Итерация 3. Тени прошлого

Тесно. Слишком тесно. Округлые стены будто смыкаются, металлическим коконом заключают в ловушку, смешивают дыхание и запахи. Шепард ерзает, пытаясь найти удобное положение, но каждое движение только усиливает чувство вторжения в чужое пространство. Сама позвала Тейна на разговор, и что-то неуловимо ускользает, пока она не решается задать ключевые вопросы. — Расскажи про Монолиты, — кажется, именно с этого они начали в прошлый раз, и Шепард уточняет: — Ты тоже считаешь их крупицами, хранящими равновесие Вселенной? Она ведь готовилась к этому разговору, перерыла весь экстранет в поисках информации о загадочных камнях, но все что нашла — религиозную чушь, самую разную и нелогичную. Верить подобному — все равно что слушать азарийских дев, пророчащих великое будущее за пару тысяч кредитов. Или внимать странствующим бродягам. — Всего лишь одно из мнений, — Тейн складывает ладони, опирается на них подбородком — в противоположность ее нетерпению, спокоен и не отводит взгляд. — Как и то, где Монолиты едины и являются частицами Атласа — божественной сущности, создавшей все живое. И он туда же! Тысячи лет стояли эти камни никому не нужные, пока одному медузоподобному не вздумалось обожествить их, связать с неизвестным культом, и вот он — рецепт новой религии. К счастью, пока не такой распространенной, хотя все больше последователей собирает Атлас. Шепард так и не смогла понять, что он такое и что несет в себе, но геты признают его как единый разум, ханары — наследием протеан, и даже некоторые люди узрели в нем объединяющий символ. — Они могут влиять на… существ вокруг? — к черту домыслы, этот вопрос куда важнее. — Могут. И предвосхищая твой следующий вопрос: я не знаю, как это происходит. — Тогда что ты знаешь? — она откидывается, скрещивая руки на груди, выдыхает, чтобы не сорваться. — Разве в молитвах, что ты возносишь, нет никакой информации об их природе, происхождении, предназначении? — Мои молитвы не для Атласа, а для забытых богов дреллов. Монолиты способны влиять на разум некоторых из нас. Я молюсь, чтобы его не лишиться. Воздух вокруг сгущается, давит, давит она сама, изнутри и снаружи: скрещенными руками на грудь, невысказанными вопросами, насильно запертыми в середине глотки. — И есть ли подтверждения, как простые камни влияют на сознание? — руки размыкаются сами собой, пытаются ухватиться за что-то, в который раз находя лишь бумагу для заметок и карандаш. — Я видел паломничество турианцев, путешествующих от одного Монолита к другому. Подобно наркоманам они спешили прикоснуться к странной материи. Видел ханара, сошедшего с ума из-за этого. И саларианца, утверждающего, что магнитное поле вокруг камней нестабильно и вызывает образы в голове. Голос его звучит размеренно, текуче-спокойно, зато отчетливо слышно, как скрипит грифель, выводит линии, чтобы не тряслись пальцы. Шепард смотрит на них, чтобы не смотреть на Тейна. Значит, влияют эти хреновины не на всех, и возможно, по-разному. Но что показывают? Ложь или действительность? Кем были все те солдаты, пожранные молотильщиками, почему от голоса Эшли в злополучном видении веет могильным холодом? — Галлюцинации? — переспрашивает она небрежно. — Ты сам их видел? — Видел. Как и ты, полагаю. Она отрывает взгляд от расчерканного на бумаге ромба, заглядывает Тейну в глаза. Он не хочет ни унизить, ни уличить ее в чем-то, его слова — просто холодные факты. Ведь дважды он оказывался рядом, дважды возвращал из цепкой пелены. Нет, она не может прямо спросить его, как он сумел это сделать, не может надавить. Не сейчас. Не за этим крошечным столом, не в этой каморке, где, несмотря на тесноту, между ними пропасть из недосказанностей. Как плотно сомкнутая раковина Тейн хранит свой жемчуг, и вонзить между створок нож означает сломать навсегда то, что даже не было построено. Ведь у него нет никаких причин ей доверять, как и у нее, особенно, если это касается неясных видений возле Монолита. Она распрямляет плечи, решительно отодвигая изрисованный лист. Нужно менять тактику.

***

В одном Шепард уверена точно: она ненавидит волусов. Их шарообразные тела, явно надутые самомнением, звуки втянутого сквозь респираторы воздуха, их манеру говорить и манеру торговаться. В свою пользу, разумеется. Шепард скрипит зубами, переводя кругленькую сумму — все, что у нее есть, — кругленькому существу. — Приятно иметь с вами дело, — втягивает слова контрабандист. В ответ она через силу выдает что-то вежливое, но смягчается под предостерегающим взглядом Тейна. И быстро забывает, стоит увидеть реакцию Эшли на новый усилитель сигналов. Современная разработка, не чета их скрипучему старичку, отдавшего свой лом на съедение трясине. И стоит намного меньше, нежели маркированное оборудование от официальных компаний. Никогда бы Шепард не подумала, что канал по нелегальной технике им предоставит Мордин. Тем труднее представить, что Тейн — служитель Монолитов, или кто он там? — сам изъявит желание «прикрыть» их во время сделки. Она согласилась легко, умения жреца впечатлили больше, чем все армейские навыки Уильямс. Главное, не сказать ей случайно об этом. — Чарр, поможешь Эшли, — новое оборудование весит немало, помимо усилителя капитан просил закупить еще несколько деталей. — «Я эту ношу возложу себе на плечи…» — начинает кроган нараспев. — Только не надорвись, поэт хренов, — Эшли, толкает его в плечо; по гулкому коридору еще некоторое время слышны их переругивания. Осталось только закупить расходники для двигателей, и хоть Эбола — всего лишь бедная станция-астероид, Шепард несказанно радуется лишним часам вне корабля. — Уже был здесь? — слишком уверенно двигается ее попутчик, пока они поднимаются по металлической лестнице, огибают несколько ларьков с дешевой едой. — Однажды. По личному делу, — прибавляет Тейн, видимо, пока она не спросила про общее между жречеством и пиратской колонией. Шепард не уточняет. Не потому, что не хотела бы знать. Как раз наоборот. Знать она о нем хочет как можно больше. Кем он был? Что ищет возле Монолитов? Но первые их беседы — наглядный пример, что настойчивостью ничего не добиться. Как и показным дружелюбием. Он сложный. Закрытый. И пока уровень доверия между ними не вырастет… можно и просто молчать рядом. Они заканчивают быстро. Подписывают пару бумаг в указанном месте, выныривают из бесцветного офиса снова в переходы. Станция и снаружи напоминает вцепившегося паразита, внутри же, все равно что перемещаться по разветвленному кишечнику — лабиринт коридоров, где смешиваются запахи горелого масла, специй с местных забегаловок и дешевого топлива. Неоновые вывески красят ржавые стены кислотой, бликуют на металлических перегородках. Верхние уровни, те, что ближе к порту, ещё хранят видимость порядка — торговые ряды и бары для «приличной» публики, но чем ниже спускаешься, тем гуще становится воздух и темнее углы. — Если знаешь, где здесь можно поесть лапши и не отравиться, буду благодарна, — в любом случае, пока товар доставят, еще есть время. Тейн коротко кивает, принюхивается, смотрит вокруг. Для дрелла «был однажды» — все равно что иметь точную карту всех точек интереса. Идеальная память может воссоздать не только визуальные образы, но и запахи, звуки, ощущения. Способность, которая может показаться даром, если наивно полагать, что жизнь состоит лишь из радостей. Следуя за ним, Шепард думает, каково это — помнить каждую пулю в своем теле, каждый стежок по свежему шраму. Каждое похмелье. Каждое предательство. Забегаловка неожиданно оказывается не единственной стойкой и тремя бочками, а тесным пространством между навесными решетчатыми платформами. Да, вместо столов тут все еще пустые ящики и контейнеры, но запах лапши — насыщенный, острый — перекрывает вездесущую химическую вонь. — И часто ты ешь в подобных местах? — Шепард щелкает палочками, наблюдая, как непринужденно Тейн расправляется со своей порцией — какой-то золотистый бульон из водорослей с рыбными шариками. — Нечасто. Но здесь готовит азари. Они лучше других понимают вкусы разных рас. — И что же тебе по вкусу? — простой, ничего не значащий вопрос. — Пряность, — так же просто отвечает он. — Азарийские приправы, саларианские корешки. Чрезмерная острота разъедает желудки дреллов, но некоторые специи способны сделать любой продукт уникальным. — Боюсь, сублимированным продуктам не поможет ни одна приправа, — усмехается Шепард, вспоминая вкус «мяса» — плоский, как и у любого другого подобного «кушанья», отличить друг от друга крупы или овощи практически невозможно. Даже в местах, подобных этой станции, самая несъедобная еда из ларьков на вкус лучше, чем качественные пасты из корабельного диспенсера. Любой, кто долго путешествует в космосе, знает об этом. — А еще ты любишь рыбу, — она указывает на почти съеденный бульон — наконец-то разговор между ними не напоминает допрос с пристрастием. — И ракообразных. Но так же стараюсь пробовать новое. В ответ она тоже рассказывает о любимых вкусах — их она, оказывается, отлично помнит. А еще оказывается, беседа с Тейном вполне может быть приятной и легкой. Даже легче, чем с остальными членами команды, ведь в отличие от них, Тейн для нее — действительно незнакомец. Не нужно помнить контекста, подбирать подходящие слова, думать, насколько все прозвучит неуместно. Это похоже на настоящее узнавание друг друга, а не бесполезные попытки угадать или восполнить пробелы в памяти. И почему-то именно с ним… — Ну надо же! Сама Шепард! — чужой голос, как гравий по металлу, прерывает мысли — такие интонации не сулят ничего хорошего. — И кого только ни встретишь на краю галактики. Тяжелая кроганская ладонь впечатывается в стойку, заставляя посуду подпрыгнуть. Массивный даже для своей расы, с острыми мелкими зубами и сетью шрамов поперек лица — похож на наемника. Шепард морщится: не хватало только встретить старых врагов, когда ни черта не помнишь — в том, что он не друг, сомневаться не приходится. — Не делай рожу, будто мы не знакомы, — он бесцеремонно подсаживается, игнорируя Тейна. — А то потом скажешь, что и о долге не помнишь. За два года проценты набежали. — Никаких разборок в моей забегаловке, Гарм, — шипит на него азари из-за стойки. — Иначе жрать будешь вместе с ворка. Желудок кроганов способен переварить даже подошву ботинок, да и самих ворка тоже, но Гарм все равно недовольно фыркает и нехотя поднимается. Перспектива его явно не радует. А может, у местных азари есть какой-то авторитет? — Жду снаружи, Шепард. Выход здесь только один. Бежать некуда. Шепард тяжело выдыхает и вновь принимается за еду. Раз не устроил перестрелку прямо здесь, значит, можно договориться. Денег у нее нет, а мертвая она ему вряд ли пригодится. Предложит убить кого-то? Провезти контрабанду? — Рискну предположить, — спокойно произносит Тейн, — ты действительно не помнишь, ни кто такой этот Гарм, ни сколько ты ему должна? — Очевидно же, — она разводит руками. — Людская память не столь совершенна, — почти правда, ведь так? — Только Гарму, похоже, наплевать. Двое поджидают на выходе. Еще один за контейнером, — с высоты платформы внешний проход хорошо просматривается. — Один на лестнице. — И не забудь того, что на соседнем балконе. Не многовато ли для одной меня? — Кроганы порой злопамятны. Есть план? Шепард смотрит на него, прищурившись. Проверка ее тактики? Или искреннее желание помочь? В любом случае, время работает против них — с каждой минутой отморозки Гарма могут занять более выгодные позиции. — С лапшой покончено, — она кладет палочки поверх миски и оплачивает счет. — Так что ты останешься здесь — не хочу потом перед капитаном отчитываться — а я попытаюсь поговорить с этим Гармом. Наверняка смогу сторговаться. — А если нет? — Проходы узкие, стрельба привлечет много шума, и кто-то может пострадать. Убивать без нужды не стану. Главное, не попасть в кольцо между двумя его воротилами. Вырубить в первую очередь нужно их. Тот, что на лестнице, не успеет. Тот, что за контейнером… Если смешаться с толпой, потеряет из виду. Пока будет суматоха, ты доберешься до порта. Тейн коротко кивает, и Шепард встает из-за стойки. Выходит, бегло осматривает пространство, запоминая возможные пути отхода. Слева два коридора, они пришли не отсюда, справа толпа ворка — слишком приметные, среди них не спрячешься. — Так чего ты хочешь, Гарм? — она намеренно не подходит слишком близко: оказаться в окружении сразу трех кроганов, все равно что попасть в тиски. — Я ведь уже сказал, своих денег. С процентами. А их немало набежало, — он скалится, обнажая острые зубы, двое его подручных делают шаг вперед — точно как и предполагалось. — А если я предложу сделку получше… — Получше? — кроган не то ревет, не то хохочет. — Больше я на эту хероту не куплюсь. Гони кредиты или свою тушу. — Мертвые денег не возвращают, — Шепард замечает еще парочку недружественных силуэтов. — Кто сказал, что я тебя убью? Еще ненароком прострелю что-нибудь не то. Пусть торговцы органами сами выбирают, как от тебя избавиться. Первый удар настолько быстр, что кроганы не успевают среагировать: в силовой перчатке, под нужным углом по массивной челюсти — движение отточено до автоматизма, будто и драться ее тоже учили кроганы. Уворот, еще один точный удар в колено, вложив в него весь вес тела. Пятьсот фунтов мышц так просто не обезвредить. Перекат от снарядов бластера — Гарм все-таки выхватывает оружие — и толпа приходит в движение, освобождая проход, бежать в ту сторону теперь и вовсе бесполезно. Вырубить кроганов по тихому уже не получится, омни-клинок привычно вибрирует в руке, загорается оранжево-красным. Убить она их вряд ли сможет, проткни крогану сердце или печень, только посмеется: дублированные органы и невероятная живучесть делает их почти неубиваемыми. Да и панцирь не пробить, нужно целиться в шейные артерии, кожа там тоньше. Удар клинком снизу — и одного крогана все же удается уложить, другой усиленно сопротивляется. Толчок сбоку. Выстрел крошит стену в нескольких дюймах левее. — Я просила тебя уйти незаметно, — бросает она Тейну — кто бы еще пришел ей на выручку? — Заметил двоих на выходе. И что у тебя все время открыт левый фланг. Шепард только хмыкает на это. Откатывается от еще одного выстрела, сокращая дистанцию с Гармом. Крупнее, чем его бандиты, и тяжелее раза в два — не ударить под челюсть, не свалить. Только выбить оружие, что уже достаточно. Из-за веса Гарм не такой подвижный, главное, не попасть под его удары. Он бьет коленом, и где-то внутри трещат ребра. Одно… два, кажется. Не смертельно. Пока адреналин кипит в крови, даже не больно. — Слева, — голос Тейна доходит вовремя, и Шепард уворачивается еще от одного удара. Попади Гарм, она уже бы не встала. Без оружия, видимо, никак. Омни-клинок тут только мешает, она убирает его назад, тянется к поясу. Хватит и одного точного выстрела, но Гарм быстро просчитывает шансы, наваливается сверху, отчего сломанные ребра трещат снова. Силовая броня может выдержать полтонны, беда в том, что некоторые кроганы весят немногим меньше. Он придавливает ее к решеткам, и воздух резко кончается. Хруст чужих позвонков слишком четкий, даже несмотря на рев толпы. Туша Гарма резко скатывается, оставляя привкус крови во рту, рука Тейна дергает вверх. — Это не входило в планы, — кашляет Шепард. — Теперь у нас на одно убийство больше. — И на одного крупного врага меньше. Он бы все равно начал преследовать. Рев толпы сменяется тяжелым топотом — оставшиеся кроганы приходят в себя быстрее, чем хотелось бы. Шепард бросает быстрый взгляд на пути отхода: центральный коридор перекрыт, в правом слишком много свидетелей. — Сюда, — Тейн кивает в сторону технического прохода, наспех закрытого проржавевшими листами. — Там можно затеряться, хоть путь не самый приятный. — Будто нырнуть с тобой в радиоактивную жижу было верхом удовольствия, — язвит она в ответ. Он пропускает ее вперед, в темные тоннели — слишком узкие для массивных кроганов, по правде, для них с Тейном тоже. Под ногами хлюпает что-то вязко-маслянистое. Шепард прижимает руку к ребрам, стараясь дышать ровно. — Быстрее, они скоро пустят по нашему следу варренов. А им не так просто свернуть шею. — Для жреца у тебя этот процесс слишком хорошо получается, — отмечает она. — Думаешь, до истории с Монолитами я не мог быть убийцей? Она оборачивается, от резкого движения бок отзывается тупой болью. Тейн стоит почти вплотную — в узком тоннеле по-другому не получится — его дыхание спокойное, размеренное, совсем не как у того, кто только что убил крогана голыми руками. Красноватые блики от омни-клинка скользят по его чешуе, отражаются в глазах, и вместо страха или настороженности Шепард внезапно улыбается ему, ощущая странное спокойствие. — Например, «Дарованным»? — об особой касте дреллов-ассассинов Шепард, кажется, только слышала: отданные на обучение в раннем возрасте, они выполняли для ханаров «особые» поручения. — В это можно поверить. — И тебя это совсем не волнует? — Лишь то, на чьей ты стороне, — будто сейчас вот так, когда они плечом к плечу, все встало на свои места. — Предпочту, чтобы был на моей. Дальше они продвигаются осторожно — металлические решетки под ногами местами прогнили, кое-где приходится протискиваться между трубами. Тоннели оказываются не просто проходами между секциями станции, а настоящим лабиринтом технических коридоров. Воздух здесь спертый, пропитанный запахом ржавчины, и рычание они слышат совсем скоро и не сзади, а где-то сбоку, два хищника перегораживают чуть расширившийся проход — чешуйчатые, с мощными клыками. Шепард едва успевает отшатнуться, челюсти клацают возле лица. Нырнуть под брюхо, вспороть более тонкую кожу клинком. Пространства для маневров маловато, но первая тварь хрипит, оседая кровавой массой. Вторая бросается на Тейна, и на долю секунды он медлит перед тем, как нанести смертельный удар. — Второй отряд выпустят минут через пятнадцать, — Тейн вдруг мрачнеет, присаживается возле убитого животного. — Хорошо, если мы уйдем раньше. — Легко свернул шеи кроганам, но жалеешь псов? — Шепард опирается на стену, боль начинает отчетливо пробиваться сквозь адреналин. — Особая любовь к варренам? — а вопрос срывается по той же инерции — как продолжение начатой беседы, казалось бы, ни о чем. — Всего лишь звери. Мой сын... однажды хотел завести такого, — впервые его привычная собранность дает трещину. Сын?! Вроде бы это не должно казаться невозможным, за простыми гражданскими не следят так пристально, он мог скрыть этот факт в досье, а на некоторых отдаленных колониях далеко не вся информация попадает в систему. Но что-то в этой недосказанности цепляет её внимание, что-то ускользающее. — Так у тебя есть сын? — Был… или нет. Не знаю, — Тейн выпрямляется перед ней. — Дело в Монолитах… Сложно объяснить. — Можешь попробовать. Если хочешь. Она говорит это как можно осторожнее, потому что действительно понимает. Возле камней будто само существование искажается, а ведь Тейн провел возле них куда больше времени. Может, ему они показывали вещи пострашнее, чем пожранный червями отряд? Имеет ли она право просить рассказать об этом? Какое-то время он молчит, слышно только капающее масло где-то вдалеке. Потом выдыхает тяжелее обычного, будто разрешает себе выпустить воздух из легких, складывает руки как для молитв. Нет, это не просто религиозный жест — это его поза сосредоточенности. — Впервые столкнувшись с Монолитом, я увидел, как убиваю. Грязное и неумелое лишение жизни, должно быть, тогда я был еще совсем юн. Дреллы помнят все, начиная с рождения, но этого воспоминания в моей жизни никогда не было. И все же… оно относилось ко мне. Я возвращался в него, прокручивал снова и снова, пытаясь понять, где и в каком месте это случилось. У людей нет идеальной памяти, но это... знакомо. Шепард испытала то же самое оба раза: болезненно-четкие воспоминания, которых ни по каким реальным записям не должно существовать. Осколки чужой — или её? — жизни, врезающиеся в сознание. — Монолит показал тебе только один эпизод? — Именно тот — да, но позже некоторые из камней одаривали десятками. Воспоминания дреллов похожи на осколки. Разноцветные стекла, хаотичные, яркие, сотни. Те, что подарили мне Монолиты, смешались с настоящими. Я потерял себя в них, потерял реальность. С трудом я разделяю, чем занимался в этой жизни до видений, но и ту, другую судьбу, они не раскрыли мне полностью. Только отголоски, лица, обрывки фраз… Я убивал где-то там, где-то там же молился за убитых моей рукой, позже за искупление. Еще позже, уже в этом мире, чтобы не сойти с ума. — И поэтому стал жрецом? — Меня прозвали так другие паломники, за молитвы, — его пальцы размыкаются. — Многие ищут ответы возле таинственных камней. Я не один такой — заплутавший, запутавшийся. Молитва помогает вернуть равновесие на какое-то время, упорядочить разрозненные обрывки бытия. — Так вот что ты ищешь, информацию о сыне? Призрак обещал тебе ее? — догадаться легко, Тейн ведь говорил, что согласился на сделку не ради кредитов. — Ее тоже. Но… существует ли он вне моих видений? — его взгляд на мгновение становится отсутствующим, голос глубже. — Он сидит на полу, сине-зеленая чешуя поверх песочного ковра, с узором из аммонитов. В руках модель варрена — потертая, с отколотым ухом. «Отец, они же не все страшные? У этого грустные глаза». Пахнет морем, — Тейн моргает, возвращаясь в реальность тоннеля. — Что если он просто фантом? Тень? Может, Монолиты лгут, а я такой же спятивший паломник, как многие, которых встречал? Шепард выдыхает. Вопросов о камнях — да и не только о них — как-то резко прибавилось. Но нельзя делать поспешных выводов. Нужны факты, не ощущения. Углеродный анализ, заключения специалистов — Мордин сильно заинтересуется данным феноменом. А пока что она узнала две вещи. Первая — Тейн действительно имеет навыки профессионального убийцы. Вторая — если Монолиты способны так глубоко исказить память дрелла, молитвы никак не помогут.