Поздравляю, ты скоро станешь папой!

      — Сев?       Лили вышла из ванной спустя время, когда смогла собрать разбегающиеся мысли хоть в какое-то подобие целостности. Под мышкой она всё ещё машинально сжимала злосчастную газету, чья дата выпуска стала первым неоспоримым свидетельством её положения.       — М? — обернулся от стола Северус, где он колдовал над заварником, смешивая травы.       Как-то очень поспешно обернулся — видимо, ей всё-таки не удалось совладать с голосом в должной мере, хотя это и стало одной из причин столь долгого пребывания в душевой: дышала на счёт, старалась привести себя в относительный порядок, прежде чем выйти пред его очи и ошеломить такой сногсшибательной новостью.       С выражением, вероятно, тоже справиться не получилось, так как Сев, едва глянув на неё, поменялся в лице и тревожно заметался взглядом по её фигуре, от распахнутых глаз до мятых бумажных листков, прижатых локтем.       — Что случилось?! — в его словах явственно прозвучала нарождающаяся паника.       «Вышла — белее белого, веснушки — как буквы на этой самой газете. Что с ней? Она больна? Узнала очередные страшные новости? Нет, газета вчерашняя — вон та самая траурная рамка вокруг всей первой страницы. Вчера она, конечно, сокрушалась, прочитав, но не бледнела так и голос не дрожал. Тогда что, что?! Разглядела кого-то знакомого на колдографии с места? Ещё что-нибудь хлеще? Что-то с Регом? С её родными? Увидела во сне, что Реддл собрался идти нас убивать прямо сейчас?! Что?!»       — Ничего особенно страшного, — попыталась снизить напряженность Лили, изобразив улыбку, но натянутые нервные губы послушались плохо и выдали нечто, больше похожее на болезненную гримасу. — Хотя, это с какой стороны посмотреть… — добавила она тихо, себе под нос, и, прежде, чем Северус успел бы переспросить — и раньше, чем он приблизится к ней вплотную от стола с позабытым заварником, продолжила громче, снова воздев на него дикие растерянные глаза. — Сев, у меня будет ребёнок! Я беременна, Сев!..       Мыслишки попридержать, приберечь эту информацию проскочили сразу — ещё в ванной, когда она обессиленно подпирала кафель, пытаясь понять, как с этой новой информацией теперь жить дальше. Недостойные, перепуганные, мечущиеся из угла в угол мыслишки.       Что уж там — было страшно. За себя, за этот едва зародившийся нежданный комочек, за реакцию Сева… За последнее — особенно. Что он сделает и скажет, а главное — чего не скажет, в ответ на такие вести? Как поведет себя?       Он никогда не выражал умиления при виде детей, выгуливаемых няньками и мамашами в коуквортском парке и на площадке, гомонящих в Косом и в Хогсмиде, плачущих из колясок во время лондонских прогулок. Он не проникся чадолюбием и потом, в той, другой жизни, где оказался вынужденно окруженным детьми на долгие годы. Он мог вообще не рассматривать такой вариант будущего для себя. Или, по крайней мере, не в данный конкретный момент, когда всё и вовсе висит на волоске, когда совершенно, ну напрочь не до того. И в этом Лили была с ним полностью согласна, но… что уж теперь поделать?!       Не плеснет ли холодностью, если она ему об этом скажет? Не уронит ли что-нибудь свинцово-тяжелое в ответ, вроде того, что она сама виновата, что навязала ему то, чего он не жаждал и не хотел? Или только подумает, не озвучив вслух? Скорее всего — не скажет. За его помыслы в этот момент Лили с такой же уверенностью поручиться не могла.       Но трусливому порыву умолчать, затаиться был почти сразу дан жесткий бескомпромиссный отпор. Хватит с неё, один раз она уже умолчала, не рассказав ему всего — и чем это обернулось? Нет, говорить надо, она не имеет права укрывать такую тайну — напрямую влияющую и на его судьбу! Говорить надо, чем скорее, тем лучше, как прыгать в ледяную воду, но — какими словами, как?!       Решимость поделиться-таки новостью ничуть не уменьшила страх, наоборот. И этот страх, отразившись в глазах и выбелив щеки до цвета газетного листа, заставил её сказать то, что она сказала: «У меня будет ребенок». Не у нас, у меня. Так она заранее дистанцировалась от него, давая ему возможность, шанс отступить тоже, если ему покажется, что эта ноша не по нему. Если уж она, опростоволосившись с заклинанием, создала эту ситуацию, сделала возможным то, что случилось, то пусть и ответственность ляжет полностью на неё. А у него — пусть будет выбор. Которого для неё самой уже нет.       Почувствуй она, улови хоть тень, что это тяготит его, вызывает отторжение, неприятие, злость… — то что? Что ей тогда делать? Нет, избавиться от крохотного живого комочка, так доверчиво льнувшего золотистым светом к её рукам, она не сможет. Но и оставаться там, где этот комочек рискует родиться и вырасти в нелюбви, как рос и страдал сам Северус… Возможно ли это?       В общем, её дальнейшие действия, как и их общая — на троих! теперь на троих! — судьба зависели от того, что и как скажет (и чего не скажет) на это всё Сев.       Первой мыслью, помимо сознания проскочившей через голову и, против воли, отразившейся в глазах, было «И только-то!». Он ожидал чего угодно, вернее — не знал, чего и ждать: ужасного, неотвратимого, рокового. А тут — всего-то… Она не больна, не умирает, все их друзья и близкие живы и здоровы, Волдеморт не спешит к ним с визитом вежливости, просто она…       Что?!       До огорошенного сознания услышанное докатилось не сразу. А докатившись — не враз уместилось, не говоря уж — осмыслилось. Что?.. Как?.. Когда?!       — Когда?.. — само собой выскочило из него, пока он лихорадочно пытался приструнить кавардак в мозгах. Сразу осекся, поняв, что невесть о чём спрашивает: когда это случилось? когда она узнала? когда ждать прибавления? Но не успел конкретизировать вопрос, как она начала отвечать — на все из них сразу.       — Наверное, где-то к концу июля. Сейчас ровно месяц уже… До меня только что дошло, когда посмотрела на дату в газете и… — всплескивает руками, роняя притиснутые к боку шуршащие страницы. — Я так сглупила, Сев, села в лужу с заклинанием на Самайн. Совсем о нём позабыла, просто вылетело из головы!       Так. Собраться, вымести из головы всё лишнее, вставшее колом и забившее все входы-выходы разом. Брякнуть Заслонкой — чтобы не пробралось обратно, чтобы не дало о себе знать, высовываясь из глаз. Паниковать и метаться будешь потом, когда спрячешься в уголок от неё подальше. Сейчас же — она ждёт, вся — как натянутая струна, без вины виноватая, уязвимая. В лужу она села на Самайн! Да он дважды два бы тогда счесть не смог, когда увидел её — то ли призрак, то ли порождение бреда — на пороге! Как его зовут не враз бы вспомнил! И об этом подумал в ту ночь в последнюю очередь, точнее — вообще не, потому что и в реальность происходящего едва-едва поверил только под утро. Он оплошал ничуть не меньше и не позволит ей вешать на себя всех собак. Нужно подойти, сгрести в охапку, утешить, дать понять, что она не одна с этой свалившейся неожиданно… бедой? проблемой? радостью?! Да, радостью — будет вернее, так и нужно реагировать, именно так и нужно. Что там говорили свежеосчастливленные отцы в кино по такому случаю? И какое у них при этом было лицо?..       Когда-то, в другой жизни, его не преминула бы в эти первые минуты настигнуть вездесущая паранойя. Даже не желая того, он непременно провалился бы в омут смутных и неоформленных подозрений, расчетов и предположений. Как когда-то, после их первой ночи, подозрения нахлынули бы наводнением, погребя под собой голос разума и заставляя выискивать, сопоставлять, выстраивать шаткие конструкции, подпирающие болезненное самоуничижение. До Самайна Лили принадлежала сама себе (или, шептала бы паранойя, кому угодно ещё), но не ему. День туда, день сюда — кто знает?! Ему бы было мерзко и гадостно от одних только предположений, но избавиться от них — не отринуть на время, а выкорчевать раз и навсегда — он бы так и не смог. В другой, прежней жизни, другой, рассыпавшийся прахом под столетним могучим дубом он.       Теперь же такие ядовитые сомнения и тенью не замутили его суждений, тоже далеких от спокойствия и безмятежности, но — совершенно другого свойства. Не после того, как она примчалась, заплаканная, в ночи, только лишь убедиться, что он всё ещё коптит и без того прокопченое коуквортское небо. Не после того, как распахнула ему свою память, свой разум, свою душу, убеждая, что никто так и не смог занять там его место, хотя он готов, уже, дракклы дери, готов был смириться, окажись оно не так. Не после того, как он умер и возродился в её объятиях.       Нынче всё было иначе. Не сомнение — но попытка уберечь. Не недоверие — но обещание справиться. Вместе, обоим, как бы оно там ни повернулось. Даже если самого в этот миг кроет от паники, плевавшей на все заслонки.

***

      Лили терзалась. Нет, конечно, слова «я с тобой» и «всё хорошо» куда лучше мерещившихся ей в её страхе «сама виновата», но — очень уж неуверенно звучал Северус, их произнося. А выглядел ещё неувереннее, несмотря на все очевидные его старания. Потом же и вовсе при первой возможности поспешил ретироваться в свою берлогу — нервно, криво, едва не боком, как черный, суставчатый и до смерти перепуганный краб. Под предлогом срочного и неотложного зельеварческого заказа. Оставив её в кухне и в смятении.       Что ей делать, если эта принужденность из него так никуда и не денется? Оставаться, обрекая его на вынужденную несвободу, себя — на отчуждение, а золотой комочек — на ненужность родному отцу? Уходить — опять в никуда, к пустоте и снам, когда едва только вновь ощутила, что значит чувствовать жизнь? До чего он додумается там сейчас, над своими пробирками и тиглями?       Спасаясь скорее от внутренней неуютности, чем от внешнего холода, Лили запаковалась в диванный плед, наколдовала себе огромную обжигающую чашку чая и ушла на крыльцо — ждать. Постаравшись отрешиться от всего, чего ещё не случилось, не накручивать себя страхами заранее, но и подготовиться морально к любому исходу, который определят его дальнейшие слова. Меньше всего ей хотелось навязывать ему так называемое семейное счастье силком.       И дождалась — быстрее, чем полагала, чашка даже не успела остыть.       Пришел — неловкий, ломкий, чуть не раздавил сигареты, плюхнувшись рядом с ней. Так открыто, растерянно и вместе с тем мягко посмотрел на неё. И… предложил препоручить весь их недоделанный квест хоть кому-нибудь, пусть даже и Ордену. И был такой… такой Сев, её, родной, известный каждой черточкой, переживающий вместе с ней, а не отдельно, самый-самый близкий, а не отгородившийся ментальными щитами, принимающий и её, и нежданный «подарок»… Что внезапно плед показался лишним — так вдруг стало тепло. И от «семейного счастья» разом отвалились кавычки.       — Я тебя люблю! Ты у меня самый лучший! — от всего сердца выговорила она.