недостаточное |Кассиэль|

☾•꧁•☽︎°♡°☾•꧂•☽︎

Чёрный бархат обнимает шею тонким кольцом, а её накрашенные тёмно-бордовым, точно спелый виноград, губы вновь целуют сигарету. Такая красивая. Последний день зимы обращается обезличенно-серым полотном неба и молочной стеной тумана. Туман густой, осязаемый, но он видит её образ отчётливо, будучи уверенным, что даже ослепнув узнает, давно изучив наизусть. Кассиэль подходит ближе, выныривая из поволоки морока. Одри обнаруживается в саду у беседки, которую он когда-то сам для неё сделал. Теперь же, спустя время, крыша зияет дырой, не выдержав напора бесчувственной непогоды, а погибший, замёрзший куст, некогда разросшейся чайной розы, что проросла сквозь все стенки, служит молчаливым упрёком — не сберегли. А Одри будто бы только этого и ждёт, давно уже знавшая о его присутствии. Ждёт, когда он её отыщет, хотя перед этим сам же теряет. Стоит ей стрельнуть в сторону астрейца глазами, как его взгляд меняется с восхищённого на привычно безучастный, а её оборачивается игривым прищуром.       — Ты снова куришь, — бросает он невозмутимо, в своей отстранённой манере, не позволяя сорваться с уст тому, о чём болит сердце. Он замирает всего в нескольких шагах от неё, а по ощущениям — они стоят с разных краёв пропасти. Её губы изгибаются в небольшой улыбке, чтобы спустя мгновение раскрыться двумя лепестками и показательно выпустить облачко дыма с горячим выдохом.       — А ты что, из полиции нравов? — спрашивает лениво Одри, но вместе с тем смеются её подведённые чёрным кайалом глаза. — Должна же я как-то согреться. Кассиэль напористый и упрямый. Смотрит со строгостью, совсем неподходящей его возрасту. Ждёт, сведя брови вместе. А за рёбрами поднимается трепет, как-то уже свычно, по наитию неосознанно. От того злиться на себя ещё больше.       — Иногда мне кажется, что ты мой надзиратель. — Дёргает слабо уголком полных губ Одри, окидывая высокую фигуру взглядом. — Наказывать будешь, если ослушаюсь? Девушка бросает ещё один пытливый взгляд искоса на астрейца, но от Кассиэля неизменно исходит одно ожидание, без напряжения или осуждения. И его замешательство (или как ещё можно обозначить этот микроскопический жест?) отображается только в подъёме вверх длинной тёмной брови. Точно кошачий хвост, что безо всяких слов выражает настроение. Жаль, что у этого упрямца настроение по умолчанию неприветливое. Демонстративно затянувшись глубже, Одри с последним дымным выдохом тушит тлеющий кончик об камешек.       — Доволен? Он ведёт глазами по тонкому запястью вверх, к покрытому родинками предплечью, оттуда чуть выше — к обнаженным, чуть подрагивающим худым плечам. Ей наверняка холодно, но его заботу она не примет, оттолкнет. Больше не верит ему, очевидно её разочарование. Имеет ли он право просить о большем?       — Нет, — отвечает Кассиэль (своим мыслям или её разочарованию?), нахмурившись.       — Так тебе и надо, — улыбается она, хотя внутри против воли затягивается очередной узел. Руки подрагивают то ли от ещё по-зимнему кусачей прохлады, то ли от чужого взгляда, что незримыми поцелуями чертит дорожку по коже. Чтобы отвлечься, Одри проводит несколько раз ладонями по тёмной ткани платья, смахивая едва заметную паутинку капель.       — Я беспокоюсь о тебе, — произносит Кассиэль вдруг, вновь устремив свой взгляд на её руки, сокрытые велюром перчаток. Его тело ещё помнит сколько мягкости хранят девичьи ладони и как ласково она способна обнимать.       — С чего бы такая забота? — не поднимая глаз, любопытствует Одри, впрочем в её голосе искреннего интереса мало. Куда больше плохо скрываемого отчаянья.       — Ты куришь, когда тебе становится плохо. Он помнит, каково это, касаться Одри, однако коснуться не смеет.       — Если ты считаешь, что твои нравоучения, или чем ты тут пытаешься заниматься, что-то изменят — спешу огорчить, не поможет.       — Ты могла бы поговорить, — предлагает Кассиэль; ему бы сделать шаг ближе, навстречу, но он остаётся на месте, лишь разрезая стылый воздух словами: — Со мной. Мы всё ещё друзья. Может, я не лучший собеседник, но слушать умею. Раньше он дарил ей розы, заранее обрывая все шипы, чтобы она не ранила пальцы — сейчас же все сорванные шипы обозлённо впиваются в её сердце каждый раз, как они встречаются взглядами. Друзья не смотрят друг на друга так. Одна особо длинная колючка цепляется мыслью, что он ведь сам от неё отказался. И ей мгновением в отместку хочется сделать больно ему, дерзко осадить, мол, не нуждается она в жалости или сочувствии, в особенности от него, однако почему-то слова застревают, вместе с остатками горького дыма. Где-то под рёбрами ещё теплится слабая надежда на взаимность. Подушечками пальцев девушка прикасается к своим губам. На тёмной ткани перчаток совсем не видно помады, но ей чудится яркий след. Такой, что не видно, но о котором знаешь. Который чувствуешь, как бы ни притворялся.       — Зачем ты так? — спрашивает Одри, поднимая голову и вглядываясь в его понурое лицо. Не обвиняет, нет. Хочет понять. И речь совсем не о его назиданиях.       — Потому что я не умею иначе, — говорит он тихо, а его неожиданно острый взгляд, что мажет по ней в ответ, в попытке запечатлеть её навсегда, ощущается почти настоящим прикосновением. Прикосновением холодной стали, и стоит надавить сильнее — брызнет горячая кровь. Они молчат и кажется, что губы, искусанные морозом, вот-вот треснут алым, как если бы сама зима была против их откровений. Одри не выдерживает первая. Всегда она, но не для неё.       — Говорят, солнце умирает и от того светит так ярко. — Прикрывая веки, чтобы не терзаться сердцем, чтобы не болело так сильно, она продолжает: — А люди даже не подозревают о том, что его свет их губит, беззаботно радуются каждому рассвету. Встречают его с любовью, с верой.       — А что если это действительность? Что, если однажды люди встретят смерть в его лучах? И разговор вовсе не про солнце и его печальную участь. Она не отпустит. Он не позволит ей приблизиться.       — Возможно. Но это лишь один из вариантов. Глупо отказываться от любви лишь за вероятность.       — Почему ты ищешь собственной погибели? — изламливаются его брови в сожалении, наконец выдавая его собственные муки. Раньше, рядом с Кассиэлем печаль и тоска обретали смысл, засыпали в его объятиях, греясь на широкой груди, сейчас же — от его присутствия они опадают солёными каплями на её платье, стараясь проникнуть глубже под кожу. Обняв её взглядом, Кассиэль уходит, не дождавшись ответа. Не может быть рядом, когда замерзает не тело, а сердце.       — Потому что не умею иначе, — вторит ему горечью в голосе Одри, когда постепенно рассеивается мгла, а на дрогнувших губах проступает алая роса. Он уходит, а его запах — железо и миндаль, — вьётся над ней воспоминанием, но не оседает, так и не касается, а неотвратимо тает в тумане, вместе с последним днём уходящей зимы.