Часть 3

      Император восседал на троне. На почтительном расстоянии находилась фаворитка. С её приходом в зале появился тонкий запах лимона. Девушка с благоговейным трепетом осматривала просторный и величественный тронный зал, но больше её интересовал император. Фаворитка просто глаз не могла отвести от красоты молодого императора, даже зная, что неприлично так настойчиво засматриваться на человека. С самой первой мимолётной встречи, когда он, недавно вступив на престол, обходил дворец, она точно поняла: любой ценой нужно обратить его внимание на себя. К сожалению, макияж, ароматные духи и красивейшие шёлковые наряды не принесли ей успеха. Император постоянно был занят совершенствования законодательства, а когда находилась свободная минута — посещал гарем. И с каждым разом, когда внимание было уделено не ей, на душе её становилось всё горше и темнее.       — Сегодня ночью мы обошли все кучи, от которых появлялись монстры. Их оказалось восемь и были они раскиданы по всей территории внутреннего двора. И в каждой куче помимо прочего хлама были найдены вещи, на которых был символ твоей семьи — азалия. Мы нашли нефритовую печать для документов, две лакированные шкатулки, три зонтика и два веера, и на всех этих вещах был один и тот же символ — красный цветок азалии. От куч с вещами на многие чжан стоял стойкий запах цитрусовых благовоний, которые делают и распространяют на юге. Что ты на это скажешь, Минли? — допрашивал Гаоцзюнь наложницу.       Внутри неё росла неприязнь к самой себе. Какая глупость: оставить вещи, указывающие на неё. С другой стороны: теперь она на аудиенции у самого императора! Он даже обратился к ней по имени! Она видит его вживую и уже за одно только это можно простить досадную маленькую промашку. В его карих глазах, в спокойном голосе, в движениях чувствовались недовольство и обвинительные нотки.       — О, император! — кинулась Минли на колени и в поклоне прислонилась лбом к полу. — Меня подставила та коварная дама Чаовэй. У меня постоянно пропадали личные вещи, а я не понимала, почему. Она хочет обставить всё так, чтобы вы винили во всём меня. Но это неправда! — Минли, наконец, позволила поднять лицо, по которому стекали слёзы. — Я так люблю ваше величество, что никогда бы и ни за что даже не подумала наносить вред! Вы верите мне?       — Конечно, верю, — сказал он, ровным и мягким тоном, в обычной своей манере. — Станешь ли ты вредить своей конкурентке, другой наложнице?       На несколько мгновений лицо её изменилось, выражая нечто среднее между удивлением и смущением. Минли достаточно быстро взяла себя в руки.       — Обидно слышать от Вашего Величества такие подозрения. Разумеется, я никогда не опущусь до таких грязных методов борьбы. Всё, что я могу сделать — поманить вас своей красотой, надеясь, что вы обратите на меня внимание. О большем не смею и мечтать.       — Что ж, я загляну к тебе в ближайшее время. Теперь ступай к себе во дворец.       Что за гримаса была на её лице: смущение или попытка скрыть ложь? И, как только за Минли захлопнулись двери, Гаоцзюнь подал знак слугам. Знак этот в обсуждении не нуждался. Теперь его доверенные люди будут следить за каждым её действием.

***

      Тьма опускалась на город. Из домов на улицу стелился мягкий свет зажжённых свечей. Кругом неспешно прогуливались и вели негромкие беседы прохожие. Мало по малу на улицах зажигались фонари, освещая дорогу людям, возвращавшимся домой после тяжёлого дня. Среди множества людей она шла, сама не зная, куда. Из желудка раздалось отчаянное урчание. Тело постоянно болело и было в песке из-за сна на земле. Краска совсем скоро окончательно сойдёт с волос, и в ней узнают потомка рода Луань.       «Вон она где! Хватай!» — нарушил крик стражи вечернюю идиллию. Не разбирая дороги, Шоусюэ бежала. Зеваки показывали на неё пальцами. Дворцовая стража следовала по пятам. Как бы она не петляла с улицы на улицу, то поворачивая в узкие тёмные проулки, то скрываясь в толпах прохожих, стража была на опасно близком расстоянии. Поймают — убьют. Вновь забежав в проулок, она спряталась за кучей старых вещей. Упала на землю, притаилась, закрывая рот и уши, лишь бы ничем себя не выдать. Страх изъедал её изнутри, заставляя каждый раз дрожать и прятаться при виде стражи. Страх парализовал её настолько, что порой она не могла ни кричать, ни двигаться. Страх доводил её до дрожи, когда мимо проходили вооружённые штыками и мечами люди. И всё по той же причине она просыпалась со слезами на глазах. В худших своих кошмарах она видела, как кровь стекает со столов и копий, на которых покоятся беловолосые головы людей из рода Луань.       Шоусюэ открыла глаза и глубже забралась под одеяло. «Сон. Это был всего лишь плохой сон» — убеждала себя она.       — Госпожа, вы так кричали во сне. Что вас терзает?       — Призраки давно прошедшего прошлого. Не обращай внимания, со мной не случилось ничего серьёзного, — с прежним спокойствием ответила Шоусюэ.       Мрачный дворец Ёмин за многие годы стал ей домом. Здесь она провела счастливое детство под опекой предыдущей супруги-вороны. Здесь она могла не опасаться преследований и нападок за свою принадлежность к династии Луань. Это место стало её спасением и проклятием.       Зачем? Зачем она пыталась покинуть это место? Зачем привязывалась к людям? Судьба уже трижды подсылала к ней убийц. Но в детстве её по счастливому стечению обстоятельств спасла богиня Няолянь. И вот как она отвечает ей на спасение! На отданный в дар новый шанс на спокойную жизнь. Шоусюэ, словно бы специально, назло, наперекор идёт против воли богини. Именно так и выглядит вершина неблагодарности.       А может в действие пришёл не злой умысел человека, а замысел божества? Разве Няолянь важен сосуд, в котором ей находиться? Сколько ещё в этой стране девушек, способных нести роль жрицы? Сотни? Тысячи? Десятки тысяч? В любом случае, кандидатур хватит с избытком.       Нужно одуматься, пока не поздно. Здесь, в Ёмине, живя в полном уединении, она могла не опасаться за сохранность своей тайны. Люди никогда не примут её, а, напротив, будут опасаться и отторгать, завидовать и стремиться причинить боль. Нужно запереться в Ёмине вновь, забыть все свои надежды на общение, на дружбу, на любовь. Её статус обязывает отказаться от всех человеческих привязанностей. Отчего же она ропщет на устоявшиеся обычаи? Отчего противится судьбе?       В двери постучали, но она не отвечала.       — Я знаю, скорее всего ты там, внутри. Понимаю, тебе сейчас нелегко. Оставляю сладости у порога, заберёшь, когда уйду, — прозвучал голос Гаоцзюня.       Отчего-то к глазам подступали слезы, а в горле стоял ком горечи. Он был прав тогда. Следовало отсидеться здесь, в глубине дворца Ёмина. Она бы не пережила те ужасные мгновения, когда стрелы летели прямо ей в голову. Дрожь пробрала всё тело от воспоминаний.       — Госпожа, если вы не заберёте конфеты, они испортятся, — послышался за дверьми голос Цзюцзю.       Лёгкий взмах руки и двери распахнулись.       — Принести вам чаю к конфетам?       — Составишь мне компанию?       — С радостью! Это большая честь для меня.       Цзюцзю болтала о разных маленьких событиях Внутреннего дворца. Её присутствие и звучание её голоса смогло развеять тёмные печали, мучившие Шоусюэ. Тем не менее, ей было тяжело сосредоточиться на том, что рассказывала Цзюцзю, потому что плохие мысли всё равно лезли в голову, и в основном она лишь кивала головой.       «Нелегко им всем придётся, если я вернусь к прежней, затворнической жизни. Слуги привыкли к моей доброте и с другими хозяевами им придётся несладко, если только Хуанян не согласится забрать их к себе. А с Гаоцзюнем будет труднее всего. Он очень навязчивый и не отступится после нескольких отказов. Ему будет лучше, если он оставит меня в покое. Помощь мне ничего хорошего ему не принесёт».       «Снова пытаешься взвалить всю ношу на свои плечи?» — услышала она в голове ответ голосами Гаоцзюня и Хуанян. «Как же быстро я привязываюсь к людям» — подумалось ей.       Она привыкла к тому, что время от времени ей составляет компанию Гаоцзюнь. Не важно, шла ли речь о питье чая или об игре в го, главное рядом был он. Его спокойный голос, его уравновешенность вызывали доверие. Он так часто сравнивал её с кошкой, но в этом есть доля правды. Когда берёшься приручить кошку, должен доказать ей, что не несёшь угрозу и у тебя есть вкусная еда. Оба условия он исполнил.       Гаоцзюнь постоянно утверждал, что желал с ней подружиться. Но разве его жесты не переступают границы дружбы? То рукой за плечо обнимал, то крошки с уголков губ стирал, то невзначай за запястье хватал, а то и вовсе на ночь у неё оставался — и всё это дружба? Его прикосновения будоражили до мурашек по коже, до румянца на щеках, до учащения сердцебиения. Но самым жутким для Шоусюэ стало осознание того, что в глубине души она жаждала этих прикосновений.       В голове плясали мысли, подчерпнутые из книг, что если парень остаётся на ночь — это уже либо влюблённость, либо страсть, либо всё вместе. Такие мысли вгоняли Шоусюэ в краску. Порой она замечала, как тяжело было смотреть прямо на императора, как внутри неё всё трепетало от нежного взгляда его карих глаз. Она хотела, но стыдилась своих желаний. Супруга ворона не должна нести супружеских обязанностей и уж тем более мечтать заполучить внимание и любовь императора.       «Так нельзя! Эти чувства неправильные. Нельзя позволять им расти» — думала она. И оставаясь верной себе, Шоусюэ вновь и вновь не впускала императора в свои покои. Казалось бы, жизнь возвращалась на круги своя: такая же размеренная и спокойная. Она и горстка слуг занимались повседневными делами. Её жизнь стала напоминать осенний сад: холодное безоблачное небо, голые деревья без листьев и ни малейшего дуновения ветерка, всё застыло статично и пусто. Пустота и отсутствие яркости — вот какой стала её жизнь без Гаоцзюня.