По ту сторону стекла. Драконоборец

      — Сев… ты говорил тогда, что ходил нарываться на УПСов… А где ты их вообще взял? Мы бродили по улицам из конца в конец, не зная, где и когда они снова могут объявиться, а ты, выходит, откуда-то знал заранее? Неужели Рег?       — Ох… Надо же — запомнила! Я тогда молол языком, как прорвало, мёл всё подряд, а ты, выходит, зацепилась… Ладно-ладно, расскажу, я ведь обещал…

***

      Конечно, источником инсайдерской информации об Упивающихся был Регулус — кто же иначе. Регулус, всё лето старавшийся быть поближе к Северусу — в той мере, как тот позволял. На расстоянии протянутой руки или, хотя бы, Патронуса, смотря по тому, насколько подпускал его штормящий друг в тот или иной период. Регулус, порой торчавший в Паучьем с утра и до заката, но к вечеру неизменно вынужденный отправляться на Гриммо: Вальбурга не терпела опозданий к ужину, да и ночью вполне могла себе позволить заявиться в сыновнюю спальню — то ли с проверкой, то ли спеша донести внезапно посетившую её сверхценную мысль. Закрытых не ею дверей она не признавала, оставшегося в её распоряжении наследника блюла, даром, что он с середины июня считался совершеннолетним.       Собственно, совершеннолетнего наследника леди Блэк блюла ещё настойчивей, так как искренне негодовала, что он упускает драгоценное время, которое мог посвятить упрочению фундамента семьи посредством приобщения к Волдемортовой рати. Дескать, мог бы уже подвизаться на этом поприще, ан нет, извольте ждать ещё целый год.       Беллатриса, порой заглядывавшая к тетке, придерживалась того же мнения, только сокрушалась куда выразительнее. К словам последней — не призванным выразить её недовольство братом за медлительность, а другим, рассыпанным среди прочих, оброненным вскользь недомолвкам — как раз и прислушивался Рег, выискивая в оных крупицы информации о планирующихся налетах.       Перепадало ему мало. Белла, уж на что экзальтированная, чтоб не сказать больше, обычно не трепала о грядущих рейдах налево и направо, даже в кругу семьи. Чаще о подобных вещах Регулус (а следом за ним и Северус) узнавали постфактум — как, например, о нападении на магловскую больницу в Смитфилде. Тогда Белла хвасталась Вальбурге, что они знатно разобрались с «третьесортными маглами» — и разгадать этот ребус, даже попади им такая информация своевременно, было бы непросто.       Только потом, днем позже, когда в «Пророке» вышла соответствующая статья, Рег и Северус смогли сопоставить факты и Беллатрисин «сленг», придя к выводу, что «маглами третьего сорта» она поименовала больных. Статьи о трагедии, унесшей жизни восьмерых человек, из которых трое были медиками, наверняка выходили и в неволшебных изданиях тоже, но их ни один из заговорщиков не выписывал.

***

      После этого какое-то время было глухо — не в смысле, что последователи Лорда внезапно перестали наводить страх и ужас, а просто Белла или не появлялась на Гриммо, или не распространялась о своих «делах».       Впрочем, Северус, закусив удила, рыскал по всей Британии, разыскивая успевшего дважды переехать последнего приютского однокашника Реддла, Джошуа Уайта — и о Белле с её шифровками думать не думал. Хватало того, что с полученного через справку адреса Уайт съехал больше года назад, и пришлось основательно повозиться, выискивая в памяти всех соседей хоть какие-то воспоминания, куда. Раз, и потом ещё раз. А вот Рег страдал: ему казалось, что любую из траурных газетных передовиц он мог бы предотвратить, если бы старался лучше и если бы ему больше везло. Северус страдал тоже, но по другим совершенно поводам и очень деятельно.       Все надежды на Уайта, последнюю ниточку к побережью со скалой, разлетелись в августе, когда сам неуловимый Уайт наконец нашелся, а вот побережье в его памяти — нет. Вынырнув из насквозь проспиртованных, явственно отдающих фантомными болями по имени «Тобиас» мозгов, Северус был в ярости. В ярости, растерянности, отчаянии и тоске. Ну и что теперь делать?! Как подобраться к последнему хоркруксу, как обезопасить Лили, как освободиться, наконец, самому?!       В растрепанных чувствах, Северус дал слабину и позволил себе то, чего не позволял уже почти месяц: в золотистом летнем утреннем мареве аппарировал к Лилиному дому. Просто взглянуть на минуточку, просто убедиться, что с ней всё в порядке, что до неё не дотянулись ещё, как в его кошмарах, жадные щупальца от затерянного невесть где осколка волдемортовой души.

***

      Её новый лондонский дом он нашел на заре июля, во время отчаянных и абсолютно, признаться, бесполезных попыток выкинуть её из головы. Нечаянно встретил приметный образ буквально выпрыгнувшим ему навстречу из мельком зацепленных глаз уличной торговки, умилявшейся милой девушке, что купила вчера последний, уже порядком поникший букетик и отпустила таким образом старуху пораньше домой. Развернулся, как на якорной цепи, вперился в блеклые слезящиеся глаза уже прицельно. А потом применил ту же тактику, что набила оскомину с Уайтом, от которой он и отвлекался (назвать «отдыхом» его лондонские безысходные плутания ни у кого бы не повернулся язык) тут так усиленно и которую тут же с превеликим энтузиазмом пустил в ход. Как по цепочке рассыпанных хлебных крошек, добрался до аккуратной секции таунхауса на миленькой (на его вкус — чересчур миленькой и довольно оживленной) улочке. Да, как раз то, что должно было понравиться Лили.       Он не собирался заходить, разговаривать, вообще как-то лезть в её жизнь — для этого он ещё не выжил из ума. Не ему, после всего, что он устроил, после всего, что внезапно прояснившимся взором высмотрел в глубинах своей души, ронять даже тень на её порог. Тем более — тень, потому что света от него не дождешься. Он просто посмотрит, глянет одним глазком, уверится, что у неё всё хорошо — и будет, и будет, и сразу назад!       Невидимый никому из-за браслета и маглоотталкивающих чар, неслышимый из-за мягких выверенных барсовых движений, доставшихся ему в наследство, он подобрался к окну, встал на цыпочки и заглянул.       И никого не увидел ни в маленькой аккуратной прихожей, ни в просматривающейся насквозь крохотной кухоньке. Сердце враз защемило от попавшейся в поле зрения неброской мантии на крючке — он помнил эту мантию, помнил её на ней!       Не совсем понимая, что делает, Северус перелетел двухэтажную стену домов над крышей и приземлился во внутреннем дворе. Приблизился к окнам — двум по этой стороне — снова. Результат был тот же: никого в кухне, никого (сердце, всё ещё ноя, кувыркнулось куда-то вниз) в тесной чистенькой спаленке. Но — на коврике у кровати её пушистые тапочки. Но — книга, лежащая страницами вниз на тумбочке у кровати: она всегда оставляла так книги, несмотря на неоднократные поучения её отца, что книгам это, дескать, не на пользу.       Она совершенно явно здесь живет, она была здесь совсем недавно, она вернется сюда опять.       И он не смеет, не смеет, не смеет не просто приближаться к ней, но даже и смотреть: подглядывать украдкой, как будто воровать её — у неё. Полно, будет, ты её отпустил, избавил от своего присутствия в жизни — вот и вали куда подальше, пока она не пришла! Убедился, в чем так хотел убедиться? А теперь вали!       И он свалил. А через несколько дней наведался снова, тоже под вечер. И тоже никого не застав. А спустя ещё пару-тройку дней — снова. Попозже, когда сумерки уже сгустились и созрели, затопив улочку летней бархатной синевой.       В кухне горел свет. Сквозь коридорное окошко видно было уголок стола, чашку с завивающимся над ней парком, половину книжки, раскрытой на середине, и иногда — тонкую руку с памятной косточкой на запястье, перелистывающую страницы. В тот раз он так и не осмелился подойти ближе, заглянуть напрямую в кухонное окно, увидеть не только руку, но и всю её — с рассыпанными или скрученными в узел волосами, с глазами, устремленными в строчки, подобравшую под себя ноги и уткнувшуюся коленками в подбородок. Он так ясно видел внутренним взором памяти её позу, внимательно-расслабленное выражение на единственно существующем для него лице, завитки меди надо лбом, как будто смотрел в этот миг без всяких преград.       Но преграды были — и в первую очередь те, что он воздвиг для себя сам. Ей без него лучше. Она счастлива и спокойна. В её крошечной кухоньке нет места для тебя. Подойдешь ближе, увидишь больше, вглядишься — и уже не сможешь уйти. А ты должен. Ты, сука, должен уйти и оставить её в покое. Хватит с неё и той боли, что ты уже ей причинил.       С тех пор это стало его наркотиком, его зависимостью: видеть теплый свет её маленького окна. С каждым разом развернуться и аппарировать от манящего светом и спокойствием дома было всё тяжелее.       Он держался, как мог, для до изнеможения промежутки между «дозами». Он чувствовал, что ещё немного — и наплюёт на все свои доводы, на всё, чего он должен и чего не должен, наплюёт на всё разом и останется на крыльце до утра, чтобы она вышла утром и нашла его, а там — будь что будет. Или слишком приблизится к зовущему теплому окну — тому, с другой стороны, через которое видно стол, а то и тому, за которым кровать — не выдержит и постучит.       С каждым разом он медленно сдавался под напором этих — нет, не желаний, суровейшей необходимости, буквально жизненной потребности: просто снова оказаться с Лили рядом, плевать, что потом. Просто снова, хоть на минуточку, почувствовать себя живым. И однажды, когда он почти что дошел до края, он увидел её. Их.       В тот вечер на излете июля Северус появился на Лилиной улице чуть раньше: сумерки только начинали обволакивать крыши, стелиться по брусчатой мостовой, последние крохи заката золотили обращенные в его сторону окна. Северус был готов к тому, что дом ещё окажется пуст — что и делать в пятничный вечер в душных комнатах! Он готовился побродить по округе, временами возвращаясь назад, дождаться момента, когда темный стеклянный глаз дома озарится живительным светом, напитаться им, постояв немного поодаль, и убраться восвояси, как и всегда. И в какое-то из своих кружений по кварталу замер, как громом пораженный.       Сначала он услышал её смех — звонкую россыпь бубенцов, заразительную и прекрасную, катившуюся по камням мостовой в его сторону. Он так давно не слышал этого смеха — с тех пор, когда ещё был в полной мере жив!       А потом, стоило ногам, неподконтрольным в этот момент его разуму, вынести его из-за поворота, увидел.       Она стояла на ступеньках крыльца, спиной ко входной двери, вполоборота к нему, невидимому, а чуть ниже, на тротуаре, стоял Поттер. Стоял и что-то говорил ей, на что лицо её — изумительное, единственное в мире лицо — цвело смущенной улыбкой. И так же цвела на её груди безвкусная, рыжая с черным тигровая лилия, которые она, сколько Северус помнил, терпеть не могла. А нынче терпела. И улыбалась. Поттеру.       — Доброй ночи! — донесся до него довольнющий поттеровский голос сквозь гул в черепе от стиснутых до судороги зубов.       Ну да, всё правильно, как оно ещё могло и быть, после того, что было явлено ему — нет, не в её снах, а вполне себе в реальности в последний школьный месяц. Кульминацией чего стала манифестация Поттера на пороге вороньей гостиной с тем, чтобы показать ему, Снейпу, что его место рядом с Лили занято, чтобы ткнуть его носом в этот факт, который он всё никак не хотел признавать, нет-нет да и замечая незримой тенью очкастого ублюдка в непосредственной близости от вожделенной кицуне.       Ты ведь и правда ушел, забился в свою нору, где метался между двух крайностей: невозможностью быть с ней и невозможностью быть без. Метался от убеждения себя в правильности сделанного: разорванного (хотя бы для Лили) обряда, своего самоустранения, давшегося едва не смертельным напряжением воли «Отпускаю» — до невозможной и ненужной надежды, рожденной единственно из того, что без оной ни воли, ни силы, ни самоё жизни в тебе не оставалось. Вот и дометался. Чего же ты хотел? Не того ли ты хотел?! Не ты ли сам — виновник и создатель всей этой кошмарной ситуации от и до?!       Тогда, сразу, он, правда, так не считал. Сначала он вообще никак не считал, потому что хотел сдохнуть, а когда в этом было отказано, накатила всепоглощающая ярость, жертвами которой стали не раз огребший Регулус, попавшийся под раздачу, и принявший на себя основную волну «Наутилус». Потом, не сразу, вымучилось-выстрадалось понимание: сам. Пожелал ей счастья — и что теперь лютовать, когда она этим советом воспользовалась?! Не с тобой, как ты, опять же, сам мазохистски решил. Так что остается только довершить начатое, добить дело, которое не можешь оставить незаконченным, и, оставив Лили в безопасности — для другого! — таки сдохнуть, расквитавшись со всеми долгами.       Несмотря на всю кажущуюся правильность и зубодробительную очевидность этих логических выкладок, на убеждение себя, что всё так, как и должно быть, что так лучше — для всех, ну, за вычетом его самого, но это не в счет, приходить напитаться светом Лилиного окна Северус перестал. Просто не мог больше, не вынес бы, увидь он ещё раз, как Поттер провожает или встречает её, желает ей доброй ночи или утра, а она смущенно улыбается в ответ.       Новообретенная зависимость сопротивлялась, но он боролся с ней — и весьма успешно. Держался: не приходил вот уже три с лишним недели, с головой нырнув в поиски треклятого Уайта, скакавшего, как заяц, от одной одураченной, подобравшей сие сомнительное сокровище женщины, к другой. Днем копался в мозгах опустившихся маглов в далеко не таких уютных районах, как Лилин, а вечером заставлял себя оставаться дома, буквально запирал себя в четырех стенах, загружая варкой зелий для Мунго, нескончаемыми, но, по обещаниям, финальными правками от общества Зигмунта Баджа (для чего?! зачем?! а не пофиг ли, занятие не хуже прочих!) или чтением до полного изнеможения, когда остаётся только упасть и вырубиться. Торопился поскорее отыскать и изничтожить последний хоркруск, который уже так близко, вот-вот… Пока Поттер желает Лили доброй ночи, провожая до крыльца.       Непонятным, совершенно извращенным образом эта мысль от какой-то крошечной части даже грела: доброй ночи очкастый грифф желает, расставаясь. Уходя и оставляя Лили одну. Значит, они не живут вместе, значит… Дальше этого «значит» Северус мысли зайти не давал. Что «значит»?! Он может успеть, если поторопится расправиться с наследием Тома Реддла, а следом и с ним самим? Может успеть снова попытаться испортить Лили жизнь?! Но мысль, временами задавленно шевелящая хвостом из-под обрушиваемой поперек неё Заслонки, всё равно необъяснимо грела.

***

      И вот, в августе, после того, как рухнула последняя надежда на последнее связующее звено с ёбаной пещерой, хранящей трижды, десять раз ёбанный медальон, Северус сорвался. Взятая на себя миссия проваливалась, осыпалась под руками, то, ради чего он сейчас тянул свою лямку — будто бы в долг, отодвигалось за горизонт. Как и где искать хоркрукс — больше совершенно непонятно, он не справился, облажался — даже в этом, ещё и в этом, снова и опять! — и Лили теперь, по его вине, всё ещё под ударом, он не смог отвести от неё этот удар, не смог и это!..       — Эй ты! — рваным хриплым голосом проорал Северус, запрокинув голову к потолку своей синей мансарды. Безмолвному и равнодушному, как всегда, обращаясь, разумеется, не к нему, но то, к чему он обращался тоже отвечать не спешило. — Ты, там, наверху! Ржешь?! Смешно тебе, паскуда?! Нахуя тебе понадобилось вытащить меня, если не даешь ничего сделать?! То, ради чего ты меня оставил?! Нахуя, скажи?! Не мешай хоть в одном, хоть раз — не за себя прошу!..       Потолок молчал, как и гипотетический адресат Северуса где-то над ним, как и стены, об которые он разнес себе все костяшки.       — Да иди ты нахуй! — в отчаянии каркнул Северус, последний раз засадив кулаком в стену. — Даже не вздумай, понял?! Я тебя всё равно переупрямлю! Пожалеешь — я до тебя доберусь!..       Он аппарировал в Лондон без единой связной мысли, желая просто — увидеть. Хотя бы в окне, чтобы развеять леденящий морок, что может быть уже поздно, что дамоклов меч, зависший над ней, уже опустился, ускоренный его неудачей. Хотя бы и с Поттеровским «доброй ночи»! Просто, чтобы мочь сделать ещё один вдох. Пока он дозрел, перестав бороться с собой, пока перестал орать на потолок и колотить стены, ночь отступила, унося с собой мрак и безнадёгу, золотистое ясное утро вступало в свои права. Так что очередного «доброй ночи» можно было не опасаться, а просто взглянуть на мирно спящий Лилин дом. И, величайшей поблажкой, одним глазком — на неё, мирно спящую этим едва народившимся утром.       Но беда не приходит одна, и все чаяния Северуса разлетелись пеплом, едва он, невидимый, шагнул на булыжную мостовую. Домик, против ожиданий, не спал: с того самого крыльца спускался тот самый, разрази его гром, Поттер, останавливаясь чуть не на каждой ступеньке, и, скалясь всей калиткой, всё махал и махал назад, в полуотворенную, скрытую ещё густыми тенями дверь.       Вот тебе и «доброй ночи»! Оно нынче трансформировалось в «доброе утро», а ты снова безнадежно и неисправимо облажался и опоздал. Некуда больше спешить. Не к чему. Незачем. И так оно и было, просто придумал себе очередную глупую и нелепую надежду, почти мечту. Надежды — не про тебя, ты неспособен оправдывать надежды, ты рожден, чтобы их херить одну за другой. Ты не справился с хоркруксом, а Поттер теперь уходит от Лили поутру, явно рассчитывая вернуться. Непонятно, зачем ты вообще до сих пор здесь — и посреди не спешащей просыпаться улицы, и на белом свете.       «Я тебя таки переупрямлю, — шепчет Северус уже не к небу, а в землю. — Не в одном, так в другом».

***

      Тогда-то и пригодился бы ему новый инсайд от Регулуса — чтоб если уж подыхать, так не задаром, но инсайда всё не было, и он пошел переупрямливать судьбу другим путем.       Он начал свои эксперименты с зельями. Перерыл все справочники Эйлин в поисках самого нестабильного и опасного — и нашел.       Это только считается, что от Драконьей оспы нет лекарства. Противодраконья сыворотка — не в счет, она способна быстрее поставить на ноги того, кто и так поправится: молодого, сильного мага. Старому и ослабленному не поможет ничто — даже молиться, такое мнение бытует в широких волшебных кругах.       Потому что сварить Меч Сигурда охотников находилось исчезающе мало: во-первых, зелье было очень сложным и многокомпонентным, взыскующим истинного таланта от зельевара, а во-вторых смертельно капризным — и «смертельно» здесь было отнюдь не для красного словца. Примерно в половине случаев на одном из завершающих этапов зелье сокрушительно взрывалось, унося в небытие и алхимика, и его лабораторию. Причем, это практически не зависело от мастерства первого и оснащенности последней, только от волатильности животного компонента, а именно — драконьей крови, призванной следовать древнему правилу, а именно: лечить подобное подобным.       Даже Дамблдору не удалось смягчить её агрессивность в этом составе, несмотря на то, что именно за изучение свойств драконьей крови он получил свое первое Мастерство, а до этого — публикацию в «Вестнике» на шестом курсе Хогвартса и Золотую медаль на Каирской конференции алхимиков.       В общем, зелье было — не приведи Мерлин для обычного зельедела и самое то для решившего переупрямить все, сколько ни есть, силы и стихии.       В эту неделю Северус под любыми предлогами не пускал к себе Рега, только просил, если появятся какие-то вести с УПСовских полей — сразу писать или слать Патронуса. Регулус беспокоился, но не знал, с чем конкретно связан новый виток черной меланхолии, одолевшей друга и чем именно обязан очередной «отставке». Не знал до той самой минуты, пока Северус не позволил ему наконец прийти, а пришедшему — вручил, как какую-то безделицу, пузырек, наполненный черно-красно-зеленой мерцающей взвесью.       — На, вдруг пригодится, — сопроводил вручение Северус и добавил на вскинутые на него в безмолвном изумлении глаза. — У меня стариков не осталось, которых можно было бы этим лечить. А у тебя родственников — как у дурака фантиков.       И отвернулся, скрывая досаду, сочащуюся из каждой черточки. Не получилось. Точнее — получилось куда удачнее, чем рассчитывалось. Не взорвалось.

***

      Драконья оспа после почти столетней спячки медленно поднимала голову. И вычитывающий опостылевший «Пророк» до последней строчки Северус (хоть и искал там совсем не это, а наоборот: объявления о состоявшихся и запланированных свадьбах) не раз уже цеплял взглядом черные рамочки некрологов. Почтенные патриархи, все как один влиятельные чистокровные аристократы. Почти все — с постами в Министерстве или Визенгамоте. Именитые, богатые, знатные.       Потому и не вылил неожиданно удавшееся зелье и не загнал в первую попавшуюся аптеку в Косом. Ему самому было бы ни капельки не жаль, если бы к череде некрологов прибавилась и рамочка вокруг имени Вальбурги Блэк — с её политическими взглядами, методами воспитания, понятиями о прекрасном и нежной детской дружбой. Но Рег любил мать — несмотря ни на что, зажмурившись, вопреки. Если бы позеленевшая Вальбурга или Орион сыграли в ящик, Рег бы горевал — а с него и так хватит горя внутри и снаружи.

***

      Откуда ему было знать, что уже пятые сутки в не понаслышке знакомом ему мэноре корчится, задыхаясь кашлем и искрами, сэр Абраксас Малфой.       Люциус ходил черный, разрывался от тревоги за отца и беспокойства о Нарциссе, только недавно прошедшей очередной ритуал и, возможно, хоть на этот раз, наконец-то носящей наследника. Нарциссе было велено не покидать своих комнат, ибо проверять, так ли легко переносят Драконью оспу молодые беременные женщины, как и просто молодые, он совершеннейше не хотел. Оставаться сиротой, даже получив в утешение титул Лорда и полный доступ к счетам — тоже, хоть это и безмерно обрадовало бы Лорда.       Когда Люциус, похожий на загнанного зверя в своем огромном и уподобившемся — заранее — склепу мэноре, получил вдруг сову от свояка и приятеля, то не сразу поверил, что это за флакон у него в руках. А когда поверил, чуть не расцеловал сову — за неимением её хозяина.       Зелье оказалось на славу: болезнь отступила. Сэра Абраксаса удалось вырвать из лап собирающего жатву недуга буквально в последний момент.       Позже, придя в себя и взявшись за ответное письмо, скуповатый Люциус был готов с лихвой возместить родичу все траты, а ещё больше — жаждал разузнать имя отважного зельевара, решившегося на такой рискованный заказ. Подобный герой и мастер пригодился бы как семье, так и Лорду, не раз сетовавшему, что благородное искусство стремительно вымирает, а истинные художники котла и черпака переводятся, вынуждая браться за реторты самому.       Но свояк от возмещения открестился, написав, что зелье обошлось ему куда дешевле, чем Люциус может себе представить, а изготовивший его зельевар пожелал остаться неизвестным. Дальше Малфой не настаивал, справедливо предположив, что семейство Блэк попросту не хочет делиться перепавшим им сокровищем, а плод трудов оного достался его отцу в знак благодарности Регулуса за оказанное тому когда-то гостеприимство.

***

      И вот тут, когда Северус совсем разуверился в своей удаче, Беллатриса снова проговорилась.