Часть 5

Очередное послание Ральф нащупал, когда уже разделся, нырнул под одеяло и принялся устраиваться поудобнее. Что-то зашуршало за подушкой, когда он уминал её — комковатую и жёсткую — под голову. На этот раз послание было упаковано в самодельный конверт. Ральф аккуратно вытащил открытку, не спеша переворачивать рассматривал изображение. Это была даже не открытка в прямом смысле слова, а перепечатка жанровых картинок позапрошлого века. У окна сидел белокурый отрок и с грустным видом смотрел на улицу, по которой статный молодец в лихо заломленном картузе вёл под ручку румяную и смеющуюся барышню. По краю картинки кудрявилась лента с какой-то надписью, и Ральф попытался её прочесть, но ничего не разобрал в этих старинных буковках, да ещё и перевитых вензельками и завитушками. Влюблённый Слово было написано от руки острым, угловатым, хорошо знакомым почерком. Ральф сел на постели. Это требовало осмысления. Что имелось ввиду? Что Ральф выглядит влюблённым в новую воспитательницу, вынуждено опекая её? То есть, смотрится полным кретином. Кому интересно то, что ему эта опека поперёк горла, так же как и трясучка Акулы над новым кадром. Или..? Ральф откинулся на подушку. Или это вопрос: а не влюблён ли он? Ну это совсем глупо, какое кому дело? Вернее, какое до этого дело Стервятнику, только он может вскрыть любую дверь в Доме. Как вариант есть ещё Слепой с удивительным умением всунуться в каждую, казалось бы самую невероятную щель. Но письма, вырезанные из журналов и газет? Это уже за пределами возможностей слепца и слишком мелко для его зама — Сфинкса. Или это претензия, а то и того хуже — признание. Ральф задумался, похлопывая открыткой себе по губам. Если сложить все факты и предпосылки. Весь этот показной аскетизм и чуть ли не монастырское братство Птиц. Эти скользкие шуточки, сказанные вполголоса и, как правило, за спиной про Ангела и Бабочку. И если вспомнить с каким лицом Стервятник докладывал ему, что стал свидетелем интимностей между Слепым и Длинной Габи. Как он это назвал? Собачьей случкой? Нет. Публичным бесстыдным соитием, вроде бы так. Как нервно комкал носовой платок, крутил из него жгуты и вязал узы, дёргал плечом, стряхивая невидимую грязь вопиющей пошлости. Ральф перекатился на край кровати, сел, включил лампу и начал одеваться. Если леших и упырей можно было оставить без внимания, но влюблённость требовала незамедлительной ответной реакции. Её нужно пресечь в зародыше, под самый корешок! Луч фонаря канул в густую плотную тьму коридора и будто утратил часть своей яркости, став каким-то рассеянным и редким. Словно кто-то выдёргивал золотые сияющие нити из светового конуса и вплетал, вшивал туда стежки тёмной материи. Как обычно, без освещения путь до Перекрёстка показался в три раза длиннее, и Ральф не натыкался в темноте на стены и припаркованные у дверей коляски только потому, что хорошо чувствовал пространство, а не благодаря фонарику. Тот скорее вводил в заблуждение, чем помогал. Засаленное продавленное сиденье дивана выпустило облачко пыли, когда Ральф сел на него. Он погасил фонарик и приготовился к длительному ожиданию. Вторник — день сбора картёжников в бильярдной. Вероятность того, что игра затянется до утра, конечно, существовала, но Ральф сомневался, что нервный Стервятник после сегодняшних происшествий выдержит такой темп. Первым мимо него прошёл Валет, насвистывая весёленький мотивчик, минут через пять по ступенькам проскакал на костылях Лорд, затем Дорогуша, протащил гирлянду, гремящую лампочками. Ральф сидел тихо, не подавая признаков жизни, и остался незамеченным. Прошло ещё минут сорок, прежде чем он услышал рваный шаг Большой Птицы. Острый, как стилет, лучик фонарика осветил его ботинки, когда он специально выставил ноги в проход. Луч замер, а потом невидимая рука поиграла светом, вымигивая непонятный сигнал. Свет скользнул Ральфу по коленям, потом, как бы невзначай, зацепил руку, отразившись в стёклышке часов, и остановился на галстучном узле.       — Давно сидите? — хриплым прокуренным голосом поинтересовался Стервятник.       — Достаточно, — весомо обронил Ральф.       — А я к себе, — сказал Стервятник и никуда не пошёл. Ральф молчал, очень хотелось курить, но сигареты остались в кабинете, а просить курево у вожака птиц — смерти подобно. Слишком высок риск непредсказуемых эффектов. Ральф чуть подвинулся на диване, и Стервятник аккуратно присел рядом на краешек.       — Поздновато для прогулок, — сказал Ральф совершенно беспомощную фразу, потому что надо было что-то сказать прежде, чем подобраться к проблеме влюблённости.       — Закат далеко позади, до восхода десять тысяч миль. В такую пору человек нуждается в друзьях.       — Воннегут? — попытался блеснуть начитанностью Ральф.       — Ммм, Брэдбери, — со вздохом поправил Стервятник. Ральф мысленно поставил себе зарубку восполнить пробелы в классике американской литературы.       — Ну вот, значит, на правах друга хочу сказать, — хорошо, что темнота скрывала покрасневшее от дурацкой неловкости лицо, но как нарочно делала деревянный голос ещё более неестественным.       — Как друг, твой друг, — Ральф заблудился в друзьях, как в трёх соснах. — Хочу сказать… ну, знаешь, в определённое время, пору. Случается, да, случается. Создаётся ощущение…       — У друзей? — с легкой, едва-едва заметной долей сарказма уточнил Стервятник, слушавший его сумбурные речи.       — Особенно у друзей, — подтвердил Ральф. Надо было переходить к сути вопроса. — Видишь ли, в самой основе дружбы заложено некоторое физиологическое притяжение и привлекательность. Это не мои слова, — Ральф тут же открестился от выдвинутого постулата, когда почувствовал, что Стервятник в темноте повернул голову и смотрит на него. — Это выводы учёных и наблюдения психологов. К чему я?       — К ощущениям.       — Да! Есть закурить? Стервятник зашуршал уликами, но Ральф сделал вид, что ничего не слышит. Вчера он как бы изъял все запрещённые предметы и вещества. Терпкий травяной дымок завился в воздухе, и Стервятник передал ему тлеющую самокрутку.       — Не вдыхайте глубоко, курите без затяжки, как сигару. Предупреждение запоздало, Ральф успел вдохнуть щекочущего лёгкие дыма, но вместо ожидаемого кашля, у него сначала закружилась голова, а потом возникло чувство, что она превратилась в воздушный шарик. Лёгкий, наполненный гелием блестящий шарик, едва-едва удерживаемый вытянувшейся в ниточку шеей.       — Продолжайте, — напомнил Стервятник, что они не просто так тут сидят.       — Да, да, сейчас, — Ральф придавил голову за макушку, чтобы её не уносило сквозняком. — Иногда кому-то из друзей может показаться, что он слишком сильно начинает вдруг симпатизировать другому другу. Количество друзей множилось с космической скоростью.       — Симпатизировать? — проскрипел Стервятник.       — Даже влюбиться, — нырнул в опасные воды затеянной беседы Ральф.       — И что потом?       — Он начинает оказывать какие-то знаки внимания, дарить подарки, даже писать письма. Анонимные, — Ральф ещё раз аккуратно пыхнул дымом и отдал самокрутку Большой Птице. Тлеющий кончик высвечивал шершавые костяшки пальцев Стервятника.       — Как правило, они начинаются с оскорблений.       — Неужели?       — Да, это как дёрнуть девчонку за косичку или дать портфелем по голове. Начальная стадия ухаживаний.       — А вы много знаете по этой теме, — непонятно чего больше в голосе Стервятника, язвительности или огорчения?       — Поживи с моё, — облегчённо рассмеялся Ральф. Его голову перестало засасывать в покрытую паутиной вентиляционную шахту, и ему больше не казалось, что он назидательно вещает голосом джина из лампы из-под потолка.       — Оскорбления, как правило, нарастают до определённого предела. Но когда пишущий понимает, что ещё немного и грань допустимого будет перейдена, он решается на признание.       — Серьёзно? — голос Стервятника упал до шепота, будто ему пережало горло спазмом. Ральф решил списать эти превращения на странные эффекты травяного курева.       — Поверь мне, — Ральф нащупал в темноте острое колено и по-дружески сжал его, добавляя значимости своим словам.       — И что же друг? Тот, который получает признание, что делает он?       — Говорит, дурак что ли?       — И никогда не случается так, что друг может ответить другу взаимностью? В вашей практике такого не случалось? Вопрос был с подвохом, с отравленной иглой, спрятанной в самое сердцевине сочного яблочка.       — Тогда это конец дружбе.       — Но тогда родится что-то новое, — возразил Стервятник. — Конец одного всегда начало другого.       — Ничего хорошего, — обрубил Ральф все эти скользкие щупальца опасной философии. — Поверь мне.       — Ах, вот как. Значит, вы знаете, — прошелестел Папаша и побарабанил ногтями по перчатке Ральфа, тот забыл убрать руку с птичьего колена. Ральф, опомнившись, вернул руку к себе, он ещё уделил немного времени на литературные примеры хорошей крепкой дружбы, которые пережила все невзгоды, разлуку и года. Стервятник задумчиво молчал, никак не реагируя на вдохновенные воспитательские речи. Ральф посчитал свою миссию выполненной и щёлкнул выключателем фонарика. Яркий луч, выстрелив в экран сломанного телевизора, отскочил обратно, ослепив, и, без всякого предупреждения, погас. Ральф безнадёжно пощелкал кнопкой, батарейки были совсем новые, и он купил их сам, а не получил из сомнительных поставок летунов.       — А твой фонарик? — спросил Ральф, не потому что опасался возвращаться в темноте, а чтобы определить по тону Стервятника произвели ли его красноречие должное впечатление.       — Работает, — Стервятник нажал на кнопку и острый луч пронзил коридор чуть ли не до двери Крыс.       — Отлично! — с преувеличенной радость возликовал Ральф, полусонный отклик Папы Птиц ему не понравился. — Вот и проводишь меня. По-дружески. Светил Стервятник из рук вон плохо, маленький кружочек света с проворностью зайчишки прыгал по плинтусам, потом бежал по стенам, запутывая следы, доставал до потолка, скользил в паутине и пыли, нырял под ноги, на доли секунды высвечивая вспученные паркетные плашки, о каждую из которых споткнулся Ральф. Стервятник же, как заговорённый, обходил все преграды. К моменту, когда они добрели до кабинета, Ральф отбил пальцы на правой ноге и едва сдерживался от ругательств.       — Спасибо, что проводил. Стервятник светил вниз, и Ральф видел целую вереницу комочков жвачек разных цветов, наклеенных в рядок на плинтусе у его двери. Интересно, кто это развлекался? Был ли это молчаливый протест одной личности или это была эстафета всех стай? Акция: «Плюнь под ноги Чёрному Ральфу».       — Мне пора, — сказал Стервятник и тем самым отвлёк Ральфа от мысли, можно ли по следам зубов на жвачках определить чьи они?       — Да, поздно уже. Иди. В свете всего ранее сказанного, на язык так и просилось слово «друг», но даже Ральф со своей носорожьей чувствительностью понимал, насколько это будет неуместно и фальшиво. Стервятник поднял руку с фонариком и потеребил серебряный ключик в ухе. Ральф терпеливо ждал, может быть, вожак Птиц что-то хочет ему сообщить, что-то важное. В рамках их негласного сотрудничества. По-дружески. Твою мать! Но Стервятник покрутил фонариком несколько восьмёрок, вывел сияющий росчерк на стене, развернулся на каблуках и похромал в сторону спален.