Обито, так словно искала в его чертах ответ. — Я сделала это и для тебя, и для него… и, наверное, для себя тоже. Для Наруто — потому что он всё ещё верит, что даже самые сломленные способны измениться. Для Обито — потому что он заслуживает, чтобы кто-то знал, кем он стал в самом конце. А для тебя… потому что ты знал его прежде всех. Если не ты, то никто. Мне казалось, я обязана это сделать… Он поднялся и посмотрел на Конан с тихим изумлением. Она стояла перед ним, вытянув руки вперёд, с открытыми запястьями. Готовая принять любое решение. — Я знаю: вам приказано арестовать меня. Я готова пойти добровольно. Какаши задумчиво почесал затылок и опустил повязку на Шаринган. Через меня он будто всё ещё смотрит на тебя. И, может быть, хотел бы… чтобы я снова последовал его словам. — В мире шиноби те, кто нарушают приказы, — мусор. Но те, кто предают друзей, — хуже мусора. Он замолчал ненадолго. В его глазах не было прощения. Только понимание. — Обито сказал мне это много лет назад. Потом эти слова я передал Наруто. А Наруто донёс их до вас с Нагато. И теперь… они вернулись. Через тебя. Ты остановила его. Спасибо. Какаши отвёл взгляд к усыпальнице. — Я не хочу, чтобы свет, который он однажды зажёг, исчез. Теперь его несёшь ты. Он повернулся к выходу. Голос его стал чуть легче, но не теплее. А тон — почти официальным. — Думаю, вы нужны своей деревне. И сомневаюсь, что вообще имею право арестовывать вас здесь, на вашей земле. У самого выхода он остановился. — Разве что вы сами захотите пойти со мной в Коноху… Но, думаю, у вас здесь ещё слишком много незавершённого. Он сделал ещё несколько шагов и снова замер, не оборачиваясь. — Спасибо, Конан. Теперь я знаю. И этого… достаточно. — Какаши. — Да? — Обито больше не угрожает миру. Но я хочу обратить ваше внимание на то, что он пускал меня в свои воспоминания. Угроза не миновала. Зецу, являющийся волей Учихи Мадары, не остановится на этом. Она чуть помедлила, прежде чем добавить: — И ещё… в верхах власти Конохи есть человек по имени Шимура Данзо. Понимаю, это может прозвучать нелепо, но он вовсе вам не союзник. Во многом именно из-за него Нагато стал тем, кем стал. — Данзо мёртв. Саске Учиха убил его, — ответил Какаши и тут же устало выдохнул: — И сам после этого стал проблемой для всех нас. — Учиха Саске… значит, — едва слышно прошептала Конан, вспомнив слова Обито о чёрном клинке, который однажды рассечёт Коноху. — Что до будущих угроз… Риннэган. Слишком соблазнительная сила. От этих глаз лучше избавиться. — Я понимаю. — Конан кивнула и после короткой паузы продолжила: — Уничтожить их я не смогла. Но готова передать их вам — как знак доброй воли и раскаяния. В руках Конохи они будут безопаснее для мира. Слегка замешкав продолжила: — Взамен я лишь прошу рассмотреть возможность союза между Конохой и Амегакуре. Какаши внимательно смотрел на неё, молча взвешивая сказанное. — Я сделаю всё, что смогу. — Его взгляд чуть сузился. — Пятая Хокаге — Цунаде. А Джирайя был для неё очень дорог. Лицо Конан омрачилось. Она отвела глаза, и в этом движении было столько сожаления, что слова почти теряли смысл. — Я понимаю… Если бы только могла всё исправить, я бы сделала это даже ценой собственной жизни. — Наруто был прав на ваш счёт, Конан-сан, — голос Какаши заметно смягчился. — Я уверен, Пятая вам поможет. Конан лишь молча кивнула. Какаши коротко попрощался и направился к выходу. А она осталась за его спиной — одна, в полумраке подземного зала. С душой, ставшей чуть легче. И с памятью, которая больше не принадлежала только ей одной.

***

      Тонкие, изящные пальцы с ногтями, выкрашенными лиловым лаком, небрежно бросили на стол бело-синюю шляпу с символом «Мизу». — Ао, Чоджиро, оставьте нас. Вы свободны, — распорядилась очаровательная женщина с длинными каштановыми волосами, слегка повернув голову, но не сводя с собеседницы заинтригованного изумрудного взгляда. Конан закусила губу, всеми силами стараясь удержать на месте собственный тяжёлый янтарный взгляд. Это давалось нелегко. Вина прошлого не позволяла ей смотреть на Пятую Мизукаге с привычной холодностью.       Что ж. Когда-нибудь это всё равно должно было случиться. Мэй Теруми. Ставшая взрослее. Красивее. Харизматичнее. Но взгляд — тот же. Из прошлого. Глаза не стареют. Весть пришла внезапно. Конан ещё не успела оправиться после разговора с Какаши Хатакэ, как из Киригакуре прибыло сообщение: «Завтра Мизукаге явится с делегацией говорить с главой страны Дождя. Не для протокола». И вот это завтра наступило. Конан приняла её в своих покоях. Спустя несколько мгновений она перестала ощущать чакру телохранителей правительницы Скрытого Тумана — значит, те без колебаний исполнили приказ своей госпожи. Разговор предстоял тет-а-тет. Конан много думала о цели этого визита. Официально речь шла об аудите связей, которые ещё Обито выстроил между их деревнями. Но главный вопрос был в другом: знает ли Мэй всё до конца — или лишь часть. Сжав пальцы, Конан быстро отсекла все бесполезные варианты и всё же решила поставить на честность и раскаяние. Так же, как недавно с Какаши. Вина существовала. Она была признана. А лжи — даже во благо — в её жизни больше не осталось. Из этого спутанного хода мыслей её вырвал голос Мэй — приветливый, сексуально-сладкий, словно та не говорила, а играла с ней: — Конан-сан. Прошу прощения за неудобство. И за столь резкий визит. Она говорила мягко, почти ласково, но изумрудные глаза по-прежнему впивались в Конан с жадным, почти хищным любопытством. — Всё в порядке, госпожа Мизукаге. Надеюсь, дождь не слишком омрачил ваше путешествие сюда, — вежливо отозвалась Конан. — Я с готовностью вас выслушаю… Мэй моргнула, задумчиво прикусила губу, а затем вновь расплылась в улыбке. — Первое, что я хочу сделать, — перейти на ты. Терпеть не могу эту чёртову манерность. — И потом… я знаю, кто ты такая, Конан. И что ты делала. Теперь взгляд её изумрудных глаз стал внимательнее. Жёстче. Оценивающе. У Конан от этой почти нарочито грубой смены тона перехватило дыхание. Но маску безмятежности она удержала. Нерушимую, привычную. Мэй приблизилась медленно, плавно, почти вплотную. Они были одного роста, и теперь Мизукаге с жадным, почти неприличным любопытством всматривалась в её лицо. Закусила губу, чуть смазав вишнёвую помаду, наклонила голову в другую сторону — словно рассматривала её под новым углом. — Я тебя поняла, Мэй, — наконец нарушила молчание Конан. — Ты ведь пришла не торговые связи обсуждать… Тогда что тебе нужно? И почему именно сейчас? — К чёрту торговые договоры, — отмахнулась Мизукаге с той твёрдостью, которая, должно быть, давно стала её второй кожей. И продолжила так, будто предыдущая тема вообще не стоила внимания. Она прикрыла глаза и почти театрально втянула воздух. — Ты ведь не меняешь парфюм, правда? Забавно… Я совсем тебя не знаю. Но помню твои глаза — цвета тёплой карамели. Твои невероятные синие волосы. Ту милую розу… Она чуть улыбнулась, и в этой улыбке было что-то опасно нежное. — Я помню вкус твоих губ. А когда закрываю глаза, вижу тебя — прижатую к колонне моими руками. И этот твой запах… Ты очень красивая женщина, Конан. Конан всё-таки отвела взгляд и тяжело сглотнула. Та ночь вспыхнула в памяти слишком ясно. До болезненной отчётливости. Ночь, которую сама Мэй помнила лишь обрывками — сквозь чужую волю. Сквозь волю Обито. Но в следующую секунду Конан всё же вздрогнула, потому что прохладные пальцы Мэй подхватили её за подбородок и мягко, но властно вернули лицо обратно. И взгляд — тоже. — Нет-нет, — почти ехидно усмехнулась Мэй. — Смотри мне в глаза. Пожалуйста. — Ты ищешь мести? — выдохнула Конан, мягко освободив подбородок из её ослабевших пальцев и не отводя взгляда от ярко-зелёных глаз. Улыбка медленно сошла с лица Мэй Теруми, оставив после себя мрачное, но не злое — скорее усталое и печальное — выражение. И Конан вдруг поймала себя на страшной мысли: её гнев она, наверное, вынесла бы легче, чем эту боль. — Ты знаешь, что вы сделали со мной? — прозвучал поникший голос Мизукаге. — Ты знаешь, что он делал со мной? Мэй наконец отвела взгляд и посмотрела на собственные ладони. Конан тоже опустила глаза. Потому что знала. Не в подробностях — нет. Но достаточно ясно, чтобы не прятаться за незнание. Она тоже была жертвой Обито. Но сравнивать свою участь с участью этой женщины казалось почти кощунством. — А я вот не знаю, — тихо сказала Мэй, так и не дождавшись ответа. — То есть знаю… но не помню. Парадоксально, правда? Словно это дурной сон наяву… Конан невольно сцепила пальцы, не находя слов для этой сломленной женщины. Для этой сильной женщины. Достаточно сильной, чтобы после всего пережитого взвалить на свои плечи Киригакуре. — Мне очень жаль. Правда. — Голос Конан прозвучал мягко, но твёрдо. Она вложила в него всё, на что была способна: искренность, вину, сострадание. — Я понимаю, что сравнение здесь нелепо, но все мы были фигурами в его партии. Я тоже. И если ты хочешь мести… я не стану тебе сопротивляться. Мэй подняла на неё взгляд — чуть растерянный, почти сбитый с ритма. — Надо же. Какая саморефлексия, — съехидничала Мизукаге, но глаза её по-прежнему блестели болью. — Если тебе от этого станет легче… его больше нет. Я убила его… Мэй посмотрела исподлобья — так смотрят на человека, которому не верят, но терпеливо ждут, когда он сам запутается в собственной лжи. — Да? Или, может быть, ты вернула его к свету ценой собственной жизни, а потом была воскрешена им же? — она скептически вскинула бровь. — Любовь — удивительная штука. На этот раз маска безмятежности, которую Конан удерживала с таким упорством, всё-таки дала трещину. Она широко раскрыла глаза, пытаясь в судорожном молчании понять, откуда Мэй знает эти подробности. Пальцы нервно перебирали застёжки свободного домашнего хаори. По огромному панорамному стеклу яростно барабанил ливень. Молния на мгновение залила комнату белым светом. Несколько секунд спустя грянул чудовищный раскат грома. Конан даже не вздрогнула. А вот взгляд Мэй едва заметно дрогнул. — Могу я предложить тебе чай? Мэй молча кивнула, скользнув взглядом по камину. — Откуда у тебя эти детали? — спросила Конан спокойно, почти небрежно, будто между прочим. В воздухе вскоре смешались жасмин и бергамот. Конан опустилась за стол, поставив чашки для Мэй и для себя. Гостья села напротив, закинув ногу на ногу, и задумчиво потянула горячий чай. — Знаешь, почему Амегакуре всё ещё существует? — спросила Теруми, даже не пытаясь оставить Конан пространство для ответа. — Есть несколько причин, по которым я до сих пор не сравняла этот гадюшник Акацуки с землёй… Конан никак не отреагировала на грубость. Лишь прикрыла глаза и сделала медленный глоток чая. — Какаши рассказал мне твою историю. О том, как ты остановила… Мадару. И какую цену за это заплатила. Она чуть повела плечом. — Ты, возможно, и сорвала войну, которую он уже почти успел развязать. Хотя, если уж на то пошло, были и последствия посветлее: страны наконец сплотились. Но речь сейчас не об этом. — О предотвращённой войне говорить пока рано, — тихо ответила Конан. — Почему Какаши рассказал это? Почему именно тебе? На губах Мэй скользнула лёгкая тень улыбки. — О-о-о… Новоиспечённый Шестой Хокаге решил проявить рыцарство. Видимо, взял на себя ответственность подлатать мою душу после всего, через что мне пришлось пройти в плену у… как выяснилось, его лучшего друга. — Она легко постучала пальцем по кольцу на безымянном пальце. Конан едва заметно замялась. — О… Поздравляю. — Спасибо. Конан прищурилась. — Ты сказала… Шестой Хокаге? Мэй кивнула, и медный локон скользнул ей на глаз. — Цунаде после выхода из комы решила отказаться от полномочий. Не выдержала этого груза ответственности… — глаза Мэй хищно сузились. — После вашего с Пэйном нападения на Коноху. Конан снова опустила взгляд. Мэй тяжело выдохнула и выставила ладони в почти примиряющем жесте. — Ладно. Ладно. Она просто сама захотела занять место среди старейшин Конохи и поддерживать деревню уже оттуда. Это был её выбор. Конан едва заметно кивнула, вглядываясь в тёмную глубину чая, где дрожали отблески камина. Выдержав паузу, Мэй продолжила уже серьёзнее: — Какаши понимал, насколько всё это связано и насколько для меня это личное. Он открыл мне все карты и попросил проявить благоразумие. Сказал, что Амегакуре теперь под протекцией Конохи. Она чуть наклонила чашку в пальцах. — Можешь считать, что это официально. Конан молчала, всё так же глядя в чай. И тогда Мэй заговорила тише, спокойнее: — Его мнение много для меня значит. И раз он ручается за тебя… я тоже дам тебе шанс. Конан подняла на неё глаза. Мэй отпила чай. И в этот миг её образ будто действительно смягчился. Словно она наконец признала: Конан больше не опасна. Словно увидела в ней не только вину, но и женщину, вынесшую слишком много боли. — Вторая причина, по которой я здесь, — Тиа. У Конан всё оборвалось внутри. Мэй сразу уловила эту перемену в её лице и мгновенно помрачнела. Конан отвела взгляд к окну. — Она ведь мертва, да? — с горькой досадой спросила Мэй. — Прости меня… Я не смогла её спасти. Хотя обещала. — Спасти от тебя самой? Или от влияния Акацуки? От чего именно? — Я знаю… она очень дорожила тобой, — выдавила Конан, вспоминая последние слова Тии. Её взгляд. Её золотистые волосы, рассыпавшиеся по коленям Конан… Мэй тоже отвернулась — к высоткам за окном. Между ними снова и снова вспыхивали молнии, а ливень, казалось, вот-вот превратит весь мир за стеклом в сплошное море. — А я знаю, что она ослушалась моего приказа… моей просьбы. Чтобы вытащить тебя… Конан вновь посмотрела на Мэй — слишком прямо, слишком открыто, уже не успев вернуть на место привычную маску. На этот раз живая, ранимая сердцевина проступила наружу сама собой. И, похоже, именно это немного смягчало Мэй, заставляя её прятать язвительность и острые коготки. — Незадолго после того, как я освободилась из-под чужого контроля, я связалась с ней. К тому моменту она уже несколько лет состояла в Акацуки. Я просила её вернуться. Но она не смогла. Потому что считала, что нужна тебе. — В голосе Мэй звучали горечь и почти бессильное отчаяние. — Если Тиа так дорожила тобой, значит, ты и правда не настолько плохой человек, каким мне было бы проще тебя видеть. Тогда мстить было бы легче… — Прости, — выдавила Конан, смыкая веки в немой скорби. — Расскажи мне всё, Конан. Без лжи. Без утайки. Без смягчения. Целиком. Я прошу тебя… И Конан услышала в её голосе боль. — Всё. Что было с Тией. Что было со мной, пока ты оставалась в Киригакуре. Всё о тебе. И о том, кто превратил мою жизнь в кромешный ад… Конан прикрыла глаза и молча кивнула. — Конечно, — мягко ответила она, затем поднялась и без лишних слов поставила на стол сакэ и стопки. Рассказ занял целую ночь. Конан казалось, что он длился вечность. Вечность, вспарывающую ещё совсем свежие раны. И всё же вместе с болью в ней росло странное, почти тихое чувство облегчения. Уважение к Мэй. Вина. Благодарность за то, что та вообще захотела услышать правду. Чем глубже Конан исповедовалась, ничего не смягчая и не оправдывая, тем легче ей становилось говорить дальше. И тем заметнее трещала ядовитая броня Мэй. Вторая бутылка мягкого сакэ сделала разговор ещё более откровенным, почти опасно чувственным для них обеих. Когда Конан дошла до последних мгновений Тии, лицо Мэй сломалось. Горькие слёзы оставили тёмные пятна на синем наряде. Конан в ответ смахнула собственные слёзы тыльной стороной ладони. — Айзен… — выдохнула Мэй. — В конце концов понял. — Почему он предал вас? — тихо спросила Конан. — Нам никогда не были ясны его мотивы. Но теперь я начинаю понимать кое-что. — Мэй медленно перевела дыхание. — Во время нашей последней встречи, ещё до Ягуры и Обито, он говорил, что чувствует над Третьим Мизукаге чужой контроль. И не желает больше служить марионетке. Только недавно, сама выйдя из-под власти Учихи, я осознала, насколько он мог быть прав. — Но кто мог контролировать Третьего? Обито физически не мог — он вышел на сцену позже, — нахмурилась Конан. — Я не знаю. — Мэй качнула головой. — Это одна из тех мрачных загадок, которые наша деревня до сих пор так и не смогла разрешить… На следующий день Конан отвела её туда, где покоилась Тия. И где лежали самые дорогие для неё люди. Мэй склонилась над Тией и долго говорила с ней, не сдерживая слёз. Забрать тело и мечи она отказалась. — Тия выбрала тебя. И погибла за это. Думаю… здесь она всё-таки обрела свой дом, — выдохнула Мэй, медленно прокручивая в пальцах шляпу Мизукаге. Конан только кивнула, едва удерживая новый порыв боли. Потом взгляд Мэй скользнул по остальным телам — и остановился на Обито. На один короткий миг в её глазах вспыхнул дикий, почти животный страх. Но ценой явного усилия она вновь взяла себя в руки. — Я не должна была обесценивать твою участь, — сказала она Конан, мягко поддев её ладонь своей. К моменту ухода Мэй дождь, казалось, всё же решил подарить им короткую передышку. Даже что-то похожее на спрятанный за тучами солнечный свет сделало мир вокруг чуть светлее. Они шли к последней черте города вечных дождей, молча, в одном ритме. Ао и Чоджиро Мэй заранее отправила далеко вперёд. И вдруг из-под тяжёлой шляпы каге раздался её буднично-деловой голос: — Киригакуре сохранит все отношения с Амегакуре. Я Мизукаге и не могу действовать на эмоциях. Аналитики всё проверили: в этом сотрудничестве действительно слишком много выгоды для обеих сторон. Было бы глупо разрушать это лишь из-за того, при каких обстоятельствах всё когда-то началось. Конан молча кивнула. У самых врат Мэй остановилась, чуть приподняла шляпу и протянула ей руку. — Я поддержу Хокаге. Похоже, впереди нас всё-таки ждёт война. Надеюсь, мы ещё сможем рассчитывать друг на друга. Конан пожала её руку. — Спасибо. Конечно, — ответила она с едва заметной улыбкой. Но Мэй руку не отпустила. Продолжала пристально вглядываться в глаза Конан. И в этом взгляде на миг мелькнул опасный отблеск. — Спасибо, Конан. За то, что не воспользовалась моим уязвимым положением тогда… у колонны. Она выдержала короткую паузу и добавила уже тише: — Я помню, что не воспользовалась. От неловкости Конан едва заметно засуетилась. Мэй уловила это и улыбнулась уже иначе — не прежней острой ухмылкой, а куда мягче. Искреннее. Она уже проходила под аркой главных врат, когда вдруг обернулась, чуть опустила лицо и спросила почти небрежно: — Этот ребёнок от него? У Конан всё сжалось внутри. Пальцы дрогнули, будто ища опору, которой не было. Она ведь думала, что широкие плащи и свободные одежды всё надёжно скрывают. Но, видимо, не от внимательного взгляда слишком чувствительной женщины. Мэй прочла её молчание безошибочно. — Это грустно, — тихо сказала она. — Но я желаю вам счастья...