Кольцо Несчастья

      — Иди и занимайся своим Самым Важным В Мире делом, а меня оставь в покое! — выкрикнула Лили, прежде, чем опрометью кинуться от него в черноту парка.       Северус остался стоять, как громом пораженный, с этой вспышкой в нем словно бы что-то треснуло, и сквозь трещину начало просачиваться осознание, что произошло. Что произошло?! Что это только что было?! Перед глазами стояло разгневанное лицо Лили, а больше её нигде не было, потому что она убежала от него, от того, что он ей тут наговорил. Он правда всё это сделал? Рычал и наступал на неё, как взбешенный зверь?       Так заполошно думала одна половина Северуса, захолодев внутри от ледяного пожара, устроенного невидимой молнией. Вторая же сочилась ядом по замороженным паникой извилинам: «А разве что-то было сказано неправильно? Разве в чем-то мы погрешили против истины, м? Разве эти уроды заслуживают зваться людьми, а не грязью? А она — не совершила ли она предательство, отвернувшись от тебя и начав улыбаться им?!».       Ощутив сейчас это разделение, Северус понял, что оно было с ним и раньше: вчера, позавчера, позапоза… Когда оно появилось, он распознать не смог. Вторая половина не была совсем уж чуждой, она не шептала извне, не вторгалась в мозг уколом легиллименции, это был как будто его собственный внутренний голос, только… усиленный в несколько раз. Не по силе звучания, а по категоричности высказывания. Ему никогда не нравилось, когда Лили улыбалась не ему. Никогда не радовало, что она уделяет внимание кому-то постороннему. Он никогда не любил коуквортскую магловскую молодежь, успевшую основательно подпортить ему детство. Он никогда не позволял себе выдавать нечто подобное не только вовне, но и особенно пристально прислушиваться к таким возмущенным вихрям в себе самом. Потому что понимал их недопустимость, понимал, что они не красили бы его и в лилиных глазах — и даже в своих собственных. Всякий раз, когда по нему проносился такой вихрь, ему было стыдно и досадно. Иногда, совсем редко, самые краешки этих бурь прорывались наружу, и тогда из него выскакивало нечто, как перед Святочным балом, после чего Лили плакала, а он извинялся. Но… орать на Лили, не помня себя? Со сжатыми до боли кулаками, с пламенеющей в душе неподдельной яростью?.. Не только на этих хиппующих маглов с косяком, но и… на неё?!.. Настолько утратить контроль?!       Это было до того чуждым и непохожим на него обычного, что и вкрадчивый внутренний голос разом показался чужим. Ещё не до конца осознавая, он кинулся с ним в спор — защищая, выгораживая Лили — от самого себя?!       «Я сам оттолкнул её! Она звала меня, приходила, слала Патронусы, а я сам отказался! Не понимаю, почему…», — он правда не понимал. Теперь, когда трещина расколола его надвое, та половина, что безуспешно пыталась выбраться из ледяного пожара, искренне недоумевала, как мог он не обрадоваться, получив от неё весточку и, тем паче, увидев её саму. Как он вообще смог провести столько дней (сколько?!) вдали от Лили и не взвыть от тоски, как всегда доселе бывало. Тогда её визит воспринимался досадной помехой, потому что он был занят… очень занят…       «Мы делали это ради неё, — вкрадчиво увещевало «второе я». — Разве ты не помнишь: тысячи тайн магического знания ждали тебя, пока она отвлекала тебя, мешала погрузиться в работу, докучала, не ценя твоих усилий!»       Точно. Все последние… дни?! он был занят кольцом и той странной могущественной сущностью, что нащупал в его глубине. Разговорить её, вытянуть из неё всю подноготную казалось важнее всего на свете. И она поддавалась — помалу уступала его напору, впуская его в себя…       Поддавалась ли?! Ещё одно озарение затрепетало над застывшим столбом Снейпом, крыльями бабочки поднимая волны в объявшем его морозном огне.       «Нет! — возвысил он голос первой своей половины. — Никакие тайны не стоят того, чем это всё обернулось! Она ушла!!! Ушла от меня! Я её обидел!»       «Значит, туда ей и дорога, раз она не способна оценить величия и важности твоих замыслов, твоей заботы о ней!.. — начал было второй, но жестоко ошибся, переступив с разгону невидимую красную черту. — Нам будет только лучше без неё, ничто не будет отвлекать нас…»       «Заткнись!!! Ничто не имеет смысла без неё! — взъярилась бунтом первая часть Северуса. — Она — моя душа! Нет её — нет и меня, понял?!»       Стоило разобраться, что представляет собой этот внезапно образовавшийся в нём второй голос, как отмежевать, разграничить его со своим разумом стало куда проще. Тот будто съеживался, отдалялся под натиском менталиста, отползая в самые глубинные уголки души, звучал всё тише и тише. Но звучал. И того, что он говорил, хватило, чтобы добить Сева.       «Всё равно уже поздно. Сделанного не воротишь — она ушла и вряд ли захочет вернуться, так почему бы нам…»       — ААААААА!!! — дикий, отчаянный, хриплый крик прокатился по ночному парку из конца в конец, благо — его некому было сейчас здесь слышать. — Заткнись! Заткнись!! ЗАТКНИСЬ!!!       Северус схватился за голову, сжал её с обеих сторон ладонями, точно желая раздавить, как спелый арбуз, тем изгнав из неё окончательно мерзкий обволакивающий шепоток так ловко сыгравшей на его слабостях сущности из кольца. Ещё крича, он отмер и побежал, понесся, не разбирая дороги, чуя только направление — к спасительному месту, что стало для него домом.       Весь путь он гвоздил ненавистный голос внутри себя, обрывая одну за другой все нити, что успели свежесплетенной паутиной протянуться между их разумами. Окончательно отделяя себя — от него. Не переставая пылать обжигающим холодом от осознания, что же он наделал. Не желая признавать, что в чём-то голос мог оказаться прав. Что, если и верно уже — слишком поздно?!       Ворвавшись на поляну, он обнял поваленный тополь поперек ствола, едва достав руками до трети объема, ткнулся раскаленным лбом в прохладную влажноватую морщинистую кору.       Голос затих, не подавая признаков жизни, но всё ещё был где-то там, норовя раствориться, замаскироваться под его собственными неблаговидными мыслями и желаниями. Так, что уж греха таить, созвучными порой с этим проклятым шепотком. Пока он, в своем ослеплении, считал, что открывает тайны кольца, кольцо, или чем эта штука была на самом деле, вскрыло его самого, как консервную банку, нащупав те самые клавиши, что с такой готовностью зазвучали в унисон.       Всего этого Северус не раскладывал для себя по полочкам. Не оценивал истинных причин, почему и как чужеродная сущность смогла так вольготно угнездиться в его мозгу. Он просто упрямо, закусив губу, зажмурив глаза и до боли упираясь лбом в дерево, дюйм за дюймом выметал, вытеснял, изгонял вселенца за пределы сознания, сам не слыша, что безостановочно шепчет:       «Вон! Вон! Вон!..».              Неизвестно, сумел бы он оборвать набравшие силу нити, будь кольцо по-прежнему рядом с ним, в шаговой доступности, тем более — на пальце. Но прошел уже без малого час с тех пор, как от него убежала оскорбленная им Лили — всегдашнее чувство времени возвратилось вместе с осознанием себя — и сколько-то ещё прошло до того, пока он шел по парку, сидел в кустах и крался потом за нею. Нити, не подпитываемые больше близостью к источнику драккловой силы, ослабли и истончились. И теперь рвались одна за другой.       «Постой! — вынырнув на конце одной из последних, еле слышно шелестнул голос. — Нам было ведь так интересно вместе, а будет ещё интереснее, обещаю…»       — Вон!!! — снова взревел Снейп, отлепившись от дерева и продираясь сквозь кусты на речной берег. Встал, пошатываясь, на самой кромке, да так и рухнул вниз плашмя, подняв тучу брызг.       Когда-то в этой реке он учился плавать. Мальчишкам и вовсе-то наплевать, каков цвет и запах водоема, в котором можно купаться. Особенно же неизбалованной в этом плане была детвора «нижнего города». Северус знал эту речушку, как свой учебник по зельям, знал, где камни, где редкая глубина, где перекаты, по которым можно перейти почти посуху. Глубина была условной — ярда полтора от силы, и то в дождливый год. Но её хватило.       Удар о поверхность и прохлада проточной воды развалили трещину между двумя его половинами до самого дна, и та, вторая, оползла и рассеялась илом на дне речном, вдрызг обрывая все последние сдерживающие нити. Он снова был он. Пусть не идеальный, но целый, способный принимать решения и нести ответственность за свои поступки. Вот только придется разгребать теперь и то, что осталось в наследство. Пусть! Он на что угодно готов, лишь бы не было слишком поздно! Лишь бы утопленный голос из кольца не предрек напоследок истину…       Отфыркиваясь, Сев выбрался на берег и, не обращая внимания на каплющую и хлюпающую одежду, снова побежал. На этот раз обратно, через парк — к дому Эвансов.

***

      «Лили! — он позвал сначала робко, неуверенно, но ментальный призыв остался без ответа. — Лили! Лили! Лили!..», — усилил он мысленный голос, но снова тщетно.       Молчит. Отгородилась? Не хочет его слышать? Поставила Заслонку, чтобы её обидчик не смог до неё дозваться? И правильно, так ему и надо, ему ещё и не так надо, пусть хоть поколотит, только бы вышла, только бы увидеть её снова, ещё раз. Что этот раз может стать последним, Северус изо всех сил не думал.       «Лили! Лили!..» — ментальный зов звенел отчаянием и бесплодно расходился в пустоте. Сколько прозвучало впустую это самое дорогое ему имя — двадцать, тридцать раз?..       Нет, если бы была Заслонка, сигналы разбивались бы об неё, как о волнорез, а тут они словно уходили вникуда — вроде бы и достигая цели, но не рождая ощущения завершенности. Спит… Это единственное объяснение. Настольная лампа не потушена, не задернуты шторы, но она спит, это ясно. Спит и не слышит его, он не в силах пробиться сквозь толщу сна, как не в силах был сделать этого тогда, прошлым летом, когда её волосы пахли рядом озерной водой, когда она лежала с ним совсем близко, когда ещё ждала его, застрявшего на пороге. Когда всё ещё было хорошо.       Взлететь и заглянуть в её окно, своими глазами убедиться, что она там, увидеть её, спящую, виновато поскрестись в стекло — эту мысль он отбросил сразу. Не факт, что он и вовсе был способен сейчас взлететь — снедаемый изнутри ледяным пожаром безысходности, утопающий в тёмных водах вины, расколотый надвое и наспех собранный воедино. А даже и удайся ему полёт — он не в праве, не смеет смотреть на неё украдкой, подглядывая в её жизнь, становясь с ней вровень в проеме окна. Только снизу вверх, только вымаливая прощение — если потребуется, на коленях. Если она всё-таки спустится к нему, если он сумеет-таки до неё достучаться…       Достучаться.       Сраженный внезапной идеей, Северус метнулся под близкие деревья, молнией пронесся через декоративные кустики, безжалостно попирая газон. Вот и первая парковая дорожка, усыпанная гравием. Ломая ногти, с разгону черпанул гальку горстью, тряскими пальцами выбрал несколько самых мелких и припустил обратно.       Он готов был бы стоять под окном до завтрашнего утра, вечера, ночи — вечно, дожидаясь, пока Лили выйдет из дома сама, но каждая минута промедления, казалось ему, цементирует стену, выросшую между ними. Выросшую по его вине, возведенную им, пусть и в помутнении рассудка. Самый ничтожный из ничтожных — какое право он имеет зваться менталистом, попавшись в так явно расставленные силки?! Он должен был предусмотреть нечто подобное, обязан был заметить и пресечь влияние в зародыше, хотя бы сбросить его самостоятельно, пока дело не зашло так далеко! Только бы не слишком поздно, только бы… Ждать до утра было невыносимо. Пусть она решит его судьбу немедленно, сейчас!       Вот и снова темная масса дома с теплым квадратиком, освещенным настольной лампой. Галька уколами совести впивается в стиснутую ладонь. Размахнулся, прищурился — и первый камушек с тихим стуком ударился в уголок рамы: слишком низко, слишком тихо! Второй — поточнее, повыше, возмущенно звякнуло потревоженное стекло. Сев замер, обратясь в слух, не сводя глаз с теплого оранжевого квадратика, держа наготове третий кусочек гальки.       В заоконной глубине — движение. Лилин силуэт отдергивает легкую занавеску, распахивает настежь раму. Он видит её — как и хотел. Как и боялся — возможно, в последний раз. Его пронзает ледяной стрелой сверху донизу, на миг темнеет в глазах.       «Лили, пожалуйста… Спустись на минуту сюда… Ко мне… Прошу тебя…», — с силой отчаяния, как на последнем краю.       И она спускается. Летит к нему, падшему, раздавленному, презренному, летит на грешную землю, чтобы встать вровень с ним.