Сны, заменяющие сны (переписано)

Я всё ещё стоял столбом, пялясь в космическую пустошь, когда до меня окончательно допёрло: тот шлепок по «душе» был не просто болезненным. Он был принципиально иным. Не физическая боль — с её чёткой локализацией и знакомым жжением, — а что-то другое. Тряска? Выворот? Представьте, что вашу суть схватили за края и выжали, как мокрую тряпку. Органы, кости — нетронуты. Но плёнка, что их окружает, та невидимая оболочка, которую называют душой или аурой, — она колыхалась, вибрировала, потряхивалась, как еловые иголки в ураган. Крайне неприятное, крайне паршивое ощущение. Лучше бы просто болело. Звёздные скопления маячили вдали, оставляя на сетчатке слепящие блики, сияли, нещадно лупя по уставшему мозгу. Нет, правда, лучше бы физическая боль. А не это… непонятное нечто. Мысли клубились, завихряясь в бесконечные вопросы: что это было? Почему меня отшвырнуло? Необъяснимый барьер — невидимый, но, мать его, вполне осязаемый. Очень даже. Я осмотрел бока. Гематомы от бесконечных падений и первых неуклюжих шагов заживали, покрываясь мутно-желтыми корочками, которые прятались под сложенными углом крыльями. Блестящими, тёмно-бирюзовыми, оперёнными. Ах да. У меня же есть крылья. Я сплю уже несколько дней в этом сне и только сейчас заметил эту деталь. Впрочем, сон не обязан быть логичным — они могли появиться только что. Этот сон мне уже не нравится. Совсем. Я снова взглянул на космос. Мириады пылающих красавиц смотрели в ответ. И тут в голову пришла идея — единственный способ проверить гипотезу, что вокруг этого пятнисто-белого шарика обволакивается та же пружинистая плёнка. Я посмотрел на свои новоприобретённые «обновки». Вздохнул по привычке (когда я в последний раз вообще дышал?). Напружинил конечности, изогнул круп кверху, голову книзу, исподлобья наострил глаза и… А как мне взлететь? Я думал, что научиться ходьбе — это достижение. Но эти крылья, внезапно ворвавшиеся в мой и без того странный сон, перевернули все представления о сложности. Я не сосчитаю, сколько раз в ярости оставлял копытами вмятины на лунной поверхности, пока топал обратно к спящей (не)красавице. Сколько раз скрежетал зубами, не понимая, какую часть туловища нужно дёрнуть, чтобы эта окаменелость за спиной хотя бы шевельнулась. Я взглянул на Луну. Она не двинулась ни на миллиметр с момента моего мини-похода. — Вот ты бы подсказала, — процедил я сквозь зубы. Она проигнорировала. Сюрприз. Я осмотрел её крылья — такие же сложенные, приклеенные к телу. Обхватил кончиком копыта, попробовал отодвинуть. Со скрипом. Тяжёлые. Они хрустнули — громко, монотонно, и звук тут же погас, поглощённый вечной тишиной. Я потрогал изнутри. Тёплая. Не шевелится. Беспомощная, жалкая. Я снова взглянул на её круп и сквозь пелену лунной пыли поймал едва уловимое отражение собственного лица. Уши прижаты к голове, мордочка грустная. Беспомощная, да? Я стукнул копытом о поверхность. Грохот исчез, не успев родиться. Взвизгнули осколки камней — грязных, мелких, шероховатых и гладких, всех оттенков белого, тупых и заострённых. Они упали на тело луны, царапнув мне бока. И вдруг — она дёрнула крыльями. Камни опустились. Мимолётная судорога, отклик её полуамебного сознания. Так я подумал. И вместе с этим в голове щёлкнуло нечто гениальное. То, до чего я бы сам никогда не додумался. Я схватил камушек. Заострённый, достаточно острый, чтобы почувствовать. Царапнул под крыльями — и, наэлектризованный необыкновенным чувством, похожим на тысячу мурашек, я РАСПРЯМИЛ ИХ! Распрямил! Сам! — Представляешь, подруга? — выдохнул я. Она молча вздохнула. Ну ладно, признаюсь. Ты чуть помогла. Кое-как, через кропотливые, усердные и (не совсем) усидчивые тренировки — хотя не сказать, что мне здесь было чем заняться, — сначала я научился чувствовать крылья. Не без стимуляции камнями, конечно. А после, попривыкнув, научился их расправлять. — У меня недурно получается? — я искоса глянул на сестричку. — С каждым взмахом всё лучше. Я взлетал. Ненадолго, но получалось. Трудно оценить эффективность полёта в условиях нулевой гравитации, но, паря в двух метрах над поверхностью и глядя на неё сверху вниз, сдувая лезущие в рот волосы (красивые, голубоватые, я тащусь), я махал крыльями, махал и махал. И не понимал: то ли я настолько крут, что способен зависать на месте как колибри, то ли это местная атмосфера (или её отсутствие) создаёт такой эффект. Я топчусь на месте! Точнее, зависаю! Я медленно переворачивался калачиком, подставляя бока согревающим лучам, и блаженствовал. Безумная улыбка растягивала губы, сверкая рядами акульих зубов. Солнце. Ты всегда освещаешь луну и всегда поражаешь. Раскрываешь красоту этого (без)жизненного, полупустынного, но такого милого молчаливого камня. Льдистые блёстки мерцали на кончиках ее копыт и в волосах. И на моих — в том числе. — Эй, красавица? — позвал я. — Я про красоту, если что. Она промолчала. — Ну, я про свою, — уточнил я. — Без обид, но ты выглядишь блёкло… хотя, если бы ты немного покушала…

***

— Ты сегодня неразговорчивая, да? — спросил я, левитируя над ней и пересчитывая перья и волоски шерсти на её теле. — Сто сорок пять тысяч восемьсот девяносто восемь… прошло около семи дней, в общей сложности. Сто сорок пять тысяч девятьсот двадцать три… нет, сто сорок пять тысяч девятьсот двадцать четыре? Что-то я подустал. Я про этот длинный сон вообще. А ты, красавица? Ты не устала? Она всё так же смирно спала. Я хлопал глазами, дул на её гриву. Нет, всё-таки сто сорок пять тысяч девятьсот двадцать четыре. Цифры путались, пританцовывали, ласкались о веки, хмурились. Я видел — не своими глазами, а глазами, мне не принадлежащими, через пелену прищуренных век, полураспахнутых ресниц. Волей взлетел астральным телом, сжался инстинктивно, вспомнив тот хлёсткий удар барьера. Нет, правда, почему меня оттолкнуло? Я парил между космосом и луной, глядя, как лениво перекатывается Земля. Смотрел и знал: время не останавливалось. Оно шло своим чередом, неспешно, без циферблата, не озираясь. Я и до этого знал, что оно идёт даже во снах. Но наблюдать воочию — странновато… Я оглянулся на Луну. Она была как всегда — на своём месте. И как всегда — без астрального двойника. Я подлетел поближе, вгляделся в её лицо — спокойное, молчаливое, застывшее в этом пустом и скучном месте. Я не заметил, как приблизился настолько, что случайно оказался внутри неё. И впервые застыл. Я оказался в потёмках бесконечного коридора, отгороженного от мира тонкой занавеской. Где я? Этот вопрос снова вспыхнул в сознании. Это была не луна. Это было нечто иное — необъяснимое, одновременно чуждое и до боли знакомое. Оно взболтало ил воспоминаний, не моих, отрешённых, смутных, как само это место. Закрытый коридор, суженный со всех сторон. Двери — тёмные, едва заметные, но не скрытые от взора. Я подлетел сквозь туман, протянул копыто, сглотнул от волнения — и вдруг отдёрнул его, услышав, как открывается дверная ручка. Звук. Звук, не гаснущий в поглощающей пустоте космоса. Ясный. Некрасивый. Звонкий. Он шёл от копыт, вибрациями, мурашками переходящими по телу волнами трепета и страха. Настоящий звук. Самый реальный звук, который я ощущал не в голове, а снаружи. Тишина в голове, поглощённая бескрайними просторами, нарушилась, впуская его. Я никогда бы не подумал, что подобные эмоции вызовут обычные шумы. Особенно после недели абсолютной тишины. Великолепно. Нет, фантастически! Луна, ты способна меня удивить. В чём-то ты действительно лучше. Дверь распахнулась, растолкав волны воздуха. Настоящего ветра, дувшего прямо в мордочку. Я инстинктивно закрыл глаза, ощущая опаляющее давление, слезливый, щекочущий жар, вздыбивший шерсть возле носа, на пухлых щеках, надбровных дугах, в уголках приоткрытых губ. Моих. Ветер разогнался и исчез где-то позади, растворившись. Я сглотнул. За последнюю неделю я не испытывал таких ярких, таких живых эмоций. Кто же ты такая, Луна? И что это за двери?