Точки и запятые

      — Карим как будто специально сделал все, чтобы затруднить нам поиск своего убийцы. Вьюгин, оторвавшись от экрана компьютера, вопросительно уставился на коллегу.       — В смысле?       — В коромысле! — сердито срифмовал Скворцов, прихлебывая кофе. — Ну сам посуди. Катран у черта на рогах, рядом ни жилых домов, ни каких-то контор. Камер нигде нет, в катране в том числе. Свидетелей ноль, он даже охрану отпустил… И вот как тут работать, скажи мне?       — А вот это уже интересно, — протянул Вьюгин, снова уткнувшись в экран. Ворчание старшего по званию он пропустил мимо ушей.       — Чего там, Вань? Скворцов устроился за спиной коллеги, пытаясь рассмотреть что-то на видео.       — Это первая камера на трассе, которая ближе остальных к месту убийства. Тачку узнаешь? Скворцов пожал плечами.       — Ну тачка как тачка… Ты номера пробей.       — Уже, — усмехнулся Вьюгин. — Совсем недавно пробивали. — Приблизил кадр, на котором можно было более-менее разглядеть номер машины. — Это же тачка Бобровского. Капитан длинно присвистнул.       — Вот вам и здрасьте… Наш пострел везде поспел. Думаешь, это он Карима грохнул? А не слишком ли круто для него? Он, конечно, отморозок, но не самоубийца, дураку ясно, что братва его за такое на куски порежет, и никакой папаша из Москвы не поможет.       — Ну, знаешь… Убийство Щегловой ему уже с рук сошло, мог решить, что ему теперь все позволено. Да и не забывай, он наркоман, а под кайфом, знаешь, мозги начисто отключаются.       — Не знаю, — буркнул Сергей. — И тебе не советую. Содержательный диалог прервал Артем, появившийся в кабинете с какими-то листочками.       — Чем нас порадует наука криминалистика? — поддел Скворцов.       — Я пробил отпечатки, которые нашел в катране. Повозиться, конечно, пришлось, но в основном все старые образцы, практически затертые…       — Мы уже поняли, какая у тебя тяжелая работа, — перебил Скворцов нетерпеливо. — Давай к делу.       — Ну к делу так к делу. Нашел несколько отпечатков. Две группы «пальчиков» это следы наших убитых, Карима и Зураба. Но есть еще три.       — Да не тяни ты! — возмутился и Вьюгин. — К сути давай. Чьи «пальчики»? Завьялов вместо ответа положил на стол три распечатки.       — Любуйтесь.       — Оп-па, и Джокер здесь! — протянул Скворцов.       — И Бобровский, — добавил Вьюгин. — Так, а третий-то кто?       — Некий Чубаров, кличка Жженный, — отчитался Артем. — Три ходки на зону, известный в определенных кругах человек, в Москве у него какой-то бизнес мутный. Видимо, какие-то дела с Каримом, вот и приезжал.       — «Мутный, какие-то дела»… Никакой конкретики!       — Ну, конкретика это уже по вашей части, вы опера.       — С кого начнем? — без энтузиазма поинтересовался Скворцов, разглядывая выложенные в ряд бумажки с результатами экспертизы.       — С Бобровского и начнем. За Чубаровым в Москву придется ехать, командировку выбивать, а мне, знаешь, как-то не хочется опять вопли Завьялова выслушивать. К Джокеру сунешься просто так — Ворон опять своего адвоката притащит… Давай сначала Бобровского отработаем. Тем более у меня вот что есть, — и Вьюгин жестом фокусника вытащил из стопки какой-то документ. — Мне по делу Щегловой наконец-то выдали постановление на обыск его машины. Может, что и найдется.       — И ты молчал?! — возмутился Скворцов. Вскочил так резко, что едва не опрокинул стул. — Ну так чего сидим, поехали!..

***

Бобровский поначалу пытался пыжиться, грозил оперативникам начальством, отцом, адвокатами и вообще всеми возможными карами вплоть до увольнения, но когда Артем, старательно высвечивающий что-то лампой, выпрямился с коротким «есть», как-то сразу сдулся. В пакет для улик отправилось несколько светлых волос, а на дорогущей кожаной обивке под лучами ультрафиолета обнаружились характерные пятна.       — Что, салон вычистил, а обивку на попроще поменять жаба задушила? — недобро прищурился Скворцов. Но это были еще не все сюрпризы. Разворошив всякий хлам в багажнике машины, Завьялов извлек пистолет.       — Оп-па! — уже вторично выдал Скворцов, на этот раз торжествующе. — Откуда дровишки?       — Пошел ты, — буркнул Бобровский, окончательно скиснув.       — Да нет, это ты у нас пойдешь. Точнее, поедешь. По этапу. Завьялов-младший, принюхавшись, старательно запаковал оружие в очередной пакет.       — Совсем недавно стреляли, — сообщил коротко. — И по калибру совпадает. Остальное экспертиза покажет.       — Ну все, урод, приплыл ты, — прошипел Скворцов, а Вьюгин демонстративно повертел в воздухе наручники:       — «Браслеты» примеришь?

***

Задержание Бобровского, а также все неожиданно всплывшие улики Марина расценила как личное поражение. Все оказалось, что называется, «в цвет» — и пистолет, из которого убили Карима и Зураба, и найденные дома у Бобровского расписки на огромные суммы — карточные долги, «заработанные» в катране Карима… Комолов, судя по всему, и правда был ни при чем. И Солнцевой пришлось признать, что это даже хуже. Она бы даже поняла, если бы он тогда уехал «решать вопросы» — но его побег в ту ночь и эта нелепая эсэмэска означали одно. Он уехал к другой. Он выбрал другую. А может, у него даже кто-то был параллельно с ней… А на что она рассчитывала? На красивую сказку об исправившемся злодее? Чудовище не превратится в принца, сколько ты его ни целуй… И если уж сам Завьялов ей тогда приказал сблизиться с Комоловым, то что мешало Ворону сделать то же самое? Попросил запудрить мозги влюбленной дурочке, которая будет сливать ему информацию… И она ведь сливала. Комолов умел как-то так посмотреть, как-то так улыбнуться, что-то такое произнести… Она отключалась. Готова была ему любые военные тайны выдать, не то что ответить на какой-то совершенно безобидный вопрос между делом… Прозрение оказалось болезненным и очень жестоким. А самое страшное — ей даже не с кем было поделиться. Свои не поймут… И папа тоже. Снова начнет читать мораль, напоминать, что предупреждал… А что толку? Она и сама не поняла, как увязла будто муха в варенье — приятно, сладко, и выбраться не получается… Марина подняла взгляд от своих кроссовок, рассматривая серый унылый двор перед отделом. Начал накрапывать мелкий колючий дождь, повеяло холодом. На душе, под стать погоде, было также пасмурно. Солнцева с неохотой встала со скамейки и поплелась к двери. Во внутреннем кармане куртки лежал сложенный листок с рапортом о переводе.

***

Район который день лихорадило не на шутку. Убийство прямо перед зданием суда! Неизвестный киллер застрелил Бобровского прямо у дверей, когда того привезли на первое же слушание по делу. Все было так очевидно, что никто не говорил об этом вслух. Братва расправилась с убийцей одного из своих быстро и жестко. Действовал, разумеется, профи, причем его наверняка подтянули со стороны, так что дело почти со стопроцентной вероятностью должно было перейти в разряд «глухарей». Бобровский-старший, примчавшийся из Москвы, долго что-то орал Завьялову за закрытыми дверями, но сотрудники, предусмотрительно попрятавшиеся по кабинетам, предпочли ничего не услышать. Потом Бобровский наведался к Ворону, собираясь спросить с того, на чьей земле это случилось, но Вениамин Сергеевич был не так терпелив, как подполковник, и четко дал понять, что сынок получил за дело, а если Бобровский хочет кому-то предъявить, то предъявить придется всей братве, которая, между прочим, вопрос решила строго «по понятиям». Бобровскому-старшему пришлось убираться ни с чем. Арина знала о происходящем далеко не все, и то обрывочно. И это был как раз тот редкий случай, когда разбираться не было никакого желания. Как бы цинично это ни звучало, Бобровский получил по заслугам за все свои подвиги. Гордеева приказала себе забыть про это дело, а всю головную боль, связанную с расследованием, оставить оперативникам. Тем более что у нее, в кои-то веки, получилось выбить законный выходной… Сидя на лавочке возле детской площадки, Арина рассеянно перелистывала страницы какого-то любовно-фантастического романчика, толком не вникая в сюжет. Время от времени переводила взгляд на мельтешащих вокруг детей, напоминая сыну о своем присутствием строгими репликами: «Ром, осторожно, лужа! Рома, не толкайся! Ромка, не дергай Лику за косички!» Выдав очередное ценное указание, успокоенно выдыхала и вновь возвращалась к книге. Когда рядом упала тень, Арина вздрогнула от неожиданности, поднимая глаза. Комолов, как всегда во всем своем бандитском великолепии, с неизменной ухмылкой, устроился на скамейке рядом. Гордеева тяжело вздохнула, отложив чтение. Беззаботное с утра настроение мигом испортилось.       — Заблудился? — съязвила Арина, решив не утруждать себя формальностями вроде «добрый день».       — Да вот, мимо проезжал, смотрю, сидишь грустишь, — лениво отозвался Джокер, поправляя полы плаща.       — Так ты меня решил развеселить своим появлением? — осведомилась Гордеева, скептически прищурившись. — Спешу огорчить, у тебя не получилось. Если это все, то будь добр, свали с горизонта. Свет заслоняешь, — и снова демонстративно уткнулась в книгу. Правда, тут же вскинулась, услышав возмущенный детский рев, и всплеснула руками: — Да что ты будешь делать! Ромка, я кому говорю, не обижай Лику! Помоги ей подняться! И совочек верни! Иди вон лучше с горки покатайся, — проводила глазами сына, послушно убегающего в другой конец площадки, и почувствовала на себе пристальный взгляд. Медленно повернулась, холодно посмотрев на Джокера. Как будто точно знала, о чем он думал.       — Даже не вздумай. Это мой сын. И тебя я к нему не подпущу. Детям и так хватает дурных примеров вокруг, — бросила непримиримо. Джокер криво усмехнулся, не отводя взгляда.       — Почему-то я даже не сомневался, что ты это скажешь.       — А ты не безнадежен, — холодно хмыкнула Арина, вновь отвернувшись и перелистнув страницу книги. Но никак не могла уловить смысл написанного, бездумно скользя глазами по строчкам. Странное, неуютное, неправильное ощущение, неясная дрожь просто от того, что он сидит рядом, совсем близко, почти касаясь ее плечом… Арина чувствовала исходящее от него тепло, знакомый запах парфюма, и щеки обожгло румянцем. Она не хотела ни о чем вспоминать. Но знала, что и забыть не сможет.       — А я своего отца даже не видел никогда, — вдруг тихо сказал Комолов, глядя на копошившихся на площадке детей. — Он погиб еще до моего рождения. У нас даже ни одной фотографии не было.       — Погиб? Из ваших был, что ли? — вырвалось у Арины прежде, чем она успела себя остановить. Зачем спросила? Какая ей вообще разница?       — Не знаю. Может быть. А может, из ваших, — усмехнулся Джокер. — Мама никогда о нем ничего не рассказывала. И замолчал, нахмурившись. За все годы он так и не добился внятного ответа, кем был его отец и что с ним случилось. Мама только твердила, что он был очень хорошим человеком, а потом торопливо утирала слезы. И он больше ни о чем не расспрашивал. Он ненавидел, когда мама плакала. В такие моменты всегда чувствовал себя слабым и беспомощным — а это чувство он ненавидел. Ненавидел с самого детства…       — Ромка! — вскрикнула Арина, подрываясь с места. С другой стороны площадки спешили еще несколько встревоженных мамочек, а вот детям было очень весело: разбрызгивая во все стороны грязную воду из огромной лужи, они громко смеялись и, судя по всему, получали от происходящего неподдельное удовольствие. С трудом выудив из суетливой кучи-малы своего сына, Арина поспешно вытащила его на сухой участок площадки и тяжело вздохнула, оглядывая совсем недавно чистый костюмчик, теперь насквозь мокрый, заляпанный грязью, песком и травой.       — Эх ты, следопыт, — проворчала беззлобно, помогая сыну стянуть промокшую курточку. — Пойдем-ка домой переодеваться. А потом обедать.       — И мультики! — важно напомнил Ромка, беспрестанно вертясь на месте. Арина вовремя перехватила его, взяв за руку.       — И мультики, — кивнула, развернувшись к подъезду. Но все-таки обернулась, найдя взглядом скамейку под раскидистым кленом. Там уже никого не было. Джокер исчез также незаметно, как появился.