«Яма»

Гербера

      Ниже пояса очень-очень больно. Я пыталась нащупать среди глины и грязи свои лапы, вместо них я ощущала лишь два мешка, набитых гвоздями. Я боялась открыть глаза, потому что не хотела увидеть чёрный мир.       Мои ушки забились водой и глиной. Всё вокруг звучало, будто я на дне озера, но я знала, что я не под водой; моей спине было очень холодно, будто кто-то снял с меня куртку. Словно на спине лежат два стальных костыля, прижимая меня к тёплой и мягкой влажной земле. Я нюхала эту землю, и кроме травы я слышала запахи родниковой воды, крови и чего-то, что остаётся от палёных деревьев. Будто в носу что-то застряло.       Хотелось кричать. Может, я уже кричала, просто не слышала этого. Челюсть очень болела, но не сильнее, чем мои лапки. Я всё ещё думала, куда же они подевались. Я залезла пальцем в ухо, чтобы надоедливый гул, наконец, пропал. Но ужасные звуки стали лишь яснее и с новой громкостью ударили мне по голове. Я обхватила себя и постаралась свернуться, чтобы что-нибудь на меня не упало. Но ниже пояса было очень больно. Потом я поняла, что звуки, крики и лязги металла доносятся с небес. Или это я была под землёй. Где я?       У меня хватило сил подтянуться вперёд. Я нащупала что-то острое, но меня уже не заботило, был это камень или что-то ещё. Я просто схватилась за это, моя лапа так озябла, что я ощущала каждую кость внутри, а мышцы стали деревянными. И когда мою лапу что-то сильно обожгло, отдав сильнейшей болью, вопль вырвался из меня, как дикий дух.       И я открыла глаза.       Передо мной была высокая стена из расплывающегося на влажные куски дёрна. Из него торчали корни, ветки, калька, всё было покрыто пеплом. Сверху на меня, из каменно-серых небес, лилась вода, разбитая на мерзкие маленькие капли. И где-то на краю между ямой и поверхностью я увидела тело своего брата по оружию. Это был один из командиров, раньше он вёл таких же, как я, вперёд, но теперь мерзкая красная тряпка развевалась над ним, а в его спину был грубо вбит деревянный флагшток.       Я не хотела и знать, что происходит за пределами этой ямы.       Моя лапа не обожглась. Я порезала её об острый кусок металла в земле. Теперь не осталось ничего, кроме как слизывать всю грязь и кровь с лапы. Я не думала над тем, что я делаю, и даже мерзкий вкус глины на языке и скрип в зубах не останавливали меня.       Бесполезно; я лишь размазала кровь по лапе. Синий шарф на шее пришёлся очень кстати, и мимолётная мысль о том, что этот шарф мне связала мама, будто подогрела моё холодное тело. Подумать только, все вокруг меня носили твёрдые и колючие тряпки, пока мою шею грел мамин подарок. Теперь он остановит кровь, как когда-то в детстве.       Но где все остальные?       Я пыталась расслышать знакомую речь, выстрелы, свистки. Хоть что-то, что могло сказать мне, что я здесь не одна. Но вместо этого я слышала гул ветра и шелест дождя. Вода билась о лужи на дне ямы, где-то далеко-далеко отсюда сверкал гром, а по всей поляне раздавался грохот. Тряпка едва трепалась на ветру, плечи капитанского мундира чернели от грязи. Я слышала своё собственное сердце. Дышать мне становилось всё труднее и труднее, когда я думала, насколько далеко мои друзья.       Паника усиливала боль. Так страшно мне ещё никогда не было. Я одна, посреди огромной ямы, и мне никто не поможет. Хоть мои лапы и на месте, но они меня не слушались. Опухли, как два полена, и волокутся, словно мешки с костями. Дело очень плохо. И боль, гудящая в ушах, сводила меня с ума.       Хотелось разрыдаться. Друзья часто звали меня плаксой. Если поплачу чуть-чуть сейчас — никто этого не увидит и не узнает.       Слёзы мешались с дождём. И мой тихий вой был почти не слышен. Хотелось верить, что кто-то придёт сюда и спасёт меня. Что обо мне помнят, что меня хотят видеть рядом, что сюда придут и достанут меня из этой грязи.       Потом в голове всё затихло. И остались только слёзы. Мама говорила мне, что иногда нужно мириться с тем, что происходит с тобой, и что некоторые вещи ты никак не изменишь, хоть в лепёшку расшибись. Порой это страшно, порой от этого грустно. Всё это лишь мои бурные эмоции, от которых нужно иногда ограждать свою голову. «Я и без того дурочка каких поискать, а когда начинаю думать жопой, то становится ещё хуже». Так уже говорили парни из отряда.       Короткий револьвер висел у меня на груди, в ошмётках бинтов, которые заменили мне кобуру. Слёзы продолжали течь где-то в шерсти под моими глазами. Я начала понимать, почему командир Лок приказал всем следить, чтобы в барабане всегда была хотя бы одна пуля. Он говорил, что лирийские волки лучше с голоду опухнут, чем пожрут тех, кто напичкал себя свинцом. И семье будет спокойнее от того, что они смогут проститься с родственником как подобает, а не как придется.       Солдатом я была послушным, прилежным. Наверно, больше пользы Башне я не принесу. Пусть эти серые сволочи голодают.       Я размотала револьвер. Щёлк. Внутри провернулся барабан и я увидела, что нигде нет пустых отверстий. Я надеялась поиграть на собственную жизнь, времени полно, но не судьба. Живот и без того скрутило от страха, держать в лапе оружие стало противно, вытряхивать пули расхотелось. Не хочу умирать, думая о чём-то плохом, хоть и знаю, что этой земле всё равно, с какими мыслями я уйду в мир духов. Главное, что я стала той, кем хотела. Надела форму, обрадовала друзей, папу и маму, стала сильной и выносливой. Умной стать не получилось. И вот моя последняя глупость. Осталось досчитать до трёх.        Раз. Два.       — Ech vein! E-e… Ech…       Это мгновение спасло мне жизнь. Палец уже был на курке, когда я услышала шипения среди булькающих звуков дождя и грязи. И в это же мгновение во мне что-то закипело. Чувство, заставляющее мышцы вздрогнуть и разогреться, словно по венам пошла кипящая сталь. Мои челюсти сжались до хруста и на лице появился оскал, который я не смогла бы расслабить даже если бы сильно захотела. Но я не хотела; я узнала это чувство.       — Ech vein! Grettar! Dakia!       Это чувство сжатого в лапах карабина. Чувство, которое возникает, когда ты смотришь на чужой флаг, трепыхающийся где-то в тумане. Чувство, лишающее страха. Это было нечто большее, чем простая ненависть или злоба. Это что-то, что даст тебе сил на выполнение своего предназначения даже если придётся залить своей кровью всё поле, отгрызть себе лапы и ползти вперёд, сдирая когти и разрывая плоть, чтобы никто больше не оказался в этом поле.       Он продолжал верещать что-то на своём. Выкрикивал что-то похожее на имена, звал кого-то. Пока я жадно цеплялась за скользкую водянистую грязь и ползла вперёд, не представляя, что может произойти через считанные секунды. Главное, что я убью его, убью сволочь любой ценой. И посмотрю, как выглядит кончина лирийского волка, во всех гнусных подробностях. Потому что я не трусливый солдатик, я лисица Башни. И пока моё сердечко бьётся, я буду драться. Не дам серым демонам с севера жрать нас, как дичь. Не позволю этому выжить, не дам ему жить дальше, отниму его у них. Чтобы знали, чего я стою, сколько ещё мук и страданий я могу перенести.       Я уже не разбирала, что передо мной, пока бурила носом глину. Я оказалась в маленьком мире на дне грязевой ямы, дурно пахнущем, сером и влажном. Обломки мечей, топоров, торчащие штыки, лисы и волки. Мёртвые, сгнивающие в почве, лежащие рядом друг с другом, как родные. Без злобы в глазах; только страх и безумие. Иногда я проползала по гильзам от пуль, иногда стягивала ботинки и рвала куртки на трупах. Держать револьвер зубами было трудно и больно, вся пасть залилась горькой глиной. Но я должна была добраться до своего врага. Он — моё спасение, только ради его убийства я дышу, реву, терплю, живу. Последняя кровь, которую я пролью в своей жизни.       И это случилось.       Два похожих на бусины жёлтых глаза горели в полутьме. От страха серая шерсть встала дыбом на его загривке. В его груди зияла жуткая рана, за которую он держался окровавленной лапой, будто там, за кроваво-красной военной формой и полностью истощённой плотью хранилось что-то дорогое. Я не могла поверить в то, что он готов смиренно ждать своей смерти, что будет просто смотреть на револьвер в моей лапе и ждать, когда боёк наконец хлопнет и пуля навсегда прервёт его жизнь.       За своё существование он совсем не боролся. Его надрывные крики и мольбы вмиг сменились гробовой тишиной, которую он хранил специально для меня. Он дал мне услышать, как ветер, гуляющий сверху, задувает в эту проклятую яму, как где-то там, наверху, шелестит крона дуба. Как красная тряпка бьётся над телом командира, как далеко-далеко на востоке волки дуют в рог войны. И как бьётся моё собственное сердце. При волке не было оружия, он был тонким и болезненным, совершенно не похожим на солдата. Чёрным от грязи, похожим на засохший кустарник. Стоял прямо передо мной, поджав передние лапы к груди, как провинившийся щенок, и пучил на меня свои жёлтые глаза, не моргая. Не говоря ни слова.       — Зови на помощь, — прорычала я, не в силах сдержать злобу.       Он меня не понял. Только помотал лохматой головой.       — Зови их! — сорвалась я на вопль.       Я видела, как он сморщился. Как задрожали его губы. Он упал передо мной на колени и затрясся, как лист на ветру, пока я лежала, едва держа в трясущейся лапе револьвер. Я не могла разобрать ни единого его слова.        А потом он зарыдал. И завыл так громко и надрывно, как умеют лишь его сородичи. В этом вое я в миг услышала всё необъятное отчаяние, которое он хранил в себе, весь страх, всю его боль и грусть. Стоило мне подумать о том, что он так же, как и я, не хочет умирать, и всё внутри меня вздрогнуло, как от удара под дых, уши свернулись и голова стала раскалываться, как фарфоровая ваза.       Палец сам ударил по курку. А потом стало очень-очень тихо. Одно мгновение я радовалась тишине, а потом закрыла глаза и надеялась, что закрыла их насовсем. Так холодно и одиноко…       «Боже, что я наделала?» — последняя мысль перед тем, как дрожь стала невыносимой и разрывающей мышцы изнутри, сотрясающей мой мозг. Эта дрожь и вытряхивала из меня последние остатки здравомыслия, пока, наконец, темнота не появилась в моих глазах. Я так боялась увидеть чёрный мир.       Вот и он.

***

      — Эй, — мягко, едва слышно звала она меня сквозь пелену беспамятства.       Её гулкий, уютный осипший голос был для меня, словно неуверенное тёплое объятие тётушки, которую я никогда толком не знала. Когда я взглянула наверх, я не поверила своим глазам. Звёзды, тысячи и тысячи светящихся белых точек на чёрном полотне небес мешались с быстро улетающим и угасающим пеплом костра. Ветер гулял в тенях хвои, разгонял едкий запах гари от трескучих пален, я слышала лес…       — Ты дома, — вновь я услышала её голос рядом с собой.       У неё были добрые синие глаза, в которых гулял огонь костра. Её тонкую белую шею хотелось обнять, а всё из-за мехового ворота на её жилетке, о происхождении которого не хотелось думать. На рукаве её форменной синей рубахи был вышит белый крест — символ тех, кто самоотверженно бросается на помощь в воду и дым и не просит ничего взамен.       Низкая деревянная койка трещала подо мной, голову подпирала наспех скомканная куртка. По правую лапу от меня огонь костра освещал тесную палатку за спиной лисицы.       — Извини, у огня теплее, — она следила за мной одним глазом в перерывах между затяжками далеко не женского дымящего косяка. — Грейся хорошо, ты вся холодная.       Мои губы дрожали; то ли хотелось взвыть, то ли я и в правду замёрзла. Всё онемело. Я попыталась сказать ей что-то важное, но её ответ состоял только из тёплого взгляда сначала на меня, потом вновь на огонь.       Она сказала мне так мало, но рядом с ней я ощущала, будто лежу в тени любимой старшей сестры. От этого сжималось сердце и тоска подходила к горлу, как паскудная изжога.       — У меня есть кролик, хочешь?       Отказать я была не в силах. Пришлось сплести себе трость из брёвен в округе, чтобы я могла встать на лапы. Старый деревянный столик в отдалении говорил о том, что эту стоянку кто-то сделал ещё давно, задолго до нас. Масляная лампа, поздняя ночь. Хромая на обе лапы, я не смогла сделать и шага без помощи. Новая знакомая рассказала мне за столом, что мои лапы были перебиты и за малым не раздроблены в порошок, а потому сама я буду ходить ещё не скоро.       — У тебя крест, — сказала я, жадно обгладывая ещё тёплую кроличью лапу.       Но женщина ничего не сказала. Что-то мрачное было в её взгляде, однако улыбка никак не спадала с её морды. Казалось, она была рада только тому, что видела меня живой.       — Набирайся сил. Утром выступаем к городу.       В её палатке было место только для одной из нас. Она задремала прямо у костра на хвойной подстилке.       Меня же мучали кошмары. О той яме, о том волке. О той красной тряпке под серым небом. Я видела, как души мертвецов мокнут под дождём, как штыки их винтовок и острые мечи застыли в одной жуткой картине. И я была там, среди них, парила над полем, поросшим жёсткой травой, и сама видела, сколько ям полнилось мертвецами. В один момент, все они посмотрели на меня.       Дорога была тяжёлой. Лапы заболели сильнее прежнего ещё в первый день, меня часто клонило ко сну. Моя спутница была мрачной и не разговорчивой. Если подумать о том, какие кошмары снились ей — можно сойти с ума.       Те, кто принимают белый крест, до гроба или старости клянутся спасать жизни даже ценой своего благополучия. Но не всех можно спасти, как бы ты ни старалась ради этого. Страшно было подумать, сколько таких, как я, она оставила умирать в том поле. Чего ей могло стоить спасение меня и какой страх она переживала, будучи одной посреди места, где Башня потерпела поражение? Я не стала её спрашивать об этом, но на одной из стоянок она поделилась со мной очень горькими историями о том, как кто-то истекал кровью у неё на плечах и умирал прямо под дверями лазаретов, как она смотрела на разодранных и изрезанных лисов и лисиц, которые умоляли её пустить им пулю, но клятва не позволяла этого сделать. И как перед её носом захлопнулась дверь родового имения, а из окна на неё смотрел лисёнок, как две капли похожий на неё саму.       Её семья ожидала от неё совсем не этого. Не к чести таким, как она, носить солдатскую форму.       В ответ я делилась с ней байками из простой жизни деревенской девчонки; эти истории были для моей спутницы новинкой. По её мнению, лисы Башни стали далеки от своих корней и, спрятавшись за каменными стенами, стали чем-то, что чуждо самой природе. Всё стало фальшивым, не комфортным, противоестественным. Однако сейчас она видит, будучи медиком и спасателем, что голод заставляет зверя пасть к своим корням, и корни эти — ужасны. Пусть лучше бумажная фальшь за стенами, чем пугающая истинна снаружи.       — В лесу и полях остаётся много тел волков и почти все погибли от лап граждан Башни, — говорила она, перевязывая грубые лапы новыми обмотками. — Все тощие и больные. Голодные.       Она относилась к ним с долей сочувствия, понять которую я была не в силах.       На пятый день в пути почти без остановок, посреди поля, мы встретили деревянный столб на перекрёстке дорог. Массивная медная стрелка, поросшая патиной, возвышалась над нашими головами, пока где-то под ней на тот же столб кто-то приладил небольшую табличку с названием «Нарцисс». Одна дорога вела прямиком к стене города, вторая уходила глубоко в рощу. План моей спутницы был в том, чтобы я отправилась в деревню с кем-то, кто был в пути до деревни, ибо именно под этим столбом мы с ней перестали быть попутчиками. А я всё думала, как ей сказать, что была бы рада увидеться с ней как-нибудь ещё. Наверно, в этом была её работа — увлечь раненного солдата, стать ему матерью, подругой и попутчиком, пока дорога их не разделит. Грустно было это осознавать, когда ты так привыкла к ней.       — Мы ведь встретимся ещё? — спросила я, сидя на собственном рюкзаке под указателем.       — Вряд ли, — совершенно спокойно ответила она, не переставая смотреть куда-то себе под лапы. Её глаза едва не смыкались.       — Это всё из-за твоей службы, да?       В это мгновенье её взгляд стал таким тяжёлым, что хотелось спрятаться от него. Он разрывал мне сердце не из-за страха, а из-за того, что я без слов поняла, какая темнота скрывается там, внутри этой лисицы. Снаружи она всегда выглядела свежей, мягкой, как подушка, но стойкой и самоотверженной, когда внутри неё всегда кипела боль, кажись, страшнее той, которую испытала я, пока ворочалась в той яме.       Испугалась я и того, что в блестящих стеклянных глазах я увидела отражение своей чумазой, побитой войной морды.       — Нет никакой службы, — сказала она. Её глаза медленно следили за отражением облаков в луже.       — Я тебя не понимаю.       — Прошу, если кто-то спросит о том, как ты выбралась оттуда — расскажи всем, что справилась сама.       — Но почему?!       Только сейчас я заметила, какой же она была рослой по сравнению со мной. Нависала надо мной, как богиня, спустившаяся с гор. Мои лапы слегка задрожали и воздух вокруг стал душить меня. Внутри что-то заиграло.       — Потому что меня не существует.