Явление Дезире

      Одетый в пижаму и один рукав мантии, Северус метался по дому. Как ни сложно приходилось Лили, она не смогла сдержать улыбки между двумя одолевающими её «волнами», глядя на такого непривычно растерянного мужа.       Первым делом он метнулся с кровати, чуть не упав при этом, к столу, распахнул свой ларец с зельями, тупо посмотрел в него с минуту и как-то беспомощно обернулся к ней:       — Тебе чем-то можно помочь?..       Какие зелья ей сейчас нужны и нужны ли в принципе, он понятия не имел.       — Нет, Сев, всё хорошо… — начала Лили, но на последнем слове поморщилась, накрытая очередной волной. — Вернее, нормально.       — Точно?! Тебе же больно! — наконец определился Северус, неверными пальцами выцарапывая из ларца пузырек анальгетика.       — Всё так, как дОлжно, я чувствую! — попыталась успокоить его Лили — она и верно ощущала всё именно так. — И мне не больно, правда, — продолжила она, читая на его лице сомнение. — Просто… странно… Как будто оно сильнее меня и само делает со мной это…       — Хочешь воды? — чувствуя необходимость помочь ей хоть чем-то, Снейп спешно наколдовал стакан, но вода внезапно получилась тёплой, ничуть не освежающей.       Лили помотала головой, вновь уйдя в очередной «заплыв», и зельевар, морщась, как от кислого, замахнул эту воду сам. Кажется, ему было нужнее.       — Я сейчас! Не бойся, я сейчас… — торопливо забормотал он, хватая палочку — как бы ни были велики их достижения в новой-старой магии, а волшебные помощники соглашались пока что выходить только на зов тонкого кусочка дерева. А вот слова давно были не нужны.       Взмах, другой — из палочки сыплются искры, на третий раз появляется смутное серебристое облачко и тает, не способное ни мчаться к нужному адресату, ни говорить. Четвертая попытка — снова искры.       Невозможно найти в себе хотя бы крупицу беспримесного счастья, когда с Лили такое, когда она поминутно охает и морщится — изо всех сил Северус гонит от себя слово «умирает». Невозможно прийти к сосредоточению, когда так трясутся руки.       Он дерганно, рвано вдыхает, пробует выдохнуть на счёт, но вся медитативная гимнастика идёт к дракклам, стоит ему взглянуть на любимое лицо — странно сосредоточенное, отстраненное, с закушенной нижней губой. Словно она уже не здесь, словно что-то вот прямо сейчас отбирает у него Лили!       Стиснув до боли кулаки — один пустой и один с палочкой, он пробует снова, теперь вслух. Но результат тот же: только искры, такие же дерганные и нервные, как его дыхание.       — Не бойся, я сейчас! — твердит как заведенный Северус между «Экспекто Патронум».       Лили не боится. Как ни странно, она совсем не боится, ни капельки. Волны уносят её всё дальше и дальше, баюкают на своих спинах, иногда бросая с крутизны и подхватывая в самый последний момент — как в детстве, когда взрослые катали её на коленках, играя «в лошадку». Волны не хотят ничего плохого, они просто делают своё дело, выполняют работу, как повелось от века, и если не противиться им, не бороться, не пытаться выплыть против течения, а позволить им качать себя, то правда не больно. И не страшно. И даже не странно уже.       Её тело снова превращается в воду, в такую волну — как когда-то, в лондонской гостинице, когда она стала на время руной Лагуз. Какая она теперь руна? Беркана? Женщина-мать? Или Перт, скрытое, что вот-вот должно проявиться?       «Я не боюсь, Сев, ведь ты же со мной», — хочет сказать Лили, но говорить лень, для этого нужно выныривать, держать над поверхностью голову, выстраивать мысли в слова. Поэтому она молчит и только транслирует ему мерно накатывающие волны, тёмные, тягучие, первобытные. Он должен понять.       Он не понимает. Особенно после того, как лицо её непроизвольно кривится. Роняет палочку, падает перед кроватью на колени:       — Что сделать, скажи?!       Приходится выныривать.       Спину тянет, как после дня тяжелого физического труда. Каждая волна будто зарождается там, в глубине за поясницей, давит, скручивает, теснит… Хочется встать по-звериному спиной вверх и завыть — как заправской волчице, а вовсе не пантере, но не здесь же, не при нём, он вообще с ума сойдёт, если она… Волны бьются. Вот бы уравновесить давление, вот бы снаружи тоже была вода…       — Помоги мне добраться до ванной, — облизывает сухие губы Лили, решительно перекидывая ноги за край кровати.       — Что ты, не вставай! Я тебя отнесу! — подрывается Северус, неловко, но бережно подхватывая её под спину и под коленки. Твёрдый, возвыщающийся под ночной рубашкой живот смотрит в потолок. Ему тяжело, наверное, отстраненно думает Лили, но не противится, как обычно, позволяет себя нести. Ни о каких Мобиликорпусах нет и речи — натужно пыхтит, но тащит сам: из спальни, по коридору, в просторную светлую ванную. Дверь отлетает к стене, повинуясь движению его пальцев и магии — выплеснутой кое-как, наобум, без расчета.       Северус ловит картинку, что возникает у него в голове, бережно опускает Лили на дно ванны, помогает выпутаться из рубашки, очередной раз поражается контрасту тонких рук, стройных ног — и налитых полулуний грудей, тугой сферы живота. Это тоже красиво, Лили не может быть некрасивой — тем более, нося внутри этой сферы их дитя, ещё вчера он любовался ею такой, прижимался губами к натянутой гладкой коже, шептал в пупок всякие глупости. Но сейчас он не думает о красоте, вообще ни о чём не думает, голова — как перекипевший котёл, на дне которого пузырятся остатки почерневшего зелья. Опережая её руку, тянется включить воду, подает ей брызжущую теплом лейку. Выдыхает:       — Что ещё?..       Лили нужно убрать его отсюда, нужно, чтобы он ушел. Иначе как она повоет, не перепугав его до полусмерти? Поэтому она говорит:       — Можно чего-нибудь… поесть?       Северус удивляется. Как ей удастся есть в таком состоянии? Но, спеша помочь хоть чем-то, убегает, бросая через плечо:       — Я тут, я быстро!..       И не закрывая дверь.       А, впрочем… Привычным движением Лили накидывает на ванну полог Муффлиато — магия ведет себя странно, выплёскиваясь из неё всё той же волной, она такая же густая и тёмная, как они, непривычная, вязкая, неконтролируемая. Кажется — неровен час, и она утопит, погребет под собой всё, весь дом, весь остров… Но, вроде бы, получается, шорох и звон с кухни превращаются в отдаленный сглаженный гул.       Лили закрепляет лейку и встает на четвереньки, спиной — под тугие теплые струи. Нагибает вниз шею и на пробу, низко, раскатисто, тихонько — воет. Сразу становится легче, словно волны внутри неё заслушались, словно только и ждали, чтобы подпеть. Приходит понимание, что и вправду хочется есть…

***

      Примчавшись в кухню, Снейп не сразу сообразил, за что хвататься первым: за ранний завтрак (очень поздний ужин?!), за палочку или за пергамент. Палочка в комнате, что ты будешь делать! Мысленное «Акцио!» — и вот она уже просвистела у уха, больно ткнувшись с разгону в подставленную ладонь. Ещё пара попыток — для очистки совести. Он уже понял, что говорящий Патронус ему сегодня не светит. Будь он поспокойней, он бы оценил получившийся каламбур, но, впрочем, будь он поспокойней, у него получился бы и Патронус.       Нимуэ одним полусонным глазом наблюдает за мечущимся хозяином сверху вниз со своего насеста над окном, но тут доходит дело и до неё. Со скоростью света набросав несколько бисерных слов на каком-то обрывке — кажется, это была обертка от домашнего печенья, что они с Лили покупали на днях в кондитерской на берегу — Северус жестом призывает сову и, едва совладав с задвижкой на окне, отправляет посланницу в дождь и ветер. Лететь тут всего ничего, для такой сильной совы — пара пустяков. Главное — продержаться.       Теперь — завтрак. Быстро перебрав доступные ему варианты, Снейп остановился на овсянке. Легкое, питательное, полезное блюдо, которое не требуется усиленно жевать. Должно подойти.       Трансфигурировать еду после неудавшегося Патронуса он не рискует — в таком раздрае результат может быть слишком далек от желаемого. Просто сыплет сухую крупу в миску — едва удержав банку, чтоб не сыпануть сразу всё, колдует воду, накрывает руками сверху, нагревая смесь. Греть получается как нельзя лучше: в его-то кипящем состоянии. Пожалуй, поручи ему сейчас вскипятить море, и он справился бы в два счета.       Овсянка почти готова, когда Северус понимает, что всё это время не слышал Лили. Ни её саму, ни даже звуков текущей воды. Руки моментально холодеют, внутри образовывается шершавая глыба льда.

***

      — Лили!.. — сквозь полотно заклинания доносится только невнятный гул, но он звучит голосом Сева — и голос этот полнится ужасом.       Она тут же замолкает, открывает глаза и поднимает голову ему навстречу. Насколько может поспешно, садится на колени. Видя, что он в ступоре, сама машет мокрой рукой, вместе с брызгами рассеивая Муффлиато.       — Что с тобой?! — секунда — и он возле ванны, вцепился побелевшими пальцами в край.       Представила, как только что смотрелась со стороны: на карачках, утонув в опущенных вниз, разметавшихся волосах, полощущих огненные кончики в воде, будто завихряющейся кровью, ничего не видящая и не слышащая… А если он и её «пение» хоть отголоском разобрал!..       — Не волнуйся, — смущенно улыбается Лили из-под спутанных прядей, — всё хорошо. Я специально так… Мне так легче.       Она прямо видит, как Сева отпускает. При звуках её голоса — нормального, вменяемого, не искаженного страданием, при виде лица и особенно улыбки — не зря старалась, выдавая её на гора! Видно, что ему хочется по всегдашней привычке спросить «Зачем?», но, понимая неуместность этого вопроса, он отметает его в сторону. Да она бы и не смогла внятно ответить — ни по существу, ни по времени: его хватает только на короткие фразы, а не на пространные объяснения.       — Извини, — ответно смущается он, понимая, что помешал, что ворвался в какое-то её таинство со своей неуместной паникой и в ответ переполошил её. — Я не знал. Испугался, что тебе плохо. Я отправил Нимуэ к Лидии, уже скоро… Ты продолжай, если так легче. Только… там овсянка, ты же хотела?       — Оу, — Лили уже успела абсолютно забыть про свой заказ. Она ещё больше не уверена теперь, что сможет есть. Но он же старался — для неё. Надо хотя бы попытаться. И потом — если не сейчас, когда ещё после удастся, а силы ей понадобятся, и немало. — Неси! — решает она, вновь отдышавшись и, раз уж все всё видели, снова вставая, как раньше.       Волны идут теперь одна за одной, почти не давая передышки, изменив свою силу, тональность и глубину. По-прежнему почти не больно — потому что то, что с ней происходит — не боль. Что-то другое. Что-то, что сильнее и древнее её.       Северус снова уносится, а она, улучив момент, пока его нет, прикладывает руку туда, вниз, где одна за одной разбиваются волны. И чувствует там…       Когда появляются Северус и овсянка, Лили так и стоит, опираясь на одну руку и встречая его ошеломленным, будто впервые наполненным пониманием происходящего взглядом. Дезире грядёт.

***

      — Скорей! Вот так… — Снейп наскоро сушит ей волосы и накидывает на плечи свой махровый густо-синий халат. — Мы сейчас аппарируем в клинику, я сообщу Лидии, пусть прибудет туда, как успеет!       Несмотря на накатившую минутную панику, Лили остро вдруг понимает, что это — не то. Не выход.       — Нельзя, Сев, — тихо, но твердо порциями выговаривает она, на каждом слове упрямо мотая головой. — Уже нельзя. В аппарацию. Поздно.       Он уже и сам это понимает. Аппарация, даже беспалочковая — это риск. Тем более — парная, тем более — после того, как он не справился с Патронусом. Но… что же делать?!       Он в панике оглядывается на дверь, будто ожидая, что оттуда вот-вот покажется Лидия с Нимуэ на плече. Но никто не появляется, а Лили, между тем, пригибает к земле новой — уже не волной, настоящим шквалом. Колени её дрожат, она наклоняется, вцепившись в бортик ванны и плечо Снейпа, уже не воет — рычит. Он готов клясться, что по белому кафелю скакнули золотые дикие отсветы от зрачков.       Северус снова подхватывает Лили на руки и несет медленно, осторожно, на середине коридора остановившись, чтобы переждать шквал. Она выгибается и стонет в его руках. Опуская свою драгоценную ношу на постель, он уже понимает, что да, поздно. Лидия не придёт, не успеет, не появится тут прямо сейчас, а значит…       Значит, всё в твоих руках, Северус Снейп. Её жизнь. Жизнь Лили. И жизнь нерожденной девочки из волшебного зазеркалья. До сих пор он почти не думал о ней, сосредоточившись на жене. Он и сейчас думает о ребёнке только умозрительно, как о ещё одной переменной в задаче. Он не в силах представить себе её сейчас — не то улыбчивое солнышко из зеркала Эризед, а комочек жизни, что рвётся в эти минуты из Лили. Он просто знает, что она есть. Вот-вот будет. Если он, Северус не оплошает. Потому что больше некому.       Лили снова выгибает, тонкие пальцы беспомощно скребут простыню, собирая её в гармошки. Запрокинутая голова с острым маленьким подбородком и рассыпавшейся позади по подушкам гривой волос смотрится так трогательно, что сердце Снейпа готово разорваться на части от жалости. Он отдал бы всё, чтобы перенять её муки, чтобы это его выгибало дугой и корчило по простыням. Но это невозможно, и стиснувшая сердце лапа разжимается и, посрамленная, уползает. Паники больше нет. Он снова собран, сосредоточен, как отлаженный механизм. Он снова Северус, способный выдержать напор ментальной силы Волдеморта. Потому что снова больше некому.       Плавный быстрый шаг вправо, к столу, на обратном пути — в руке уже флакон. Миг — вылетает пробка.       — На, выпей, — дождавшись просвета, когда медная голова возвращается назад, подносит зелье к губам. — Выпей, прошу. Это снимет боль.       Но Лили сжимает губы и опять качает волосами туда-сюда. Надо лбом локоны слиплись от испарины, прочие топорщатся дыбом, как у заправской ведьмы — магическая сушка волос никогда не была его сильным местом.       — Почему? Тебе же больно!       — Нет, — упрямый жест. — Не надо. Так я не буду. Чувствовать. Мне нужно. Я знаю.       И он уступает. Ведь она и правда знает — кто, если не она. Взгляд её бродит где-то не здесь, словно она ушла далеко и отзывается ему из этой неназванной глубины. Что он может сделать ещё? Судя по тому, что он вычитал, осталось уже недолго, но это — самый ответственный этап. И самый сложный. Наказание человеческим женщинам за прямохождение, за обретение разума, за становление человеком. Но они — не просто люди, они маги, а значит…       Поводя рукой вдоль воздетого живота, между острых согнутых болью коленей, он с ювелирной точностью плетет заклинание. Пусть он не целитель, не колдоврач, но он зельевар и ученый, он создал не одно заклинание, выверяя по линии возможный эффект, он отмерял в котел мельчайшие доли веществ, где лишний гран может необратимо повлиять на исход. Сейчас — примерно то же самое, только поле его действий — Лили.       Точечное, узко направленное заклинание Экстазиса, раздвижения пространства слетает с его пальцев. Чтобы ослабить сопротивление, сделать зыбкой и непостоянной преграду, не дающую древнему действу завершиться враз. Чтобы превратить узкий мышечный коридор, сжимаемый спазмами, в некое подобие его волшебной сумы — остающейся совершенно обычной с виду и несравнимо более просторной внутри. Замирает в ожидании, молясь всем стихиям, чтобы сделанное было — правильно.       И в следующий момент, когда тело Лили снова скручивает шквалом, буквально ему в руки выскакивает… нечто. Крохотное, мокрое, мягкое, насыщенно розового цвета, в приглушенном свете двух Люмосов — почти бурого. Вот. Вот и всё. Это то, что должно было произойти, это то, чем всё закончится.       Он кладет мокрый комочек на постель, и тот возится, издавая странные, нежные, мяукающие звуки. Совсем не похожие на те вопли, что оглашали порой Паучий сквозь открытые соседские окна. Но — раз мяукает, значит, дышит. Главное же сейчас — Лили. Он поднимает взгляд на неё. Лили выдыхает и откидывается на подушки, её больше не ломают безжалостные волны. Он справился, он победил. Снова.       — Родная, как ты? — наклоняется к ней Северус, убирая мизинцем прилипшую ко лбу прядь.       Зеленые, ещё полные влаги крыжовины распахиваются, словно очнувшись смотрят на него.       — Сев, что с девочкой? Что с Дези?       — Она тут, всё в порядке. Всё закончилось, Лили!       — Дай! Дай её мне! — тонкие руки просительно тянутся к нему и замирают на взлете.       Северус возвращается к изножию кровати, где лежит мягкий живой комочек, ещё неразрывно связанный с Лили. Комочек жмурится и кряхтит, крохотные конечности беспорядочно двигаются. Он совсем не похож ни на Северуса, ни, тем более, на Лили, он и на человека-то не слишком похож, не говоря уж о той красивой девчушке из зеркала. Северус не очень понимает, как человек может быть таким — честно сказать, он несколько разочарован. Нет, он, конечно, не ожидал, что, едва покинув утробу, ребенок окажется милым кудрявым ангелочком, но то, что он видит, больше напоминает зверёныша, чем человеческое дитя. Их с Лили дитя.       Чуть заметно вздохнув, он протягивает руки, чтобы взять этого зверёныша, хотя хватило бы и одной руки — такой он маленький, с поджатыми крохотными лапками.       — Ну пойдем, — говорит он, чтобы хоть что-то сказать. — Пойдем к маме… Дези.       Это имя звучит так странно в применении к комочку. Дези, Дезире, мечта, сокровенное желание — всё это как будто не про него. И тут комочек открывает глаза и смотрит — своими крохотными глазами на крохотном лице, глазами цвета грозового неба над морем, смотрит прямо на него, в душу, насквозь. Внимательно и, кажется, прислушиваясь. Крохотные пальчики, чуть толще спички каждый, сжимаются, обхватывая палец коснувшейся комочка руки. Обхватывая крепко, с неожиданной силой. Как главную и единственную опору в этом страшном незнакомом мире, одновременно прося и требуя защиты. И комочек перестает быть комочком, становясь тем, той… Которую Северус никому никогда не отдаст, не позволит обидеть, не даст коснуться никакому злу.       — Дезире… Дочь… — ошеломленно шепчет он, не замечая, что по щекам текут слёзы и капают, теплые, прямо на теплое маленькое тельце. Текут впервые — наяву — с его восьми с четвертью лет. Текут — и ему наплевать.       — Сев! Что с Дези? — требовательно звучит голос Лили, она возится в подушках, намереваясь приподняться, сесть, самой проверить, что же стряслось, почему он не дает ей ребёнка.       — С ней всё прекрасно! — очнувшись, спешит передать ей дитя он. Осторожно, как стеклянную, как фарфорового ангела, кладет Лили на грудь, прислоняет свои ладони поверх её, не в силах отпустить. — Она прекрасна…       — Правда, — расцветает улыбкой Лили, становясь в этот миг тоже прекрасной, как никогда — несмотря на усталость, покрасневшие глаза и беспорядочное гнездо на голове. — Какая она у нас красавица!.. Волосы, Сев, смотри: волосы твои!       Северус смотрит на тёмный пушок на малюсенькой головёнке и наконец-то вытирает… нет, не глаза, а нос. Рукавом. А потом им же, чуть повернув руку — взопревший лоб.       Под тихое уютное чмоканье и ещё более уютное воркование он, снова трясущимися почему-то руками, снимает заклятие, приводя в лилином теле всё в изначальный вид. Укрывает ей ноги одеялом. Как сквозь сон слышит хлопнувшую входную дверь.       — Эй, ну как вы? На какой стадии? — раздается из коридора веселый и одновременно взволнованный голос Лидии. Она шумно возится в прихожей, избавляясь от насквозь пропитавшейся дождем верхней мантии.       — Чшш! — поспешно поднявшийся Северус метнулся в коридор. — Не шуми, там все отдыхают!       — Как?.. Отдыхают… — не поняла Лидия. — Кто — все?       — А вот так, — прислонился к стене Северус, чувствуя, что его глаза тоже так и норовят закрыться. — Уже всё, Лидия, ты опоздала.       — Ты шутишь?! Я же меньше часа назад получила твою сову!..       — Иди сама посмотри, только тихо. Тебе осталось разве что перерезать пуповину. Это я не успел.       Колдомедичка посмотрела на него странным взглядом и, на ходу накладывая заклятие Очищения, просочилась в комнату.

***

      — Ну ты герой! — говорила она полчаса спустя, сидя на кухне над огромной чашкой травяного чая. Вторую такую же она впоила Лили, и теперь в комнате все и правда спали.       — Скажешь тоже, — устало отвечал Северус, подпирая кулаком тяжелую голову. — Я просто делал, что должен был.       — Вот об этом я и говорю, — восхищенно подтвердила целительница. — Иных приходится самих отпаивать, а ты… К дракклам чай, давай выпьем чего покрепче за здоровье младенца и молодой матери! Ты заслужил!       — Нет уж, предпочту чай, — кривовато усмехнулся Снейп, до сих пор с отвращением помнивший, как хвастал его папаша, что пил трое суток без продыху, «обмывая» рождение наследника. Тогда он ещё не звал его ублюдком и искренне радовался прибавлению, а потом — с гордостью и неоднократно об этом рассказывал. Новоиспеченный отец передернул плечами. — Не хватало ещё на радостях напиваться. Пойду я лучше спать, Лидия. А ты посиди, сколько душе угодно. Чай знаешь где. Если захочешь, то вот тут есть и вино. Будешь уходить — задуй свечи.

***

      Когда он на цыпочках пробрался в спальню, уже светало. Буря как налетела, так и промчалась, оставив после себя умытый розовеющий горизонт.       Северус задвинул поплотнее шторы, чтобы раннее летнее солнце не разбудило до срока его девочек, стянул и небрежно зашвырнул в угол мантию, на последем заводе доплелся до кровати и замер, залюбовавшись.       Лили спала, расплескав по подушке медь, её сомкнутые руки служили одновременно колыбелькой и оберегом. Укрытая простынкой по самый темный пушок на затылке, спала и Дезире. Она трогательно хмурилась во сне.