И вновь по тебе разлетаюсь на атомы

Джокер бездумно цедил коньяк, скользя взглядом по опустевшему залу. Пацаны разошлись, только Шрам у окна клеил какую-то девицу, а в противоположном конце стола Ворон о чем-то вполголоса переговаривался с новоприобретенным сыном. Джокер нахмурился, отставляя бокал. В груди кольнуло каким-то неясным чувством — то ли раздражение, то ли ревность, то ли досада. Он отлично понял: сегодняшние посиделки в ресторане не просто праздничная гулянка по поводу воссоединения семьи. И свои, и чужие должны увидеть: вот он, будущий наследник империи Ворона, вот кого нужно будет охранять, бояться и слушаться, когда придет время… Конечно, Джокер никогда не рассчитывал занять место сына Ворона. Ни в его делах, ни как-то еще, и прекрасно отдавал себе отчет: несмотря на их условную родственную связь и все те «деликатные поручения», которые он выполнял по приказу Ворона, он для него больше помощник, «решала», ответственный за самую грязную работу, нежели родственник. И все равно внутри от этой мысли что-то неприятно саднило.       — Джо, ты куда? — окликнул Шрам. Похоже, он один заметил, что Джокер собрался незаметно слинять с этого «праздника жизни».       — Так, дела кое-какие, — бросил Комолов.       — Помощь нужна?       — Сам справлюсь. — Кивком указал на заскучавшую девицу: — Иди уже, развлекайся… На улице какое-то время стоял у «гелика», бездумно крутя в руках ключи от машины. Домой ему не хотелось. Тянуло совершенно в другую сторону…

***

Полчаса спустя в круглосуточном торговом центре был куплен детский конструктор, а в крошечной цветочной забегаловке — пышный букет. Сейчас это все почему-то казалось очень нужным и важным. И эта больше похожая на мелодраму история с воссоединением отца и сына спустя столько лет странным образом резонировала с его собственной. А ведь он точно также мог бы узнать о существовании своего ребенка только ближе к старости. Или вообще никогда. Зная Гордееву… Ей бы хватило характера никому и никогда не открыть эту тайну… Свернув в знакомый двор, Комолов остановил машину в арке. И вот тогда увидел их. Гордеева шла, приобняв за плечи какую-то девчонку, рядом с ней шагал уже знакомый тип. Одинцов, тот самый хмырь из администрации, из-за которого их очередной проект накрылся медным тазом. И если Ворон не пришел в восторг из-за упущенной прибыли, то Джокера волновало совсем другое. О чем-то живо переговариваясь и смеясь, все трое вошли в подъезд. Джокер медленно поднял взгляд, находя нужное окно, в котором мелькнула тень. Затем появилось еще несколько. Саша глубоко вздохнул, пытаясь побороть что-то темное и ледяное, накатывающее откуда-то из глубины. Его резанул не только и столько факт того, что рядом с Гордеевой ошивается очередной потенциальный хахаль. Не первый раз, в конце концов, вокруг нее вечно кто-то мельтешил — то Рыжов, то Дружинин, то еще кто-нибудь… Но сейчас его зацепило куда серьезнее. Просто потому что… потому что, черт возьми, в этот момент они так напоминали дружную семью. Все как в этих дурацких роликах из рекламы сгущенки или детских пирожных — мама, папа, дочка, сын, все радостные, до приторности счастливые… Это было очень больно — осознать логичность происходящего. Именно этот тип, весь такой отглаженный, правильный, честный, вписывался в эту картинку донельзя органично — и мог дать Гордеевой то, чего сам Джокер не мог пообещать даже на словах. Безопасность, стабильность, покой, дружную семью и всю эту хрень про надежность и крепкое мужское плечо. Все то, чего он сам предложить ей не мог… Джокер скрипнул зубами. А вот хрена с два он так просто отступит! Он не привык сдаваться — даже когда казалось, что это правильнее всего. А сейчас все внутри взбунтовалось от мысли, что он должен просто вот так взять и отдать этому хмырю эту женщину — единственную женщину, потерять которую равнялось личной катастрофе. Чертыхнулся, нервным движением сдернул с рук перчатки, достал телефон. Гудки, гудки, гудки. Вызов завершен. Второй вызов, третий. Нет ответа. Снова гудки.       — Слушаю, — коротко, сухо, нетерпеливо. Намек прозрачнее некуда — она ни разу не рада его слышать и вообще он нарушил идиллию.       — Выйди, надо поговорить. Гордеева раздраженно выдохнула. Он будто вживую увидел, как недовольно закатила глаза.       — Зачем?       — Надо. Или мне подняться? Дешевый шантаж, но он сработал — Арина, пробормотав что-то явно нелестное, бросила отрывистое «я сейчас» и скинула вызов. На улице Гордеева оказалась ровно пять минут спустя — с аккуратно заколотыми волосами, в накинутом поверх шелкового домашнего костюма пальто. И даже сейчас, такая простая, она показалась ему красивее любой расфуфыренной девицы, которые сегодня в «Воронке» кидали в его сторону заинтересованные взгляды. Да плевать он хотел на эти взгляды. Теперь ему стало окончательно ясно: другой женщины в его жизни не будет. Потому что другой такой нет. А какая-нибудь «просто чтобы было» ему не нужна… Гордеева остановилась напротив, скрестив руки на груди.       — О чем ты хотел поговорить? Что-то важное? Давай быстро, меня ждут. Саша кивнул в темный проем арки, где бросил «гелик».       — В машину сядь.       — Я не… — начала Арина, но Джокер криво ухмыльнулся, кивнув на светящиеся окна:       — Хочешь, чтобы твои увидели, с кем ты тут мило болтаешь? Гордеева недовольно поджала губы, но все же шагнула в арку, покорно устраиваясь в салоне приветливо распахнутого авто.       — Что тебе нужно? — осведомилась сухо, не глядя на Джокера.       — Ты знаешь. Я хочу видеть сына. Арина дернулась, рывком поворачиваясь к нему. Краем глаза заметила на заднем сиденье большую цветастую коробку и пышный букет, задрапированный в матовую бумагу. В горле пересохло. Он же это все не всерьез?..       — Я тебе уже все сказала, — отчеканила твердо. — Нет, нет и еще раз нет. Ты сам знаешь почему. Об этом никто не должен знать. А моему сыну не нужен такой пример перед глазами.       — Какой «такой»? — криво усмехнулся Комолов.       — Такой как ты, — отрубила Арина и взялась за ручку двери. — Это все? Тогда я пойду.       — Не все, — уронил Джокер. Гордеева, вскинув брови, терпеливо ждала продолжения, хотя самым правильным было бы выскочить из машины как можно скорее. Но какое-то лихорадочное, не совсем здоровое любопытство заставило остановиться, ожидая продолжения.       — Мне не нравится, что этот хмырь возле тебя трется, — произнес наконец Джокер, бросив на нее косой взгляд. Арина, на несколько секунд замерев, повернулась к нему с недоверчивым смешком.       — Что, прости? Джокер хмуро смотрел на нее, даже привычной ухмылки на лице не было.       — Я че-то смешное сказал?       — А ты сам как думаешь? Это какой-то абсурд, не находишь? С какой стати я должна перед тобой отчитываться? Я тебе вообще кто? Жена, сестра, девушка? Комолов молчал, глядя прямо перед собой. За окнами машины плескалась непроглядная ночная темнота, в душе никакого просвета тоже не наблюдалось. Каждый вопрос безжалостно и больно бил в самую цель. Кто она ему? Никто. Женщина из другого мира, боец с другой стороны баррикад. Женщина, родившая ему сына. Женщина, которая так сильно была ему нужна, что от этого становилось страшно…       — Черт бы тебя побрал, Гордеева… — пробормотал сквозь зубы. А затем резко повернулся к ней — и Арина не успела понять, как мужское тело буквально вдавило ее в спинку сиденья. На автомате дернулась, пытаясь выскользнуть, но опоздала и вместо этого прижалась к нему вплотную. Джокер шумно выдохнул, прикрывая глаза. Ее тепло, ее запах… Это все было так нужно сейчас, это все так хотелось впитывать, ощущать, глотать с нетерпеливой жадностью, будто воду в невыносимую жажду… Она и была его жаждой. Той самой неутоленной, неутолимой, которая разгорается только сильнее с каждым глотком. Это было даже хуже, чем ломка. И, в отличие от наркоты, соскочить с этого — Джокер знал — у него уже не получится.       — Пусти!.. — успела выдохнуть Арина, но было поздно. Жаркая, густая, наэлектризованная тьма накрыла ее беспросветно. Слабо освещенный салон машины, черный плащ, глухая непроглядная ночь за окном… И единственные проблески — эти бешеные искры между ними. Джокер с трудом заставил себя отстраниться. Мазнул расфокусированным взглядом, зацепившись за обнаженное плечо — тонкая ткань кофты сползла, и светлый участок гладкой кожи, обрамленный кружевной кромкой, притягивал будто магнитом. Обжигающе-сильное желание прошлось по венам как кипяток. Теперь было уже недостаточно судорожно, собственнически, ненасытно ее целовать… Где-то раздался приглушенный хлопок — Арине показалось, что в какой-то другой вселенной, но это всего лишь Джокер захлопнул дверцу. А в следующую секунду вцепился побелевшими пальцами в руль и машина рванулась с места, подняв фонтан брызг из-под колес.

***

Арина не помнила, как они очутились в его квартире. Как один смазанный кадр длительностью в несколько секунд — огни города, многоэтажки, деревья, фонари… Гордеева пришла в себя только в тот момент, когда оказалась прижата к стене неосвещенной прихожей. Что она здесь делает? Зачем она здесь? Что она вообще творит… Где-то на краю сознания слабо мелькнула мысль о маме, о Ромке, о гостях… Но почему-то сейчас все это было неважно. Жадные нетерпеливые руки уже стянули с нее пальто, обжигающие ладони пробрались под тонкую ткань, скользнули по спине с какой-то тихой, почти сверхъестественной лаской. И целовал он ее сейчас совсем по-другому — долго, чувственно, как-то отчаянно.       — Я тебя ненавижу, — пробормотала Арина, до боли зажмурившись, едва он оторвался от нее на какие-то доли секунды. Хотя сама не знала, кому это все говорит — ему или самой себе.       — Это неважно, — хрипло выдохнул Джокер куда-то ей в шею. — Неважно… Я буду любить за двоих. И вновь прильнул к ней всем телом — ледяной и обжигающий, как январский ветер посреди душного лета, безжалостно-нежный, как хищный зверь, которому вдруг захотелось ласки. … Она должна была бежать от него — а вместо этого отчаянно рвалась ему навстречу. Мучительная схватка в объятиях, битва на скомканных простынях, полное поражение и безоговорочная победа. До боли сплетенные пальцы, запаленное дыхание над самым ухом, неразборчивый жаркий шепот… И темнота взорвалась ослепительней тысячи солнц. Одна короткая вспышка, выжигающая дотла, стирающая все, уничтожающая до основания — и полное опустошение, неземная легкость, будто поднимающая куда-то высоко-высоко… Арина медленно открыла глаза, почувствовав на себе взгляд Саши. Затуманенный, отсутствующий, как будто он сейчас был не здесь, и лицо… Спокойное, лишенное какого-либо выражения, без такой привычной ухмылки — как чистый лист, на котором можно написать все, что угодно. Арина безотчетно протянула руку, зачем-то касаясь кончиками пальцев его щеки. Джокер хрипло выдохнул, прикрывая глаза, и прижался к ее руке, как будто эта простая нежность была ему жизненно необходима.       — Я тебя ему не отдам, — сказал глухо, нависнув над ней. И сам все испортил. Арина отвернулась, выскользнув из-под него, в слабом свете ночника нашла свои вещи, торопливо оделась, чувствуя, как дрожат руки. Комолов пристально следил за каждым ее движением, и Арине казалось, что за ней наблюдает дикий зверь, выбирающий момент, чтобы наброситься на свою добычу. И какая разница, что она не безвольная жертва? Сопротивляться ему у нее снова не получилось… И только в прихожей, безуспешно возясь с замком, Арина вспомнила, что у нее нет с собой ни кошелька, ни даже телефона. Добираться домой поздно вечером в одиночестве, да еще в таком виде… У нее и так в последнее время в жизни достаточно приключений.       — Я отвезу, — бросил Джокер, неслышно появившись у нее за спиной уже одетый. Нашел на банкетке сброшенный в спешке плащ, там же валялись ключи от джипа. Арина устало выдохнула, не собираясь спорить. Все равно лучшего варианта в этой ситуации у нее не нашлось.

***

      — Господи, Ариша, ну так же нельзя! Арина тяжело вздохнула, стягивая пальто. Надежда пробраться в квартиру незамеченной не оправдалась, Инна Михайловна выскочила из кухни, едва в замке повернулся ключ.       — …вот так просто сбежать, это же просто неприлично! Кирилл Андреевич очень расстроился! Я уже не говорю о том, что я места себе найти не могла! Сказала, что ушла на пять минут, и исчезла на два часа!.. Арина заставила себя улыбнуться, погладив мать по плечу.       — Мам, ну вот же я, жива и здорова, все в порядке. Я же говорю, это по работе…       — Эта твоя работа!.. Знаешь что, я позвоню Данилову, пусть он поговорит с этим твоим начальником, в конце концов, у тебя ребенок, ты не обязана вот так вот срываться…       — Мам, не нужно никому звонить. Я сама выбрала эту работу. Все, закрыли тему. — Арина прошла на кухню, щелкнула кнопкой электрочайника. Смотрела, как медленно поднимаются кверху мелкие пузырьки, а глаза невыносимо жгло. Рывком повернулась и выскочила из кухни, торопливо скрываясь в ванной. Включила на полную мощность кран, плеснула в лицо ледяной водой, пытаясь успокоиться, бросила взгляд в зеркало над раковиной. Припухшие губы, рваный румянец на щеках, в глазах — какой-то лихорадочный нездоровый блеск… И плотину прорвало. Слезы хлынули неконтролируемым потоком, и сейчас это было просто необходимо. Что ты делаешь… господи, что ты делаешь…       — Ариша! — раздался встревоженный голос мамы, а затем настойчивый стук в дверь. — Ариша, у тебя все в порядке?       — Да, мам, все в порядке! — крикнула Арина, задержав дыхание, чтобы не выдать дрожь в голосе. — Все нормально, я сейчас. Кое-как умывшись, вытерла лицо полотенцем, немного постояла, выравнивая дыхание. Все в порядке. Все в полном порядке… Закрыла глаза, вновь вспоминая настойчивый, голодный и странно внимательный взгляд. И каждое прикосновение, каждый поцелуй вспыхнули на коже будто ожоги. Она могла сколько угодно твердить себе, что этого больше не повторится. Что не имеет права подпускать его к себе, тем более — к своей семье. Но знала, что он появится снова — и снова спутает карты. Когда в колоде Джокер, в игре не может быть правил. Только его желания. А его самым безумным и сильным желанием была она. И ради этой ставки он готов был пойти на многое. Почти на все.