Глава 5. Отчаянные желания

Книга профессора Квиррелла оказалась на удивление увлекательной — особенно та её часть, где описывались сказки и легенды о великих волшебниках, вершивших судьбы мира. Гарри буквально утопал в этих историях. Он читал о могущественной Моргане, повелевающей животными и духами, способной управлять силами природы, и хотел походить на нее. Зимними вечерами ему нравилось устраиваться у камина, слушая завывание ветра и глядя, как хлопья снега за окном укутывают Хогвартс мягким покровом. Воодушевлённый прочитанным, Гарри даже попытался заморозить воду в стакане, но лишь опрокинул его на пол. Чтение о волшебных артефактах завораживало не меньше: от одних описаний кровь стыла в жилах, а от других – пробуждалась непреодолимая жажда знаний. Гарри хорошо запомнил легенду о Копье Ассал, на которое были наложены два заклинания: ибар, заставляющее копьё безошибочно попадать в цель, и атибар, возвращающее оружие владельцу. Вдохновившись, он попробовал наложить атибар на собственный учебник, но в итоге вынужден был бежать через всю комнату, подбирая книгу в дальнем углу. Не меньше его впечатлило Зеркало Диониса, позволяющее видеть и прошлое, и будущее. Гарри не раз ловил себя на мысли о том, как бы он хотел узнать, что на самом деле случилось в ту роковую ночь, когда погибла его мама, или хотя бы увидеть, как она пела ему колыбельные перед сном. Ему казалось, что она обязательно пела. Среди упомянутых чудесных вещей были также Котёл Дагды, Эгида и загадочный Ящик Пандоры — их сила и мрачная слава дразнили воображение. Но если захватывающие описания легенд читались легко и с воодушевлением, то разбираться в пространных комментариях автора оказывалось гораздо сложнее. Именно там, в скупых и путаных пояснениях, могли скрываться те крохотные детали, что превращали древние сказки в могущественные инструменты магии. Гарри недоумевал, почему книга профессора Квиррелла считалась запретной, если в ней почти не было никаких действенных заклинаний, а те, что встречались, упрямо отказывались работать. Но, следуя наставлениям профессора, он держал книгу в тайне. Ночами, когда в спальне стихал шум, Гарри забирался под полог кровати и при свете палочки жадно читал пару страниц, рискуя наутро едва продрать глаза и, шатаясь от недосыпа, плестись на завтрак, пропуская мимо ушей колкие насмешки Драко. С приближением рождественских каникул Гарри с облегчением заметил, как Хогвартс пустеет от уезжающих учеников — ему отчаянно не хватало тишины и возможности выспаться. В Слизерине в итоге остались только он и Теодор. Разумеется, Драко не преминул уколоть их тем, что их никто не ждал дома. Гарри лишь пожал плечами: он-то прекрасно знал, что для Дурслей его отсутствие было лучшим подарком на Рождество. Но он не спрашивал у Теодора, почему тот остался в Хогвартсе. Гарри не хотел, чтобы к нему лезли с расспросами, поэтому решил не лезть и сам. Во время каникул он продолжал ходить к профессору Квирреллу, но тот всё чаще вместо уроков предлагал поиграть в шахматы, настаивая, что Гарри нужен отдых. По вечерам же опустевшая гостиная Слизерина предоставляла в их полное распоряжение два огромных кресла у камина — теперь эти “королевские” места, обычно занятые старшекурсниками, оставались свободными. Гарри и Теодор, откинувшись на мягкие спинки, строили шутливые планы, как досадить Рону Уизли, который тоже остался в Хогвартсе. Они даже подумывали, как бы кстати им пришлось Кольцо Гига, позволяющее становиться невидимым, — вот тогда бы их шалости заиграли во всей красе! Но поскольку волшебного кольца у них не было, большинство идей так и оставались несбыточными фантазиями. Когда наступило рождественское утро, Гарри, который вновь читал допоздна, не спешил вылезать из-под одеяла. Он услышал скрип кровати Теодора: тот спрыгнул на пол и принялся шелестеть подарочной бумагой. Гарри, не ожидавший от праздника ровным счётом ничего, лишь перевернулся на другой бок. Не станут же Дурсли присылать ему подарок — разве что вторую зубочистку, да и то у них не было совы, чтобы доставить этот “драгоценный” презент. Он прикрыл глаза, надеясь снова провалиться в сон. — Поттер, разве тебе не интересно, что тебе подарили? — послышался слишком звонкий голос Теодора, вперемешку с шуршанием обёртки от сладостей. — Отстань, Тео, я хочу спать, — проворчал Гарри, стараясь, чтобы слизеринец не догадался, что ему попросту некому дарить подарки. В Слизерине уже все знали, что Гарри вырос среди магглов — сохранить в Хогвартсе секрет было невозможно. Но после уроков, полученных от Драко, Гарри предпочитал не распространяться о своей жизни у Дурслей, ограничиваясь лишь презрительным описанием “отвратительных магглов”. Это вызывало у слизеринцев одобрение, и Гарри больше ничего не требовалось. — Неужели Мальчик-который-выжил настолько пресытился подарками? — язвительно хмыкнул Теодор, и Гарри снова услышал шелест разворачиваемой бумаги. — У меня нет подарков, — буркнул Гарри, надеясь, что разговор оборвётся, и он сможет ещё немного подремать. — Неужели? А я вижу как минимум два свёртка у твоей кровати, — матрас кровати Теодора тихо скрипнул. — П-подарки? Для меня? — Гарри спросил менее сдержанно, чем хотелось бы. Он до жути боялся показаться жалким, ведь за всю свою жизнь ему никто ничего не дарил. Все же он вскочил слишком резко. Гарри чуть не запутался в пологе, свесился через край и уставился на два небольших свёртка на полу. Сердце отчаянно забилось: неужели они и правда его? — Нет, для домового эльфа, Поттер, — хохотнул Теодор. Он с аппетитом жевал шоколадную лягушку, листая подаренную ему книгу. — Очередной Парацельс. Берёшь? Гарри был благодарен Теодору за то, что тот не стал высмеивать его реакцию. Лишний раз упоминать, что в доме Дурслей он почти что исполнял роль домового эльфа, ему не хотелось. Наверняка именно поэтому ему не дарили новую одежду: вдруг он “освободится”? Теодор все еще протягивал ему карточку от шоколадкой лягушки. — Не собираю эти штуки, — Гарри помотал головой и медленно сел, крепко сжимая в руках первые в жизни подарки. Он лихорадочно пытался изобразить, будто в этом нет ничего особенного, но плохо понимал, насколько убедительно у него выходило. — Потому что ты зануда: всё время сидишь за своими тайными книжками, — фыркнул Теодор. Гарри украдкой покосился на него — не заметил ли тот, как он тайком читает книгу профессора Квиррелла? Но сейчас более насущным было другое: в руках Гарри лежали два завёрнутых свёртка, маня и почти обжигая нетерпением. Осторожно развернув первый, Гарри увидел большую коробку шоколадных лягушек от Гермионы. Он улыбнулся, вспомнив, что в ответ подарил ей набор для ухода за перьями — она ведь так много писала, что её перья постоянно тупились. Второй свёрток был завернут в ничем не примечательную коричневую бумагу, и Гарри долго гадал, от кого мог прийти этот подарок. Развернув свёрток, он обнаружил аккуратное серебряное кольцо — простой гладкий ободок без каких-либо украшений — и тонкую книгу с тёмной обложкой. На ней было выведено название: "Окклюменция: первые шаги к защите разума". Между страницами лежала записка: С Рождеством, Гарри! Кольцо защитит тебя от самых простых ментальных вторжений, но чтобы противостоять более серьёзным попыткам проникнуть тебе в голову, необходимо развивать навыки окклюменции. Ты примечательная фигура для волшебного мира, и многие будут не прочь узнать твои мысли, чтобы использовать, особенно те, кто имеет возможность влиять на твою жизнь. Начни практику как можно скорее. С наилучшими пожеланиями, Профессор Квиррелл Гарри несколько секунд смотрел на серебряное кольцо, скользя пальцем по его прохладной поверхности. Он не мог сказать, действительно ли чувствует исходящее от него слабое тепло, или просто так подействовали на него слова профессора. Кто же эти многие, кто желает прочесть его мысли? Какие мысли он должен скрывать? Кто может влиять на его жизнь? В голове теснились вопросы один за другим. — Эй, Поттер, пошли завтракать, — окликнул Теодор, бережно убирая обёртки от своих подарков. Гарри не заставил себя долго упрашивать — у него в животе громко заурчало. Вместе они быстро оделись и отправились в Большой зал. Там царила настоящая рождественская сказка: у входа колокольчики заливисто звенели, хлопушки то и дело взрывались, выпуская облака мерцающего конфетти, а откуда-то сверху лились праздничные песнопения хоров летучих мышей. Десятки огромных, пышно наряженных ёлок поднимались до самого потолка, увешанные волшебными огоньками и шарами, сияющими всеми оттенками зелёного и красного. За длинными столами на завтрак подавали самые разные рождественские угощения. Тут были и сочные пряники, пропитанные сиропом из имбиря и специй, и воздушные оладьи с густым яблочным соусом, и запеканка из тыквы, обильно приправленная сливками. В огромных серебряных кувшинах эльфы-домовики подносили горячий шоколад и тёплый яблочный сидр. Гарри с Теодором с удовольствием уставились на это изобилие, поспешно садясь за стол, чтобы не упустить вкусности. — Слушай, Поттер, — Теодор косился на соседний стол гриффиндорцев, за которым братья Уизли организовали соревнование по поеданию конфет. — Помнишь, Пикс рассказывал историю, как случайно покрасил кота в зеленый? — Помню… — неразборчиво пробормотал Гарри между двумя глотками горячего шоколада. — А помнишь, какое заклинание он использовал? — Теодор определенно к чему-то клонил, но Гарри был слишком занят пряником. — Помню… — Поттер! — Теодор явно пытался привлечь его внимание — он кивнул в сторону гриффиндорского стола, где Рон Уизли явно выигрывал соревнование у своих братьев. — Ты хочешь…? — Гарри приподнял брови — ведь нельзя было озвучивать тайные планы при всех. — Да, ему подойдет, — Теодор ухмыльнулся. Гарри медленно откусил пряник, задумавшись. Его взгляд скользнул по гриффиндорскому столу, где Рон Уизли, раздув щеки, жевал очередную конфету, явно наслаждаясь своей победой. Это было почти комично, но не настолько, чтобы не вызывать у Гарри раздражения. Рон не упускал случая поддеть его. Гарри всегда старался быть хорошим мальчиком, потому что у хороших мальчиков мало проблем. Но профессор Квиррел говорил, что страх и уважение — это два пути к влиянию и власти. Гарри не хотел, чтобы его боялись. Но гриффиндорцы никогда не будут его уважать, просто потому что он слизеринец и так было заведено. Теодор терпеливо дожидался. Гарри облизнул губы и отставил кружку с горячим шоколадом. Может, пришло время что-то изменить. Он не хотел быть злобным или жестоким, но кто сказал, что дать отпор — это плохо? Он просто покажет, что может постоять за себя. И… это могло просто быть весело. Гарри потянулся за палочкой, припоминая заклинание Пикса. Он сделал взмах — и остатки пряника на его тарелке окрасились в зеленый. Теодор улыбнулся — он явно принял это за согласие. — После завтрака, — слизеринец довольно ухмылялся. До окончания завтрака Гарри тревожился так, будто ему грозил экзамен по окончанию учебного года. Гермиона не одобряла поведение Рона, и всегда говорила, что Гарри ведет себя правильно. Что если она перестанет с ним дружить? Вот только Гермиона уехала на каникулы домой, и вряд ли узнает о том, что они собирались сделать. Стоило ему представить, как Рон вскрикнет от неожиданности, а потом обернётся, разъярённый и униженный, как улыбка расползалась по его лицу. Перед тем как они вышли из-за стола, Гарри сделал глубокий вдох и несколько раз сжал кулаки. Они с Теодором тихонько вышмыгнули из Большого зала и спрятались за ближайшей колонной в коридоре. Его наполняло радостное волнение — плечом к плечу они ожидали в своей засаде, пока Рон выйдет из Большого Зала. Они слышали, что гриффиндорцу надо было забежать в класс самоподготовки, поэтому думали, что тот будет один. Их ожидания оправдались. Стоило рыжеволосой макушке появиться из-за угла, как Теодор подмигнул Гарри, и оба почти синхронно выпалили заклинание. В следующее мгновение волосы Рона — на голове, на руках, даже брови — стали насыщенно-зелёными, словно хвоя елки. — Уизли, ты теперь лучшее украшение праздника! — хохотнул Теодор, а Рон начал буквально дымиться от злости, потрясенно рассматривая свои руки. — Я… я вас прокляну! — прорычал гриффиндорец, хватаясь за волшебную палочку. Гарри не успел подумать о том, что же он сейчас чувствовал. Они с Теодором встретились взглядами, разразились смехом и бросились наутёк в разные стороны. — Разделяемся! — крикнул Гарри, скользя по мраморному полу. Рон растерялся на секунду, но всё же рванул вслед за Гарри, который мчался вверх по ближайшей лестнице, перепрыгивая через пару ступенек. Когда он наконец оглянулся, рыжая — точнее, уже зелёная — шевелюра всё ещё маячила позади. Гарри свернул в очередной коридор, поднялся на третий этаж и вдруг понял, что оказался слишком близко к запретному коридору. Сердце билось так сильно, что казалось, его услышит и Рон, и все призраки Хогвартса. Однако Гарри чувствовал скорее радостный азарт, чем сожаление, хотя заметил, как исказилось лицо гриффиндорца, когда тот понял, что именно Гарри был одним из его обидчиков. Но Рон и сам постоянно задевал его — какое право он имел чувствовать себя преданным! За углом оказалась приоткрытая дверь — не долго думая, Гарри юркнул внутрь, прикрыв её за собой. Сквозь щель он разглядел, как взбешённый Рон промчался мимо, не заметив его укрытия. В коридоре снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь далёкими звуками рождественской суматохи из Большого зала. Гарри осторожно обвёл глазами комнату, больше напоминавшую склад старых школьных принадлежностей: в углу громоздились парты, рядом валялась опрокинутая корзина для бумаг. Но в дальнем конце помещения, совсем неуместно и чужеродно, высилось большое зеркало в богато украшенной золотой раме, прорисованной затейливым орнаментом. Оно притягивало взгляд. Сердце Гарри забилось сильнее: ему вдруг стало любопытно и тревожно одновременно. Он неторопливо подошёл к зеркалу и заглянул в него. Гарри застыл. Он резко обернулся, однако позади него была лишь пустая комната. Гарри вновь посмотрел в зеркало, а по спине пробежали мурашки — рядом с его растерянным отражением стояла молодая женщина с рыжими волосами и зелёными глазами. Она улыбалась и махала ему рукой, а на глазах у неё поблёскивали слёзы. Гарри медленно поднял руку и коснулся воздуха за спиной — там никого не было, лишь тонкие лучи света скользили по пыльному полу. Но женщина в зеркале не исчезала, продолжая улыбаться сквозь слёзы. — Мама? — невольно прошептал Гарри. Его голос едва прорезал тяжёлую тишину. Женщина кивнула и приложила ладонь к стеклу, словно пытаясь добраться до Гарри сквозь тонкую грань между мирами. Он коснулся ее пальцев, но почувствовал лишь холод стекла. Ему казалось, что у мамы должны быть теплые и нежные руки, и ему стало так больно, что он не мог это почувствовать. Гарри обошел зеркало, словно надеялся, что мама стояла за ним, но там было пусто. Что же это такое? Может, его мама все-таки была жива? Но тогда где же она была? Женщина смотрела на него ласково, но очень грустно. Гарри не знал, как долго простоял, глядя в такие же зелёные, как у него, глаза. Время растаяло. Он просто не мог отвести взгляд от своего самого заветного, но до боли недоступного видения. Когда Гарри наконец опомнился, в окнах уже сгущались сумерки. Пропущенный обед напомнил о себе урчащим желудком, но сейчас Гарри волновало другое. Он сломя голову помчался в подземелья, где располагалась гостиная Слизерина. Там, у потрескивающего камина, он нашёл Теодора. — Поттер, ты что, с ума сошёл? Тебя не было на обеде, а скоро уже рождественский пир, — недовольно пробормотал слизеринец. — Я должен тебе кое-что показать! — выпалил Гарри, хватая Теодора за рукав и увлекая за собой. — Я никуда не пойду! — вяло сопротивлялся Теодор, отдёргивая руку. — Тебе, случайно, в библиотеке книга на голову не упала? — Не задавай вопросов, просто поверь мне, это важно! — Гарри стоял на своем, а его пальцы крепко сжимались на рукаве чужой мантии. Теодор еще сомневался какое-то время, но потом все же пошел за ним. Шаг Гарри становился все быстрее и быстрее, и вот они уже бежали по темным коридорам, освещаемым дрожащими язычками факелов. Теодор ворчал про сумасшедшие идеи Поттера, но не отставал, заражаясь его нетерпением. Вскоре они достигли покинутого класса, в котором Гарри не так давно провёл неизвестно сколько часов. Гарри толкнул дверь, проскользнул внутрь и знаком подозвал Теодора. Тому ничего не оставалось, кроме как последовать за ним в сумеречную тишину заброшенной комнаты. — Смотри, там… там моя мама, — охваченный волнением, Гарри кивнул на зеркало. Ссутулившись, словно боясь спугнуть неведомое видение, Теодор сделал несколько шагов вперёд. Его взгляд скользнул по золотой раме, а Гарри затаил дыхание. Ему так хотелось, чтобы кто-то еще увидел его заветное видение, чтобы кто-то сказал, что это не сумасшествие, и мама действительно была там. Может, Теодор даже знает, как вытащить ее из зеркала! — Ну что, видишь? — Гарри порывисто схватил Теодора за рукав. — Нет, — слизеринец медлил. Он вглядывался в сияющую гладь, пока не продолжил очень тихо: — Я вижу свою маму. Гарри изумлённо уставился на Теодора. Как это могло быть? Он с жаром ткнул пальцем туда, где только что мелькнул силуэт рыжеволосой женщины. Вот же она была рядом с ним! — Вот же она! Теодор молчал и смотрел на отражение. Его взгляд показался Гарри очень странным и грустным. — Это моя мама. Она… умерла от драконьей оспы, — Теодор качнул головой. Гарри судорожно провёл рукой по окантовке зеркала, пытаясь нащупать что-нибудь вроде скрытой защёлки или проёма. Холодная поверхность отражала его собственное напряжённое лицо, а за его спиной — фигуру женщины, которую он знал лишь по фотографиям. — Может, это дверь? Может, ее можно открыть? — Гарри отчаянно озирался по сторонам, словно пытаясь найти какую-то подсказку. — Здесь нет ручки… но ведь должно быть что-то. — Мы… мы не должны сюда возвращаться, — Теодор внезапно резко мотнул головой. — Я не знаю, что это за зеркало, но… мы не должны. Они умерли. Их не вернуть. Это… пустое. Гарри резко обернулся к слизеринцу. Как он мог так говорить? У Теодора была мама, он видел её улыбку, слышал её голос, чувствовал тепло её рук. Гарри же не знал ничего из этого. Разве Теодор мог понять его боль, отчаяние и это жгучее желание хотя бы на мгновение почувствовать, что мама всё ещё где-то рядом? У Гарри в горле встал ком, и он едва сдерживал обиду, подступавшую к глазам. Он ничего не ответил. Может, это и были лишь пустые иллюзии, но как же приятно ими было обманываться. — Идем, Гарри, — Теодор потянул его к выходу. — Иначе мне придется рассказать профессору Снейпу. Гарри ощутил горькую волну разочарования. Ещё утром он с радостью думал, что у них с Теодором отличный тандем — они вместе провернули всю эту авантюру с Роном. А теперь слизеринец, который пару часов назад поддерживал его, вдруг оказался чужим, непонимающим и даже угрожал рассказать всё Снейпу. Гарри почувствовал себя преданным и одиноким в один миг. В Большом зале царило торжество веселья и красок. Рождественский пир обещал стать незабываемым: длинные столы буквально ломились от сочных жареных индюшек, запечённого и отварного картофеля, зелёного горошка и множеств соусов — от густой, наваристой подливки до ярко-красной клюквенной. По всему залу то и дело взрывались хлопушки, выбрасывая в воздух облака синего дыма, а вслед за ними — маленькие коробочки с сюрпризами. Всё вокруг гремело и сияло: колокольчики звенели под сводами, а студенты, оставшиеся в школе на каникулы, радостно кричали и смеялись. За столом Гриффиндора уныло сидел по-прежнему зелёный Рон, а близнецы Уизли периодически напихивая под него разноцветные подарки, словно он был ни чем иным, как рождественской ёлкой. За учительским столом царила своя атмосфера: Дамблдор, украшенный смешной шляпой, обвитой гирляндой из живых цветов, заливисто смеялся над шутками крошечного профессора Флитвика. Хагрид, покачивая громадной кружкой, о чём-то беседовал с профессор МакГонагалл, время от времени с добродушным смехом наклоняясь к ней. Снейп же, напротив, выглядел так, словно вся эта шумная вакханалия его только раздражала. Гарри, в отличие от окружающих, казался отрешённым. Он сидел за слизеринским столом и машинально перекладывал на тарелке кусочки индейки, время от времени обмакивая их в клюквенный соус. Смех, хлопушки, вспышки синего дыма — всё это словно сливалось для него в приглушённый гул. Гарри непрестанно вспоминал рыжеволосую женщину в зеркале, её зелёные глаза и тихую улыбку, сквозь которую просвечивали слёзы. В горле неприятно першило, а сердце тревожно ёкало при мысли о том, что его мама где-то рядом и в то же время бесконечно далеко. — Эй, Поттер… — сидевший поблизости Теодор время от времени бросал на Гарри странные взгляды. Гарри не хотел ни с кем разговаривать, особенно с Теодором. О чём вообще они могли говорить? Он не мог так просто отвлечься от мыслей о заброшенной комнате, и вкус блюд, общий шум и веселье вокруг словно перестали для него существовать. — Можем подарить Уизли елочный шар, — Теодор явно пытался разрядить обстановку, но Гарри не хотел ценить его усилия. Он хотел просто вернуться в гостиную. Ночь прошла беспокойно: Гарри ворочался с боку на бок, но так и не смог уснуть. Он постоянно думал о таинственном зеркале. Ему надо было разгадать его загадку! Может, в библиотеке он сможет найти информацию об этом странном артефакте. Едва занялась слабая утренняя заря, он быстро оделся и, стараясь не разбудить Теодора, неслышно выскользнул из подземелий. В замке царила тишина — похоже, большинство учеников ещё отсыпались после вчерашнего пира. Гарри, словно во сне, на цыпочках прошёл через коридоры и встал перед массивной дверью, ведущей в заброшенный класс. Толкнув скрипучую створку, он вошёл и застыл: зеркало высилось на прежнем месте, торжественное и манящее. Он медленно двинулся к нему, ничего не замечая вокруг. — Итак, ты снова здесь, Гарри, — Гарри похолодел и стремительно обернулся. На одной из старых парт, у дальней стены, сидел Альбус Дамблдор. Гарри даже не заметил его присутствия. — Я... я не видел вас, сэр, — внутри все сжалось от ощущения тревоги. — Иногда наши самые заветные желания застят нам глаза, Гарри, и мы перестаём замечать всё, что не вписывается в их очертания, — Дамблдор чуть улыбнулся. Тревога тут же улетучилась. Дамблдор улыбался, и, судя по всему, вовсе на него не сердился. Директор сделал несколько шагов и остановился рядом. Гарри чувствовал себя маленьким и слабым, потому что от директора исходило ощущение спокойной, но великой силы. — Итак, ты, как и сотни других до тебя, наткнулся на самый настоящий источник наслаждения, скрытый в зеркале Еиналеж, — голос Дамблдора звучал негромко, но проникновенно. — Я… я не знал, что оно так называется, сэр, — Гарри моргнул несколько раз, пытаясь унять волнение. — Но я надеюсь, что ты уже догадываешься, что показывает это зеркало? — директор не смотрел на него. — Оно… — Гарри запнулся, осторожно подбирая слова. — Оно показывает умерших? — Не совсем, — ответил Дамблдор мягко, но в его глазах промелькнуло что-то грустное. — Я попробую натолкнуть тебя на правильную мысль. Представь себе: самый счастливый человек на свете, подойдя к зеркалу Еиналеж, увидит в нём лишь своё собственное отражение, точь-в-точь таким, каково оно на самом деле. Для него это будет просто зеркало. Ты меня понимаешь? Гарри нахмурился и задумался на какое-то время. — Значит, оно показывает то, что мы хотим… то, чего мы жаждем всей душой, — медленно произнёс он. — Всё, о чём только можем мечтать? Дамблдор кивнул и внимательно посмотрел на Гарри, который неотрывно смотрел на такое доброе лицо своей матери. — И да, и нет. Оно являет нам наши глубинные, сокровеннейшие, самые отчаянные желания. Ты, мальчик, который не знал своей матери, увидел её рядом… — в голосе директора не было упрека. Гарри с запоздалым пронзительным чувством осознал, что Теодор тоже увидел там свою маму. Значит он желал увидеть ее больше всего! Он очень пожалел, что разозлился на него вчера. — Многие люди, стоя перед зеркалом Еиналеж, ломали свою жизнь, — Дамблдор продолжил, когда вернул свое внимание отражению. — Одни — потому что были слишком заворожены увиденным, теряли связь с реальностью и могли часами, а то и днями напролёт не отводить взгляда. Другие — потому что безумели от неуверенности: сбудется ли то, что они здесь узрели? Гарантирует ли зеркало будущее, или всего лишь показывает его призрачную возможность? Гарри замолчал, переваривая сказанное. Мысль о том, что его самое сокровенное желание так и останется неосуществимой иллюзией, холодом прошлась по сердцу. Он поднял глаза на Дамблдора. — А… а можно ли… воскресить мёртвых? — произнес он едва слышно. Вопрос повис в воздухе, и Гарри вдруг почувствовал, как напряжённо замолчало само время, будто боясь нарушить эту хрупкую тишину. Дамблдор печально вздохнул. — Нет, Гарри, никакая магия, какой бы могущественной она ни была, не в состоянии вернуть умерших, — произнёс директор с глубокой грустью в голосе. — Мир волшебства, конечно же, способен на многое: он подчиняет себе время, разрывает границы пространства, творит поразительные вещи. Но порог между жизнью и смертью никто не переступал. И никто не переступит. — Даже тёмная магия? — вырвалось у Гарри. Дамблдор на миг задержал на нём взгляд. Но у Гарри было так много переживаний, что он не успел пожалеть о том, что сорвалось с его языка. — Особенно тёмная, — тихо и очень серьёзно ответил директор. — Тёмная магия, Гарри, искажает душу того, кто ею пользуется. Она способна разрушать, отнимать и калечить, но не создавать ничего поистине чистого и прекрасного. Пытаться воскресить близкого человека — путь в бездну отчаяния и самообмана, который не ведёт ни к чему, кроме ещё большей боли. Гарри вдруг ощутил, как в нём вспыхнула безумная мысль: если бы существовал способ вернуть маму, он не задумываясь отдал бы за это душу. На миг он поднял взгляд и встретился с голубыми глазами Дамблдора. Ему показалось, что директор что-то понял без слов. — Будь осторожен со своими самыми отчаянными желаниями, Гарри, — тихо проговорил Дамблдор. В его голосе звучали и мягкая печаль, и суровая решимость. — Иногда они увлекают человека в такие глубины, из которых уже невозможно выбраться. Гарри на мгновение застыл. Ему показалось, что мелькнувшая в его голове мысль не осталась незамеченной. Но разве кто-то мог знать, о чем он думал? В ту же секунду Гарри вспомнил слова из записки профессора Квиррелла, что многие захотят залезть в его голову. Неужели директор только что сделал это? Гарри очень пожалел, что перед сном снял подаренное ему кольцо. Директор смотрел на него пристально. Его взгляд, такой спокойный и теплый, сейчас пугал. — Сэр, — Гарри все же решился на вопрос — это было слишком важно, чтобы не спросить. — Разве… разве так уж важно, каким способом добиваться своей цели? Директор ответил не сразу. Он мягко улыбнулся и скользнул взглядом по золотой раме зеркала Еиналеж. — Гарри, — Дамблдор вновь смотрел на него, а Гарри не понимал, куда стоит смотреть ему. Он все же перевел взгляд на маму. — Любые цели, даже самые благородные, теряют свой истинный смысл, если мы идём к ним путём обмана, жестокости или тёмной магии. Гарри нахмурился, всё ещё не в силах избавиться от мысли о том, какую цену он был бы готов заплатить, лишь бы вернуть маму. — Но… если в конце всё равно получается хорошо… Разве это не главное? — Нет, мой мальчик, зло не становится добром только потому, что ты воображаешь себе правильный итог, — Дамблдор тяжело вздохнул, словно взвешивая каждое слово. — Каждая тёмная уловка, каждый шаг, сделанный против совести, искажает нашу душу. В итоге ты можешь потерять гораздо больше, чем надеялся обрести. Помни, Гарри, иногда поступки, сделанные ради самой возвышенной цели, могут разрушить нас изнутри, если выбраны неверные средства. Дамблдор вновь смотрел на Гарри долгим и пронзительным взглядом, а Гарри не отрывался от зеленых глаз матери в отражении. — Твоя мать, Лили, совершила великую магию любви, защищая тебя той ночью, — негромко продолжил директор. — Это чистейшая и светлая магия, сильнее любого проклятия. В её жертве заключалась поистине созидательная сила: она не только отняла у Волдеморта его мощь, обратив её против него самого, но и даровала тебе шанс продолжать дышать и расти. Темная магия на такое не способна, она лишь разрушает, сея вокруг боль и смерть. — Но… она всё равно умерла, — Гарри с трудом сглотнул ком в горле. — Я понимаю твою боль, Гарри, — отозвался Дамблдор с тихой печалью. — То, что она отдала свою жизнь, не отменяет горечи утраты. В груди больно сжалось. В голову, помимо воли, закралась предательская мысль, что лучше бы умер его отец. Гарри сразу стало стыдно, но болезненная тоска и обида казались сильнее его. Мальчик лишь крепче сжал губы, стараясь сдержать рвущиеся наружу эмоции. Почему эта мысль казалась такой ужасной? Ведь именно отец оставил его, сбежал, бросил на произвол судьбы. Мама отдала за него свою жизнь. Она умерла из-за любви и преданности — и заслуживала жить куда больше того, кто не нашёл в себе сил остаться. — Подчас кажется, что жизнь несправедлива в своём выборе, Гарри, — Дамблдор продолжал смотреть на него так пристально, что Гарри боялся, что тот видел все его постыдные мысли. — Мы не можем знать наверняка, кому из близких предначертано остаться рядом, а кого судьба уведёт от нас. Но для каждого из них жизнь отводит собственную роль, даже если мы всем сердцем чувствуем, что она… совсем не подходит. Холодок сомнения снова коснулся его сердца. Гарри был почти уверен, что директор знал, о чем он думал. Но ему все больше казалось, что его мысли справедливы. Он отдал бы все на свете, чтобы мама была жива, особенно жизнь отца, которого он никогда не знал. Просто… ему надо было научиться скрывать подобные мысли. — Завтра зеркало перенесут в другое помещение, Гарри, — в голосе директора звучала усталость. — И я прошу тебя больше не искать его. Гарри стоял в пустынном классе, глядя на блёклое отражение в зеркале, которое уже не манило его, как прежде. Это зеркало ему не нужно. Оно все равно не дает настоящее, а только иллюзию. Ему нужна была его мама, добрая и ласковая. В горле запершило. Гарри почувствовал, как в груди зреет тихая решимость. Он уже прочел половину книги профессора Квиррелла. Что если во второй половине книги был способ победить смерть? А еще… была Запретная секция библиотеки. Хоть эта мысль и казалась безумной, Гарри не мог отделаться от неистового желания сделать невозможное — ведь ради мамы он был готов на многое.