Слишком много дверей, чтобы не уходить

Медленно, лениво вплывали в комнату дымчатые предрассветные сумерки. Дождь, бешено грохотавший несколько часов, давно утих, из приоткрытой форточки тянуло прохладой, сыростью, мокрой листвой. Казалось, даже природа, бесновавшаяся всю ночь, утомилась, впадая в сон. Они лежали близко-близко на широкой кровати, и Арина, прикрыв глаза, пыталась осознать случившееся. Как отступала грозовая темнота — так отступало и лихорадочное безумие. В постели с убийцей. В постели с человеком, который спас ей жизнь. В постели с отцом ее ребенка… Господи, как она до всего этого докатилась? Где та капитан Гордеева, горячо и остро вспыхивающая на любую несправедливость, на любое беззаконие, на факт сотрудничества или просто попустительства среди своих… Сначала — смирилась с присутствием Тельцова в одном опорнике, потом — готова была подкинуть наркотики и засадить человека, который мешал Данилову… Что с ней происходит? Неужели она тоже становится «одной из» — циничной, равнодушной, воспринимающей зло как норму и неизбежность? Но разве за этим она шла работать в полицию?.. Почувствовала на себе настойчивый взгляд и заставила себя повернуться, встречаясь глазами с Комоловым. Вот уж кого точно не терзали муки совести… Спокойный взгляд, полная расслабленность, невозмутимое лицо. Даже обошелся без своих привычных язвительных замечаний и шутовских ужимок. Джокер коснулся ее руки, слегка сжимая, а потом рассеянно провел большим пальцем по внешней стороне ладони, вырисовывая хаотичные круги. Арина не догадывалась, о чем он думал — но вдруг кольнуло желание узнать, приоткрыть непроницаемую завесу, разглядеть в жуткой ледяной темноте… Что? Что-то человеческое? Вот уж вряд ли оно там найдется. Или это просто попытка оправдаться перед собой, убедить себя, что все не так безнадежно? Но она знала: этому нет оправдания. Сегодня она совершила едва ли не такое же страшное преступление, как он сам…       — Расскажи мне о нем. Арина вскинула брови. Как-то сразу поняла, о чем спросил Джокер — вполне логичный вопрос, весьма удививший ее.       — Зачем? По губам Комолова скользнула легкая усмешка.       — А ты считаешь, незачем? Гордеева ничего не ответила. Он меньше всего был похож на человека, для которого имеют значение семейные ценности. Он уж точно не из тех мужчин, которые будут любить и оберегать свою жену, проводить время с детьми, возить их в школу и на кружки, читать им книжки, интересоваться успехами… Хищник-одиночка. Как, впрочем, все в их кругу. Разве что его преданность Ворону была тем редким проявлением человеческих чувств — но подобные семейные отношения уж точно нельзя считать нормальными и здоровыми.       — Что тебе рассказать?       — Да что угодно. Что он любит, что ему интересно… Арина вздохнула. Она искренне не понимала, зачем ему знать что-то о ребенке, к которому он не имеет никакого отношения, о ребенке, который появился можно сказать случайно и о котором он еще недавно ничего не знал. Но Комолов терпеливо ждал ответа, легко поглаживая ее ладонь — и Арина не нашла причины ему не ответить. Она говорила — он молча слушал. Она рассказывала, тихо улыбаясь, и настороженное лицо смягчилось, как-то просветлело. Рассказывала, что в два года Ромка переболел ветрянкой; что ему нравится, когда мама читает ему на ночь сказки; что любит собирать башни из кубиков и рисовать; что обожает задавать бесконечные «почему» обо всем, что видит вокруг; что… Какие-то совершенно бытовые, повседневные мелочи — но почему это казалось так важно? Потому что это его сын. Их сын. Как единственная ниточка, связующее звено между двумя людьми, у которых не было и не могло быть ничего общего. Как самое прямое доказательство: все не зря. Если судьбе было угодно, чтобы одна случайность имела такие последствия — то это что-то да значит. Ну и наконец — это было напоминание. На нем все не закончится. Даже если на какой-нибудь очередной разборке ему не повезет словить пулю, это не будет финальной точкой. Он оставит после себя хоть что-то — что-то, кроме страха, крови и смерти… Он никогда не думал об этом в таком ключе. И всегда был осторожен, считая, что лишние сложности ему ни к чему. Тем более что вокруг нашлось бы немало девиц, желающих поиметь с него денег и привязать к себе покрепче таким вот способом — и для них не так уж и важна была его весьма сомнительная для обывателя репутация. И даже когда он влюблялся, завязывал отношения, о подобном исходе не думал. Просто свежие чувства, секс, приятное времяпрепровождение — и ничего более. До нее. Почему с ней все вечно шло не так, непонятно, нелогично и странно? Он будто каждый раз спотыкался на ровной дороге. Поступал не так, как сам от себя ожидал, а совершенно необъяснимо. Спасти ее от нападения отморозков. Не нажать на спусковой крючок, когда она стояла под прицелом очередного урода — хотя какая ему, в сущности, разница, если бы ее зацепило? Впутаться в ее очередное расследование — формально по приказу Ворона, на деле — потому что знал, что она пострадала. Вечно пытаться вывести ее из равновесия, подтрунивать, скалиться, провоцировать. И в конце концов — сорваться в какой-то момент, не в силах обуздать собственных демонов… С ней все было не так, все неправильно. И чувства она пробуждала в нем тоже неправильные. Человеческие. Не те, какие должен испытывать нормальный бандит к среднестатистическому менту. Хотя ее «среднестатистическим ментом» назвать уж точно нельзя. Может, в этом и крылся ответ? В ней самой, в том, какой она была. Справедливой, отчаянной, смелой, дерзкой, горящей. Уникальной, ни на кого не похожей. И правда — реликт… Джокер усмехнулся, не выпуская ее руки. Ворона наверняка бы инфаркт хватил, узнай он, с кем родственник провел эту ночь. И о многом другом тоже… Но Джокер точно знал, что ничего ему не расскажет. Даже если Гордеева и не просила. Он просто не хотел, чтобы столь сокровенное стало известно кому-то еще. Не хотел, чтобы Ворон влезал в то, что так хотелось от всех сохранить, тем более чтобы диктовал правила и как-то вмешивался в жизнь Гордеевой и ее ребенка. Не хотел, чтобы случайно или намеренно эта информация протекла куда-то на сторону и у конкурентов появились рычаги давления и способы воздействия на хозяев Охты. В конце концов, Ворон и сам не побрезговал угрозами, когда хотел добиться от Дружинина сговорчивости… А еще он не хотел, чтобы это хоть как-то навредило Гордеевой — прямо или косвенно, с одной стороны или с другой. Она вряд ли скажет ему спасибо, если кто-то — бандиты или ее начальство — узнают эту тщательно оберегаемую тайну… Никто не узнает, решил он, глядя в ее безмятежное во сне лицо. Это будет только их тайна. Это самое малое, что он может для нее сделать. И это единственное, что она точно примет от него с благодарностью.

***

Стараясь двигаться как можно неслышнее, Арина выскользнула из спальни. Нашла свои вещи, успевшие высохнуть, оделась в считанные секунды, покосилась в сторону кухни, откуда тянуло запахом кофе и даже, кажется, какой-то едой. Желудок сжался, предательски напоминая, что со вчерашнего дня она ничего не ела, но Арина проигнорировала соблазн, решительно направившись к дверям. Утруждать себя прощанием тоже посчитала лишним — пустая, ничего не значащая формальность, ненужная трата времени. Она и так уже рисковала везде опоздать…       — Арина Ильинична… Джокер замер на пороге спальни, так и не озвучив какую-нибудь привычную шуточку. Комната оказалась пуста, только в кресле лежала его футболка, сложенная самым аккуратным образом. Вода в ванной тоже не шумела, вообще никаких звуков в квартире не было слышно. Выйдя в прихожую, Комолов убедился: из-под вешалки исчезла обувь, с крючка пропала сумка. Гордеева просто ушла по-английски. Хотя чего он ожидал? Мирного семейного завтрака? Джокер криво усмехнулся. Какая же вы предсказуемая, товарищ капитан… Вернулся на кухню, залпом выпил кофе, вторую чашку просто выплеснул в раковину. Потянулся к затрезвонившему мобильнику и поморщился: Ворон. Не стоило труда догадаться, зачем отчим дергает его с утра, даже странно, что не позвонил еще раньше.       — Что-то случилось?       — Приезжай быстро. Срочные новости.       — Слушаюсь, царь-батюшка, — отозвался Джокер с усмешкой.       — И давай без этих твоих шуточек! — раздраженно одернул Ворон. — Дело серьезное.

***

Арина успела переодеться в форму и даже заварить кофе, когда, помятый и взъерошенный, в опорник завалился Хвостов.       — Кофе нальешь? — поинтересовался, широко зевая. Арина бросила в чашку сразу четыре кубика рафинада.       — Сами сходите и купите. Хвостов, тяжело вздыхая, устроился за своим столом.       — Гордеева, ты чего такая злая с утра? Премию не дали?       — А вы чего такой довольный? Всю дань с ларечников собрали? Участковый, открыв рот, какое-то время хватал ртом воздух.       — Гордеева, ты… ты давай завязывай старшим хамить! Развела тут, понимаешь!.. Ответить Арина ничего не успела: в дверь просунулся Скворцов.       — Вы чего тут сидите? Давайте на совещание живо, весь отдел на ушах! — и исчез прежде, чем Арина или Хвостов успели что-то спросить. Дружно пожав плечами, участковые потянулись на выход. Гордеева — с нездоровым энтузиазмом, Андрей Викторович — стеная и охая. Завьялов, красный и взмыленный, сидел за столом с таким видом, как будто его кто-то хорошенько потрепал, а затем приложил пыльным мешком по голове.       — Не в курсе, значит, — протянул подполковник не предвещающим ничего хорошего тоном, видя, как сотрудники бестолково рассаживаются и переглядываются между собой. — Повезло вам. А я уже от начальства наслушался. Причем авансом!       — Че случилось-то, Роман Евгеньич? — осмелился Коробицын, пока остальные беспокойно ерзали, боясь попасть под горячую руку.       — Случилось, Коробицын! — припечатал Завьялов. — И чует мое сердце, это только начало! Начальник говорил что-то еще, но Арина уже не вникала, бездумно глядя на обломки карандаша в руке. Ей хватило и того, что услышала.       — Карима вместе с его помощником Зурабом застрелили сегодня ночью.