Победитель получает все

Сухая ветка под порывом ветра громко ударилась в окно — и Арина, вздрогнув, вынырнула из странного состояния не то дремы, не то беспамятства. Темноту неосвещенной спальни разрезала вспышка молнии, в неверном, обрывочном свете ветвь на стекле показалась жуткой кривой рукой какого-то чудища, царапающегося в стекло. Арина, поежившись, торопливо села, с непривычки не сразу нашарила выключатель, зажгла свет. Но стало только хуже. Одна освещенная спальня в океане непроглядной ночи, полной неясных звуков и смутных шорохов… Как сюжет какого-то дурацкого ужастика, где за каждым углом тебя поджидают кровожадные монстры. Гордеева усмехнулась. Вот уж правда, удивительная вещь воображение! Ей надо бояться не каких-то несуществующих созданий, а обычного человека из плоти и крови — жестокого, опасного и непредсказуемого, но все-таки человека. Но почему-то куда больше ее страшит пустая темная комната, чем присутствие Джокера рядом. На какой-то безумный миг подумалось, что не стоило его останавливать — просто сдаться, покориться, позволить ему… И погрузиться с головой в это сумасшествие, в эту иллюзию покоя и безопасности — просто от ощущения живого человеческого тепла совсем рядом… Арина зло тряхнула головой, презирая себя за одну возможность подобной мысли. Но почему-то прижала дрожащие пальцы к губам, все еще горевшим от требовательных неистовых поцелуев. Поднявшись с постели, закуталась в одеяло и подошла к шкафу, решив по полной программе воспользоваться гостеприимством хозяина и найти себе хоть что-нибудь из одежды. Все-таки разгуливать в одном полотенце не только неприлично, но и чревато, как показала недавняя выходка Джокера. Выудив с полки просторную длинную футболку, Арина с облегчением оделась, сразу почувствовав себя в разы спокойнее, как будто ткань могла служить ей защитой. От футболки почти неуловимо пахло стиральным порошком, а еще каким-то остро-горьким, явно дорогим мужским парфюмом, и Гордеева невольно вздрогнула от того, сколько далеких запретных воспоминаний всколыхнулось от одного только запаха. И вдруг накрыло странное ощущение, как будто ее касалась не легкая ткань, а настойчивые мужские руки.       — Белая горячка, — пробормотала Арина, покачав головой. Она в его квартире, в его спальне, в его футболке… И даже не попыталась сбежать — хотя это было бы единственно верным решением. Чутко прислушавшись, Гордеева толкнула дверь спальни. Безумно хотелось пить, а еще стало ясно, что заснуть не получится — и дикое, почти невыносимое напряжение нужно было хоть как-то унять. Какими-то действиями, какими-то движениями, банально — сменой обстановки… На столе в кухне нашлась все та же початая бутылка коньяка, рядом стоял уцелевший бокал. Да, расслабиться ей и правда не помешает… Арина убрала обратно взятую из подставки чашку и налила себе коньяк. После нескольких осторожных глотков дрожь стихла, внутри разлилось приятное тепло. Гордеева оперлась ладонями о столешницу, закрыла глаза и сделала несколько глубоких вдохов, пытаясь окончательно отпустить все случившееся.       — Не спится, Арина Ильинична? Джокер подошел так внезапно, что Арина задела рукой фужер, едва не опрокинув его. Резко повернулась, окинув Александра настороженным взглядом.       — Комолов! Кто вас учил так подкрадываться?       — Жизнь, — с усмешкой ответил Джокер. Взял еще один бокал, щедро разлил коньяка. — За что пьем?       — За наше правосудие, самое гуманное правосудие в мире, — мрачно усмехнувшись, отозвалась Арина неожиданно для себя. — Не чокаясь. — И залпом выпила почти треть, задохнувшись от крепости напитка и смаргивая выступившие слезы.       — А что такое? Очередной карманник кого-то обчистил и ушел от ответственности? — фыркнул Комолов, усаживаясь на свободный стул. Гордеева холодно посмотрела на него.       — Ушел. Только не карманник. Ваш приятель Бобровский… Ну да ты, наверное, слышал. Он после клуба девчонку подкараулил и затащил к себе в машину… А потом убил и выбросил на дорогу. Девочке только-только восемнадцать исполнилось! — и замолчала, нервно отхлебнув еще коньяка. Она понимала, как это странно — обсуждать такое. Обсуждать не просто с посторонним человеком — с тем, кто был с ней по разные стороны баррикад, погруженный во всю эту грязь с головой. Вряд ли его могла тронуть судьба какой-то несчастной девчонки, которой не повезло попасть в лапы к оборзевшему от наркоты и безнаказанности уроду. Если даже Завьялов не захотел ее понять, не желая ссориться со своими влиятельными знакомыми… Но она не могла больше молчать. Бессилие и осознание несправедливости разъедали ее изнутри. Однако, подняв глаза, она не заметила на лице Комолова того скучающего безучастного выражения, которое ожидала увидеть. Джокер машинально крутил в руке бокал, о чем-то раздумывая.       — Хреново, — отозвался, нахмурившись. — Хотя Бобер всегда был конченный, а уж как вмажется, вообще невменько, недавно пацана моего подстрелил… — И, оборвав себя на полуслове, внимательно взглянул на Арину: — Для тебя это так важно? Важно, чтобы он сел? Гордеева невесело усмехнулась.       — Кто его посадит, это же Бобровский! Даже если бы вдруг мы нашли улики, даже если бы дело дошло до суда… Его папаша мигом свору адвокатов пригонит, кого сможет — подкупит, кого не сможет — запугает… Если сынок и сядет, то по минималке, а с деньгами и связями такого отца в тюрьме будет как на курорте жить!       — Если будет жить, — пробормотал Комолов едва слышно, задумчиво постукивая пальцами по столешнице.       — Что?       — Ничего, это я так, о своем, — рассеянно отозвался Джокер. Картина вырисовывалась интересная, Ворон наверняка бы оценил комбинацию — если бы знал все исходные данные. Но Ворон, к счастью, не знал. — Я сейчас, Арина Ильинична, надо сделать пару звонков. … Когда он вернулся, Гордеева сидела все там же — по-прежнему устало опустив плечи и уткнувшись лбом в сомкнутые руки. Джокер, застыв у двери, рассматривал ее с каким-то болезненным щемящим чувством в груди — и сейчас это не имело ничего общего с той вспышкой жгучего, яростного желания там, в гостиной. Что-то… что-то, чему не было названия в его спектре чувств; что-то, чего в его мире вообще не существовало. Наверное, у нормальных людей это называется нежностью? Арина, почувствовав его взгляд, подняла голову, посмотрев с бесконечной усталостью, но ничего не сказала, вновь опуская глаза. Комолов прошел на кухню, снова устроился за столом, разлил оставшийся коньяк по бокалам. И вдруг понял, что сейчас для него ничего не важно — ни семнадцать пропущенных от Марины, ни взбучка, которую устроит ему Ворон, когда узнает, что он провалил его «спецзадание», слившись из этих «отношений» одной короткой эсэмэской. Сейчас, в эту минуту, самым важным было другое — эта женщина, сидящая на его кухне в его футболке, это молчание и тишина, окутавшая его — странная тишина внутри, как будто все демоны успокоились разом, спрятав когти и свернувшись клубком. Ему еще никогда не было так спокойно с кем-то — не нужно было строить из себя дерзкого крутого отморозка, клоуна и бунтаря или галантного рыцаря. Иногда Джокеру даже казалось — она видит в нем то, что он сам от себя запрятал в самые недоступные комнаты души, накрепко запер на семь замков и выкинул ключи. Но эти жуткие темные уголки вдруг оказались открытыми для нее… Что-то странное она пробуждала в нем. С той самой первой встречи, когда они, вцепившись друг другу в глотки в прямом смысле слова, готовы были убить друг друга — и до той нелепой случайности, когда он спас ее в первый раз. Хотя что мешало просто проехать мимо? Или это такой древний мужской инстинкт — выручить из беды прекрасную незнакомку, которая тебя отблагодарит? Ведь именно после той истории у него вошло в привычку спасать первых встречных девиц… Но именно ее забыть он не смог. Самое недоступное всегда самое ценное… Арина отставила бокал и нетвердо поднялась, покачнувшись. Целая ночь на ногах, выпитый на голодный желудок алкоголь, пережитый стресс — это подкашивало в буквальном смысле. Ухватившись за край стола, Гордеева закрыла глаза, пытаясь остановить безумную карусель, в которую вдруг превратился окружающий мир. И вздрогнула, ощутив на талии теплые руки.       — Комолов, что… — пробормотала, не открывая глаз. И он снова, как совсем недавно, не дал ей договорить. Поднялся, притянул к себе и наклонился к губам, целуя — теперь совсем иначе, мягко и осторожно, пробуя на вкус эти поцелуи с терпким осадком коньяка и странной горечи. Будто боялся спугнуть. Не хотел спешить. Просил разрешения. Это была именно просьба. Он просил любви, принятия, нежности. Это так отчетливо, так явно сквозило во всем — в каждом прикосновении губ, в каждом движении рук, когда неторопливо скользил ладонями по спине, когда целовал ее — губы, скулы, виски, когда отвел от ее лица упавшую на глаза непослушную прядь… И она замерла. Остановилась, касаясь ладонями его груди, не в силах оттолкнуть, хотя еще несколько секунд назад собиралась сделать именно это. Быть может, прояви он свой прежний напор, она бы нашла в себе силы сопротивляться; она почти наверняка бы стала сопротивляться — но сейчас вдруг оказалась обезоружена перед его молчаливой, но такой громкой просьбой. В конце концов… В конце концов, сегодня он спас ей жизнь — хотя вовсе не обязан был этого делать; больше того, он наверняка рисковал, впутавшись во все это — но не свернул на полпути. Почему?.. И вопрос, бившийся где-то в подсознании, сорвался именно сейчас.       — А если бы… Если бы ты сегодня проиграл? Что тогда? Он замер, не выпуская ее из своих рук. Горячее, почти раскаленное дыхание обжигало шею. В затянувшуюся паузу Арине показалось, что он даже не услышал или не понял вопроса — но Джокер все же ответил.       — Тогда пришлось бы воевать, — отозвался с какой-то равнодушной решимостью, и в эту секунду она не сомневалась, что он говорит абсолютно искренне. И вздрогнула, представив последствия. Меньше всего она бы хотела прямо или косвенно стать причиной.       — Воевать? — переспросила тихо, вовремя удержав нелепое: «Из-за меня?» — Почему? Джокер усмехнулся, легонько проведя пальцами по ее щеке.       — А ты правда не понимаешь? Или не хочешь понимать? Ладно, забей, неважно. — И, прежде чем она успела возразить, снова поцеловал. Он никогда и ни с кем не был нежен. Он всегда считал чувства проявлением слабости. Но именно перед ней притворяться не получалось. И не хотелось. Только не сейчас, когда она вся в его руках — и даже не пытается вырваться, влепить пощечину, оттолкнуть. То, о чем он даже мечтать не смел… Этим невозможно было насытиться. Невозможно было остановиться. Он хотел все и сразу — вспомнить, узнать, прочувствовать… Запутаться пальцами в мягких шелковистых волосах, провести кончиками пальцев по шее, нетерпеливо оттянуть ворот футболки, прижаться губами к обнажившемуся плечу… Вобрать в себя ее невероятный будоражащий запах, до последней капли вобрать в себя эту близость — чтобы хватило на всю оставшуюся жизнь. Потому что вряд ли судьба будет настолько щедра, что позволит ему еще хоть раз испытать то, чего не испытывал ни один человек на земле. Такой безжалостный, недостойный, порочный — тем более. Он просто не мог получить это все — и тем слаще был вкус незаслуженной победы. Сегодня он выиграл не в карты. Сегодня он выиграл крошечную возможность просто побыть человеком. Тем, кем по-настоящему мог быть только с ней… С тихим звоном разлетелся бокал, в горячке сметенный на пол. Где-то там же очутилась пустая бутылка. Арина не слышала ничего, бездумно пытаясь ухватиться хоть за что-то в уплывающей прочь реальности. Но этому урагану невозможно было сопротивляться. Джокер сам был стихией — бешеной, сбивающей с ног, не знающей никаких преград. Каждый поцелуй — как вспышка, каждое прикосновение рук — как касание оголенного провода…       — Черт… Что ты со мной творишь… Хриплый надсадный голос пробился в ее сознание сквозь оглушительный грохот. Арина уже не понимала — это шум бесновавшейся за окном непогоды или всего-навсего то, что происходит сейчас между ними. Комолов поднял на нее полубезумный взгляд, в котором отражались слепящие отблески молний. Его раскаленные руки на бедрах обжигали почти нестерпимо — но Джокер будто оцепенел, когда, пробравшись ладонями под ее футболку, понял, что на ней больше нет ничего. Это окончательно вышибло пробки. И, в который уже раз целуя ее, жадно исследуя ее всю, готовый взорваться от нетерпения, он все равно усилием воли заставлял себя не спешить. Просто не мог позволить себе роскоши бездарно скомкать эти мгновения — все равно что выпить залпом драгоценный напиток, пьянея в считанные секунды, но так и не распробовав малейшие оттенки вкуса. Нет, она была другой — и все с ней должно быть по-другому. Не попытка ненадолго забыться, как прежде с другими, а чистейшее наслаждение. Когда близость — не цель, а высшее проявление… Арина сама не заметила, как где-то на полу затерялась ее футболка; не заметила, как на его рубашке разошлась последняя пуговица. И, сама оглушенная этим странным желанием, неуверенно протянула руку, касаясь его обнаженной груди. Под обманчивой стройностью таились стальные мышцы — и эту хищную силу нельзя было скрыть. И нельзя не почувствовать… Комолов рвано выдохнул, когда ее ладонь робко прошлась сверху вниз, затем снизу вверх, а потом замерла на уровне сердца. Бешено колотящегося сердца, вылетающего навстречу этой тихой неловкой ласке… Джокер с шумом втянул в себя воздух, пытаясь удержаться на тонкой грани стремительно тающего самоконтроля. И сделал то, чего не делал еще никогда: просто накрыл своей рукой ее пальцы, перехватывая ладонь, а затем бережно поцеловал, замирая от болезненной нежности, пробивающей насквозь, ломающей грудную клетку безжалостно. Что эта женщина делает с ним? Разве такое вообще бывает? Бывает, ответил он себе. Бывает и не такое — когда ты готов рискнуть всем, поставить на карту все, чтобы защитить. Просто защитить человека, который тебе никто — и в то же время значит так много. Даже зная, что никогда не поймет и не примет; зная, что все чувства заранее обречены на провал. Просто потому что поступить иначе не можешь… Но она принимает. Здесь и сейчас, на какой-то короткий миг длиной в целую ночь — она принимает его. Вот такого изломанного, поехавшего, дурного и жестокого, не-человека. И за одно только это он готов отдать ей свое искалеченное, ледяное, омертвевшее сердце, не раздумывая и не сомневаясь хотя бы мгновение. Всего себя ей отдать — не за любовь, даже не за подобие любви. За одно лишь принятие. И, не в силах оторваться от ее губ, от нее, не в силах остановиться, зная, как будет невыносимо после, он растворялся в ней без остатка. Тонул, уходил на дно, погружался все глубже. И она падала вместе с ним — куда-то за черту, откуда не бывает возврата. Откуда невозможно вернуться тем, кем ты был раньше. Не желая его отпускать — точно также, как он не хотел ее отпускать; цепляясь за его плечи в отчаянном порыве, как он цеплялся за нее, не способный не то что разжать руки — просто ослабить хватку. Сейчас она была его — вся, целиком, без остатка, в каждом движении, в каждом вздохе. Но вряд ли подозревала, насколько сильно он сам принадлежит ей, будто их намертво прибили друг к другу гвоздями — и не разнять, не оторвать, не выкорчевать никогда и ничем.       — Саша… о господи… Саша… Имя. Всего лишь имя, всего лишь выдох, шепот, сорвавшийся с ее губ в полубеспамятстве — и ничего не стало. Не было его, не было мира вокруг, грозы за окном не было тоже. Рождался и умирал новый мир, вспыхивали и гасли звезды, в ослепительных, нестерпимо-обжигающих всполохах создавалась вселенная. Не было, не могло существовать ничего — только этот дикий первобытный восторг, это неукротимое пламя, дающее начало всему — и уничтожающее дотла. Тяжело дыша, медленно поднял взгляд, все еще судорожно прижимая ее к себе. Не желая отстраниться хоть на секунду, не то что выпустить из объятий — сейчас это было бы равносильно маленькой смерти. И в горячечном тумане пробилась вдруг мысль: он был бы не против, если бы все это имело последствия. Продолжение… Еще одно продолжение, быть может, даже девчонка — маленькая темноволосая зеленоглазая амазонка, такая же упрямая, строптивая, дерзкая — копия самой невозможно женщины в мире… Тихо улыбнулся своим мыслям, снова целуя ее. И точно зная. Что бы ни произошло с ними дальше, как далеко ни развела бы их жизнь, что бы еще ни готовила им судьба… Он не сможет забыть, что она открыла ему. Никогда. До своей самой последней минуты.