Последнее заточение

Я вернулся на луну. Не помня, как. Не помня, когда. Просто открыл глаза — и надо мной было знакомое, равнодушное небо, усыпанное звёздами, которым нет до меня дела. Броня была цела. Из груди шёл пар — или это просто дыхание конденсировалось на холодном месте? Я лежал на спине, раскинув руки, и смотрел вверх. Тело ломило. Не мышцы — у меня давно не было мышц в человеческом понимании. Они были сильными настолько, что я до сих пор не чувствовал усталости. Ломило то, что осталось от души. То, что камни не успели выжечь. Или кого они не успели выжечь. Что это за чертовщина с ''уничтожь элементы гармонии.'' Это твое дело, подруга, если ты осталась жива там внутри меня, а не мое. Мне они ничего не сделали. Ничего же? Может быть, именно из-за них я попал в это тело? Прошло много времени? Мало? Я не знал. На луне время текло иначе, а после той битвы оно вообще перестало что-либо значить. *Спустя три дня. Я закрыл глаза и попытался нырнуть обратно. В сны. В тепло. В розовое безумие, где кексы взрываются ванилью, а маленькие пони вовлекают меня в различные авантюры. Ничего. Я открыл глаза. Нахмурился. Снова закрыл. Тишина. Не та тишина, которую я знал этот месяц — плотная, как ртуть, живая в своей мёртвости. Другая. Абсолютная. Тишина, в которой нет даже намёка на сны. — Нет, — прошептал я. Попытался ещё раз. Твайлайт. Ещё. Рарити. Ещё. Пинки Пай? Собрал всю магию, что осталась после битвы, сконцентрировался, как учил себя и как учила меня Твайлайт, и рванул туда, куда всегда входил свободно, как в собственный дом. Удар. Я буквально впечатался во что-то невидимое, твёрдое, абсолютно непроницаемое. Отлетел назад, в своё тело, и открыл глаза, хватая ртом воздух. Ничего. Ни одной трещины. Ни одной лазейки. Гладкая, совершенная стена там, где раньше был проход. — Что… Я сел. Огляделся. Луна. Кратеры. Пыль. Далёкая Земля, голубая и равнодушная. И тишина. Я попытался снова. Вложила всё. Крик, боль, отчаяние, надежду — всё, что осталось. Ничего. И тогда я понял. Камни. Элементы. Они не просто вышвырнули меня из того сна. Они закрыли за ней дверь. Заблокировали доступ к тому, что было для неё, для меня, важнее воздуха, важнее пищи, важнее жизни. К снам Твайлайт, Пинки и Рарити с Рэйнбоу Дэш. Я знал их сны. Они были моей семьёй. Глупо так говорить, учитывая, что мы знакомы всего ничего, но для меня, вынужденного обитать тут в одиночества, это было важно. И плевать, что подумают другие. Единственной семьёй, которая у меня была. И которую я помню в принципе. А теперь элементы гармонии забрали их. — Нет… — голос сорвался в хрип. — Нет, пожалуйста, только не это… Тишина. Я опустил копыта. Упал лицом в пыль. Пыль была холодной. Мёртвой. Она набилась в трещины шлема, залепила глаза, рот. Я лежал и не двигался. Зачем двигаться? Зачем вставать? Зачем дышать? Сны кончились. Всё кончилось. Час спустя. Я перевернулся на спину. Смотрел на звёзды. — Знаешь, — прошептал я, обращаясь к Луне, — когда я только попал сюда, я думал, что хуже быть не может. Одиночество, тишина и ожидания неизвестно чего. Никто не давал мне ответов, зачем мне все это, даже ты молчишь. Звезды молчали. — А потом я нашел сны. Я нашел их. И я думал… я думал, что теперь всё будет хорошо. Что я справлюсь. Что у меня есть вы. Я закрыл глаза. Из-под век вытекла слеза — смешалась с лунной пылью, превратилась в грязь. — А теперь вы закрыли дверь. Все вы. Элементы гармонии. Вы думаете, что спасаете их? Защищаете? От меня? Я горько усмехнулся. Черт, я же обещал Твайлайт, что отмечу ее поступление. День первый. Я не плакал. Я просто сидел и смотрел, как Земля уходит за горизонт. Медленно, величественно, равнодушно. Она уходила, а я всё смотрел, пока она не скрылась совсем, и тогда я понял: это не сбой. Это не ошибка. Это навсегда. Я кричал. Пока не сел голос. Потом просто шептал. Потом замолчал. Тишина пришла не сразу. Сначала она подкрадывалась, робкая, неуверенная. А потом накрыла с головой, и я захлебнулся. Первая неделя. Я ел. Еда казалась насмешкой, но я продолжал есть во сне. Еда была единственной радостью, которую я испытывал. Я спал. Много. Сон был единственным побегом. Даже когда я не путешествовал по снам. И во сне я впервые увидел их. Сны других жеребят. Других. Второй месяц. Я научился входить в сны случайно. Не раз в три дня. Затем целенаправленно. Просто однажды закрыл глаза и не проснулся в реальности. Я остался там, в чужой голове, и смотрел, как маленькая кобылка играет в саду. У неё было жёлтое платье. Солнце светило сквозь листья. Она смеялась и бегала за бабочкой. Я стоял в тени дерева и смотрел. Три минуты. Потом сон кончился, и я вернулся в свой холодный металлический гроб. Я улыбался весь следующий день. Первый раз за два месяца. Третий месяц. Я стал охотником за снами. Каждую ночь я нырял в чужие головы, как в тёплое море. Я не выбирал — я просто плыл по течению, и сны сами находили меня. Я видел жеребца, который целовал копыто кобылки на крыше, и у неё пахли волосы яблоками. Эплджек, кажется, ее звали так. Я видел старика, который во сне снова был молодым и бежал босиком по пшеничному полю. Я видел жеребенка, который летал над городом, и ветер щекотал ему пятки. Я видел влюблённых, которые танцевали под дождём, и дождь был тёплым. Я видел мать, которая держала новорождённого, и пахло молоком и счастьем. Я впитывал это. Жадно. Как губка. Как тот, что не пил и умирал от жажды. Это было упоительно. Я смеялся вместе с ними. Я плакал — но внутри, не просыпаясь. Я проживал тысячи жизней, пока моя собственная висела мёртвым грузом где-то там, на холодном камне. Четвёртый месяц. Я перестал считать дни. Зачем? У меня было расписание. Днём я спал (на луне день — это просто яркий свет, который прожигает веки), а ночью (когда Земля поворачивалась тёмной стороной) я путешествовал. Я стал коллекционером. Я запоминал лица, запахи, цвета, звуки. Я собирал их в свою лунную голову, раскладывал по полочкам, перебирал, как драгоценности. Смотри: вот жеребенок, который во сне ел клубнику прямо с куста, и сок тёк по подбородку. Вот девочка, которая танцевала балет, и у неё были такие лёгкие ноги, будто она действительно парила. Вот жеребец, который просто сидел на крыльце и смотрел на закат, и ему было хорошо. Я брал это с собой. Это было моё. Моё единственное сокровище. Чужие эмоции стали моими. Пятый месяц. Я понял, что влюблен. В кобылку. Лет тридцати, которая каждую ночь видела один и тот же сон: она шла по лесу, выходила к озеру, садилась на мостки и смотрела на воду. Иногда она полоскала волосы. Иногда просто сидела. Я приходил к ней каждую ночь раз в три дня. Садился рядом. Она меня не видела. Меня никто не видел, кроме Твайлайт, Рарити, Пинки Пай, Рейнбоу Дэш. Которые больше не видят. Элементы гармонии заблокировали вход в их сны. Я знал запах ее кожи (сосновая смола). Я знал, как она улыбается, когда поет про себя (уголки губ чуть-чуть поднимаются). Я знал, что во сне она всегда босиком, потому что в детстве бегала босиком у бабушки в деревне. Я любил ее. А она не знала, что я существую. Шестой месяц. Однажды она не пришла. Я ждал. Ночь. Две. Три. Я обшарил все сны в радиусе ста километров — ее не было. Потом я нашел ее. Она лежала на больничной койке, во сне, и сон был серым и плоским, как лист бумаги. Она ничего не видела. Просто лежала. Я сел рядом и взяла ее за копыто. Впервые за полгода я к кому-то прикоснулся. — Просыпайся, — прошептал я. — Пожалуйста. Я буду ждать тебя у озера. Она не ответила. Через неделю ее сон погас совсем. Я не знаю, умерла она или выздоровела. Я просто потеряла ее. Как теряют ключи или надежду. Я не плакал. Я сидел на кратере и смотрел на Землю, и внутри было пусто. Седьмой месяц. Я озлобился. Я перестал быть нежным наблюдателем. Я стал врываться в сны, будить пони, пугать их. Пусть знают, что есть кто-то ещё. Пусть видят меня. Пусть не спят спокойно, пока я тут гнию заживо. Я входил в спальни и стоял в углу. Я смотрел. Иногда я шевелил занавески. Иногда шептал имена. Они просыпались в холодном поту. А я смеялся. Потом шел к следующему. Пожалуйста, заметьте меня. Восьмой месяц. Я нашел кобылку, которая видела сон про луну. Ей было лет семь. Она сидела на подоконнике и смотрела в небо, а луна была огромная, жёлтая, тёплая. И девочка разговаривала с луной. — Ты грустная? — спрашивала девочка. — Хочешь, я прилечу к тебе? У меня есть игрушечная ракета. Я стоял за её спиной и молчал. — Мама говорит, на луне холодно. Я привезу тебе одеяло. Моё любимое, с зайчиками. Тебе понравится. Я не выдержал. Я вышел из тени и сел рядом. — Спасибо, — сказал я. Девочка обернулась и улыбнулась. — Ой, а ты кто? Ты с луны? Ты прилетела? — Я там живу, — сказал я. — Здорово! А там правда холодно? — Правда. — Держи. — Она протянула мне воображаемое одеяло. — Я потом ещё принесу. Я взял. Оно было тёплым. Самым тёплым, что я чувствовала за восемь месяцев. Проснулся я в слезах. Девятый месяц. Я плакал часто. Всё чаще. Я возвращался из сладких, тёплых, живых снов — и открывал глаза в мёртвую тишину. Металл. Пыль. Ни звука. Ни запаха. Никого. Кроме спящей мертвецким сном подруги. Я лежал и смотрел в потолок, и слёзы текли по вискам в уши. Они не высыхали — влажность здесь не существовало. Они просто текли и текли, пока не кончались и не забивали веки из-за антигравитации. А потом я снова засыпал. Потому что только там я была жив. Десятый месяц. Я побывал на свадьбе. Кобылка в белом платье, жеребец в костюме, гости, цветы, шампанское. Я стоял в углу церкви и смотрел. Они целовались, и все хлопали, и было так шумно, так радостно, так тепло. Я улыбался. А потом жених посмотрел в мою сторону. Прямо на меня. Нахмурился. — Ты кто? — спросил он во сне. Я исчез. Проснулся в холодном поту. Он меня видел. Он почти узнал. Я испугался. И обрадовался одновременно. Одиннадцатый месяц. Я перестал пугать. Я просто приходил и смотрел. Как призрак. Как тень. Как та, кому разрешено только смотреть. Я видела столько жизней, что они начали смешиваться в голове. Лица, запахи, голоса — всё плыло. Я уже не помнил, где заканчиваюсь я и начинаются они. Я стал всеми сразу. И никем. Двенадцатый месяц. Последний день первого года. Я выбрал сон. Специально. Самый счастливый, какой мог найти. Но который так и не запомнил. И когда сон начал таять, когда краски поблекли, когда трава стала серой, а небо — пустым, я не удержался. Я заплакал. Я открыл глаза. Луна. Тишина. Холод. Я лежал на спине и смотрел в потолок солнца, и слёзы текли по вискам в уши. — Долго это будет продолжаться? Пустота не ответила. Я закрыл глаза. Завтра будет второй год. А сегодня… сегодня я хотя бы отметил окончание года, правда, сестра? Она не ответила, просто опять посопела.

***

Второй год. Кулинарный. После первого года я понял одну важную вещь: просто смотреть — мало. Смотреть — значит напоминать себе, что ты не часть этого. Смотреть — значит голодать. А я устал голодать. Я хотел участвовать. И я начал учиться готовить. Во снах, конечно. Где ещё? На луне у меня была только камни, которую если и приходилось грызть, то рискуя сломать зубы. Первый сон-кухня попался случайно. Какая-то кобылка пекла пирог. Во сне она была на кухне своей бабушки, пахло корицей и яблоками, и тесто так вкусно хлюпало под скалкой. Я подошел и встал рядом. — Можно? — спросил я тихо. Она не удивилась. Во сне никто не удивляется странным гостям. — Держи, — сказала она и протянула мне скалку. Я раскатывала тесто впервые в жизни. Оно было тёплым, живым, оно дышало под моими копытами. Я чувствовал, как мука прилипает к рукам, как липнет к броне и шерсти — но во сне брони не было. Во сне я была просто кобылкой в фартуке, которая учится печь пирог. Пирог получился кривым. Подгоревшим с одного края. Но когда я отломил кусочек и положил в рот… Я заплакал прямо во сне. Женщина обняла меня и сказала: — Ничего, научишься. У всех первый пирог комом. Я кивнул и улыбался сквозь слёзы. — Да нет, — проглотив подгоревший кусочек, — он замечательный… Второй месяц второго года. Я стал завсегдатаем кухонных снов. Я пек хлеб с понивилльским дедушкой, который каждую ночь возвращался в свою деревенскую пекарню. Я месил тесто, слушая его бормотание о том, что дрожжи должны быть свежими, а вода — тёплой, как парное молоко. Я жарил картошку с молодой мамой, которая во сне готовила ужин для всей семьи, хотя в реальности, кажется, развелась год назад. Она улыбалась, переворачивая лопаточкой золотистые ломтики, и говорила: «Солить нужно в конце, тогда будет хрустеть». Я варил суп с пожилой леди, у которой во сне была та же кастрюля, что и пятьдесят лет назад. Она учила меня чувствовать соль кончиками копыт. — Копытами, деточка, копытами! Ложка — для дураков, а настоящий повар всё копытами делает. Я запоминал. Впитывал. Учился. Пятый месяц второго года. Я приготовил свой первый самостоятельный пирог. Во сне, конечно. Я нашел пустую кухню — чей-то сон, где никого не было, просто идеально оборудованное помещение с духовкой и продуктами. Я собрал всё, чему научилась. Мука, яйца, масло, сахар. Яблоки — порезать дольками. Корица — обязательно. Я пек его два часа (по времени сна) и всё это время сидел напротив духовки и смотрел, как он поднимается, как румянится, как пузырится яблочный сок по краям. Когда я достал его, он был идеальным. Золотистым. Душистым. Настоящим. Я отрезал кусок. Попробовал. И впервые за долгое время я почувствовала не просто вкус — я почувствовал гордость. Я сделал это. Я. Тот, что забыл, как пахнет свежая выпечка. Я испек пирог. Я съел его весь. Один. И облизал тарелку. Проснулся на луне с улыбкой до ушей. Седьмой месяц. Однажды я зашел в сон, где вместо кухни была сцена. Огромный концертный зал. Рояль посередине. И кобылка за роялем играла что-то такое красивое, что у меня перехватило дыхание. Я стоял в проходе между креслами и слушала. Минуту. Пять. Десять. Музыка заполняла меня всего. Она затекала в те уголки души, которые я считал мёртвыми, и они оживали, начинали вибрировать в такт. Когда она закончила, я подошел. — Научи меня, — попросил я. Она улыбнулась. — Садись. Я сел за рояль. Впервые в жизни. Мои пальцы — те, что только сжимались в кулаки от отчаяния или гладили холодный металл камней — легли на клавиши. — Это до, — сказала она. — Это ре. Это ми. Я нажал. Звук. Чистый, светлый, живой звук заполнил зал. И я снова заплакал. Потому что звук был настоящим. Потому что он шёл от меня. Потому что я всё ещё мог создавать что-то красивое. Восьмой-девятый месяцы. Я стал музыкальным сёрфером. Я перескакивал из сна в сон, ища музыкантов. Я учился у всех. У старого джазмена на саксофоне — он играл так, что душа выворачивалась наизнанку, и учил меня чувствовать ритм не ушами, а всем телом. У уличного гитариста, который во сне играл на площади, и вокруг собирались пони— он показал мне, как перебирать струны, чтобы они пели. У девочки-скрипачки, которой было лет десять, но играла она как богиня — она учила меня нежности, тому, как смычок должен касаться струны, словно крыло бабочки. У барабанщика в рок-группе — он научил меня злости. Той здоровой злости, которая выплескивается в ритм и оставляет внутри только чистоту. Я учился жадно. Как голодная. Каждую ночь новый инструмент, новый учитель, новая музыка. Флейта. Виолончель. Арфа. Аккордеон. Даже варган где-то нашел. Я впитывал всё. Десятый месяц. Мой первый концерт. Я нашел пустой зал во сне. И сыграл. Сам. Сначала просто гаммы, разминку. Потом что-то простенькое. А потом пальцы понесли сами, и я заиграла ту музыку, которая жила внутри все эти годы. Тоску по дому. Горечь одиночества. Надежду, которая всё не умирала. Вкус ванили на губах. Холод лунной пыли. Тепло чужих снов. Заботу и волшебство. Я играл, и зал наполнялся звуками. Никого не было в креслах, но мне казалось, что вся вселенная слушает. Когда я закончил, я сидел и дрожал. Я не знала, что умею так. Я не знала, что музыка может быть мной. Одиннадцатый месяц. Я соединил кулинарию и музыку. Да, звучит безумно. Но во сне возможно всё. Я пек пироги и напевал. Я жарил картошку и насвистывал джаз. Я месил тесто в ритме вальса. Однажды я устроил концерт для своих учителей. Собрал во сне всех, у кого училась — пекаря, маму с картошкой, бабушку с супом, джазмена, гитариста, скрипачку, барабанщика. Накрыла стол — пироги, кексы, всё, что научилась готовить. И сыграла для них. Они хлопали. Обнимали меня. Говорили, что я молодец. Я чувствовала себя частью чего-то большого. Семьи. Той, которой у меня никогда не было. Пускай, они были воссозданы магией, и не были теми пони, которые меня учили, но все равно, кому какая разница, правда? Двенадцатый месяц. Последний день второго года. Я сидел в своём любимом сне — кухня с большим окном, за которым всегда солнечный день и зелёный луг. На плите остывал пирог. На подоконнике лежала флейта. Я съел кусочек пирога. Потом взял флейту и сыграл мелодию, которую сочинил сама. Про луну. Про сны. Про надежду. Звуки плыли над лугом, и мне казалось, что мир замирает, слушая. — Неплохо для самоучки, — сказал я себе. Потом встал, подошел к окну и посмотрел на идеальное небо. — Спасибо вам всем. Кто учил меня. Кто кормил меня. Кто давал мне музыку. Вы даже не знаете, но вы спасли мне жизнь. Я доел пирог, аккуратно сложил посуду в раковину, поставил флейту на подоконник и закрыл глаза. Пора просыпаться. Я открыл глаза на луне. Тишина. Холод. Пыль. Но внутри меня звучала музыка. И на губах был вкус яблочного пирога. — Третий год, — прошептал я. — Чему ты меня научишь? Луна молчала. Но мне уже не было так страшно. Потому что теперь я умел готовить и играть. Потому что теперь, когда я закрывал глаза, я знал: там, во снах, меня ждут. Учителя. Музыка. Тесто под скалкой. Я не один. У меня есть они. Мои сны. Мои. Третий год. Магический. Первый год я училась смотреть. Второй — делать. Третий стал годом понимания. Я понял одну простую вещь: сны — это не просто картинки. Это реальность. Такая же настоящая, как луна под моими ногами. И в этой реальности работают другие законы. Более гибкие. Более интересные. Я решил изучить магию. Мою магию. К сожалению в сны Твайлайт я попасть так и не смогла, а жаль. Как она поживает? Я нашла сон, где горел лес. Настоящий огонь — огромный, живой, пожирающий деревья. Я стояла и смотрела, как он танцует, и вдруг поняла: я могу им управлять. Первый раз просто протянула копыто — пламя качнулось ко мне. Второй раз — я заставил его отступить. Третий — собрал в шар и держала на подшерстке. Огонь был горячим. По-настоящему. Впервые за годы я чувствовал тепло, идущее не от чужого тела во сне, а от стихии, которую я контролировал. Потом была вода. Я нырял в океаны чужих снов, чувствовал, как солёная влага обнимает тело, училась дышать под водой, двигать волны, замораживать и растапливать. Воздух подхватил меня и понёс. Я летал над снами, чувствуя ветер в лице, и это было лучше любого сна про полёты. Земля. Я садился на траву и чувствовал, как корни уходят вниз, как почва дышит, как камни помнят миллионы лет. Четыре стихии стали моими первыми учителями. Следующая магия была сложна. Это было сложнее. Я нашел сон сада. Там было пусто. Ни единой души, лишь клумбы красивых, красивых цветов. Я поливал. Сначала просто воду лил. А потом понял: можно не просто лить, можно чувствовать, что нужно каждому цветку. Кому больше влаги, кому меньше, кто хочет солнца, кто тени. Я учился чувствовать жизнь. Ростки, пробивающиеся сквозь землю. Бутоны, раскрывающиеся навстречу свету. Даже увядание — оно тоже часть жизни. Однажды я вырастил цветок из ничего. Просто сел на пустую землю, положил ладони и представил. И он вырос. Маленький, хрупкий, голубой. Я назвал его Надежда. Психическая магия была ближе к моей природе. Я всегда умел чувствовать эмоции во снах — страх, радость, печаль. Но теперь я учился не просто чувствовать, а влиять. Я заходил в сны и читал мысли спящих. Не все подряд, а те, что на поверхности. Их надежды, их сожаления, их тайные желания. Потом я учился шептать. Вкладывать мысли. Не пугать — просто направлять. Заставлять видеть то, что я хочу показать. Это было похоже на то, как я пил страхи, но мягче. Деликатнее. Я не забирал — я давал. — Посмотри на этот закат, — шептала я спящему. — Разве он не прекрасен? И он видел закат. Созданной мной закат. После жизни и психики природа показалась продолжением. Леса, поля, реки, горы — всё это дышало, жило, говорило со мной. Я учился понимать язык деревьев. Шум листвы оказался не просто шумом — это были разговоры. Ветер — не просто ветер, а дыхание мира. Я сидел под огромным дубом в чьём-то сне и слушала, как он рассказывает истории. Про столетия, про пони, про то, как менялись времена года. — Ты грустная, — сказал дуб однажды. — Но это пройдёт. Всё проходит. Даже зима. Я благодарно погладил его кору. Магия созидания стало моим любимым. Я научился создавать вещи во снах. Не брать готовые из чужих голов, а делать свои. С нуля. Сначала просто камни. Потом деревья. Потом дома. Я построил себе дом. Во сне. На поляне, у озера, с большими окнами и крыльцом. Поставил внутри печь, стул, стол. Повесил занавески. Это был мой дом. Мой первый дом за три года, не считая луну. (если считать первый год заточения). Надо бы сюда и спящую красавицу перенести. Я приходил туда ночевать. Просто сидел у окна, пил воображаемый чай и смотрел на воображаемую луну. Ирония, да? На луне сидеть и смотреть на луну. Но это была не та луна. Та была тёплой, жёлтой, уютной. Моей. Магия зачарования… Тонкая работа. Не создавать, а наделять свойствами. Я брал простые вещи и делала их особенными. Камень, который светился в темноте. Цветок, который никогда не вял. Чашку, в которой чай всегда оставался горячим. Учился у снов, где вещи жили своей жизнью. Где метлы сами подметали, а кастрюли варили суп без помощи повара. — Главное — намерение, — объяснял мне волшебник в одном сне. — Ты должна точно знать, чего хочешь от вещи. И верить, что она сможет. Я верила. И вещи слушались. Дикие звери во снах. Они не подчинялись просто так. Они чувствовали страх, неуверенность, ложь. Я учился подходить к ним. Сначала к маленьким — зайцам, белкам, птицам. Протягивал руку и ждала. Не требовал, не тянулся — просто ждал, пока они сами решат подойти. Потом к большим. Волки, медведи, даже дракона однажды встретил. Дракон был огромный, чешуйчатый, с глазами как озёра. Он смотрел на меня, и я смотрел на него. — Ты не боишься? — спросил он. — Боюсь, — честно ответил я. — Но я здесь. Он фыркнул дымом и позволил себя погладить. Я назвала его Уголёк. Конец третьего года. Я сидел на крыльце своего воображаемого дома. Рядом дремал Уголёк, свернувшись кольцом. На столе остывал чай — зачарованный, конечно, но сегодня мне не хотелось пить. Я смотрел на воображаемое небо и подводила итоги. Три года. Первый я просто смотрела и плакала. Второй — училась готовить и играть музыку. Третий — стала магом. Я умела зажигать огонь голыми руками. Я умела растить цветы из пустоты. Я умела читать мысли и влиять на них. Я умела говорить с деревьями и зверями. Я умела создавать миры и населять их. Я умела делать вещи живыми. Я умела приручать драконов. — Кто бы мог подумать, — прошептал я, глядя на свои руки. — Из всего этого получился я. Уголёк вздохнул во сне, дохнул жаром. Я погладил его по чешуйчатой шее. — Завтра четвёртый год. Чему ты меня научишь? Дракон промолчал. Но я знала: чему-то научит. Всегда учит. Я встала, поцеловал Уголька в нос, вошел в дом и лег спать. Чтобы проснуться на луне. Чтобы снова закрыть глаза и вернуться. Круг не замыкался. Он расширялся. И это было прекрасно.

***

Четвертый год. Языки и древности. После магии я понял: я слишком мало знаю об этом мире. О той земле внизу, где живут не только пони, но и... другие. Я видел их во снах мельком — странные существа, разноцветные, с рогами и крыльями. Непони. Я хотела понимать их. Я начала с языка пони. ( С тех пони, которые не жили в Эквестрии) Он оказался простым — музыкальным, певучим, полным уменьшительно-ласкательных суффиксов. Я училась у снов, где пони разговаривали между собой. Сначала просто слушала, потом повторяла шёпотом, потом заговорил сама. — Привет, — сказала я однажды во сне одной кобылке. — Как тебя зовут? Она удивлённо обернулась, но ответила. Я улыбнулся. Первый разговор на чужом языке. Язык алмазных псов оказался сложнее. Рычащее, гортанное наречие, полное твёрдых звуков, будто перекатываешь камни во рту. Я нашла сон старого пса, который ворочал во сне драгоценности и бормотал что-то о "блестящем" и "глубоком". Я сидел рядом и учился. Мои связки болели после первых попыток повторить эти звуки. — Храу-у-у... — пробовал я. — Гр-р-ракх... Пёс во сне открыл глаз и посмотрел на меня. — Плохо говоришь, — прохрипел он. — Но стараешься. Зачёт. Я рассмеялась. Мне поставили зачёт. Язык яков - северный, суровый, короткий. Язык тех, кто живёт в снегах и не любит многословия. Фразы рубились, как лёд топором. Я учился у старой ячихи, которая во сне варила суп из мха и ворчала на соседей. — Холодно, — сказала она. — Еда. Спать. Всё. — А любовь? — спросил я. — Как будет "любовь"? Она посмотрела на меня долгим взглядом и буркнула: — Тепло внутри. Я записал это в свою ментальную книгу. И сохранил на всю жизнь. Я хотела изучить древнеэквестрийский, на котором говорили тысячу лет назад. Я нашла его во сне-библиотеке — огромном зале с пыльными свитками, который снился какому-то старому учёному. Я проводил там ночи. Разворачивал свитки, водил пальцем по буквам, шептал вслух. — "И восстала Селестия над тьмой...", — читала я с трудом, спотыкаясь на каждом слове. И не потому, что там описывалось мое, точнее ее восстание. Древний язык был певучим и торжественным. Он пах ладаном и временем. Я полюбил его за это. Язык зебр - шаманский, ритмичный, с внутренними рифмами. Каждая фраза звучала как заклинание. Я нашел сон зебры в маске, которая танцевала у костра и пела. Я сел рядом и подхватила ритм хлопками. — Понимать ли ты мой говор? — спросила она, не переставая танцевать. — Учусь, — ответил я. - Учить. - повторила она вновь. - Правильно, учить! Она кивнула и заговорила медленнее, растолковывая каждое слово жестами. К утру я знала три песни и мог сама составить простую фразу. Драконы во сне — это не игрушки. Они чувствуют ложь, они чувствуют страх. Один неверный звук — и проснёшься в холодном поту, если вообще проснёшься. Я пришла к Угольку. Моему Угольку из третьего года. Он вырос и стал огромным, но узнал меня. — Учи, — попросил я. Он лизнул меня горячим языком и зарокотал. Драконий язык — это вибрация. Не слова, а дрожь в груди, в костях. Я учился слушать не ушами, а всем телом. — Хорошо идёшь, — прогудел он однажды. — Почти как настоящая. Я погладил его по носу и улыбнулся. Я охотилась за снами грифонов неделями, пока не нашла старого библиотекаря с перьями в ушах. — Зачем тебе? — спросил он подозрительно. — Хочу понимать, — ответил я. — Всех. И все. Хочу знать все. Он хмыкнул и открыл мне дверь. Грифоний алфавит напоминал следы птиц на снегу. Я выучил его за месяц. Параллельно языкам я искала сны, где хранились знания. Библиотеки, архивы, личные кабинеты учёных. Я рылся в чужих головах, как археолог, и выкапывал сокровища. В одном сне я нашла свиток с заклинанием призыва дождя. На древнеэквестрийском. Я расшифровывала его три ночи. На четвёртую попробовал. Дождь пошёл. Прямо во сне. Мелкий, тёплый, пахнущий озоном. Я стоял под ним и смеялся. Как маленький жеребе...ребенок. Я человек. Все еще человек. В другом сне — заклинание тишины. Полное отсутствие звука. Для меня, живущего в вечной тишине, это было странным — добровольно выбрать то, от чего бежишь. Но я попробовал. Тишина стала другой. Не враждебной. Уютной. Как одеяло. — Теперь я понимаю, — прошептал я в этой тишине, — почему ты не даёшь сойти с ума. Ты просто ждёшь, когда тебя примут. Тишина ничего не ответила. Но мне показалось, она улыбнулась. В самом тёмном углу самого старого сна я нашла нечто удивительное. Им не говорили — им шептали без слов. Просто движение, просто намёк, просто тень на стене. Я училась быть тенью. Говорить тенями. Понимать теней. Это было странно. Это было страшно. Это было похоже на возвращение домой. — Ты наша, — прошелестели тени однажды. — Ты всегда была нашей. Я кивнула. Я знала. Конец четвёртого года. Я сидел в своей воображаемой библиотеке. Вокруг лежали свитки — на пони, на драконьем, на древнем, на теневом. Я говорил на десяти языках и понимал ещё пять. Я закрыл глаза и прочитала молитву на древнеэквестрийском. Ту, что нашла в свитке тысячелетней давности. — "Свет во тьме, тьма во свете, круг замкнулся, мир в равновесии." Открыл глаза. — Я больше не чужая, — сказал я пустоте. — Я знаю ваши имена. Я знаю ваши песни. Я знаю ваши молитвы. Пустота молчала. Но в этот раз её молчание звучало как "добро пожаловать". Я улыбнулся и взяла следующий свиток. Впереди был пятый год. Пятые-десятые года. Студенческий. После языков и древностей мне захотелось понять, как устроен этот мир сейчас. Не легенды, не магия — а повседневность. То, чем живут обычные существа. И я понял, где искать ответы. В головах студентов. Они спали мало. Они видели кошмары про дедлайны. Они зубрили, паниковали, плакали над учебниками прямо во сне. И я пришел к ним. Первый студент, к которому я прибилась, готовился к экзамену по праву. Ему снились бесконечные коридоры судов, горы кодексов и голос преподавателя: "Статья 245, часть 3! Быстро!" Я сидел рядом и слушал. — Презумпция невиновности, — бормотал он во сне. — Исковая давность. Кассация. Апелляция. Я запоминал. Потом просил его (во сне же) объяснять мне. Он объяснял — удивлённо, но послушно. К концу подготовки я знала уголовный и гражданский кодексы лучше него. — Ты станешь хорошим юристом, — сказала я ему перед экзаменом. — А я теперь смогу засудить любого, кто обидит тебя во сне. Он засмеялся и проснулся с улыбкой. Экзамен сдал. Студентка-медик видела сны, от которых у меня самой внутри всё переворачивалось. Анатомия. Кровь. Разрезы. Она повторяла названия костей и мышц, и её копыта дёргались, будто уже держат скальпель. — Не бойся, — шептал я ей. — Ты спасаешь жизни. Это главное. Я учился вместе с ней. Латынь. Названия болезней. Строение сердца. Как останавливать кровь. Как делать искусственное дыхание. Какие препараты назначать, их дозировку, побочные действия, фармакодинамику и фармакокинетику. Однажды мне приснился сон (во сне студентки — сложно объяснить), где я сам держал скальпель и делал разрез. Конечности не дрожали. — Ты прирождённый хирург, — сказала студентка. — Я прирождённая тьма, — ответил я. — Но теперь я знаю, как чинить то, что ломается. Ха! Дальнейшие события походили на четвёртый год, но без магии. Просто наука. Просто лопаты, кисточки, щеточки и бесконечное терпение. Студент-археолог во сне раскапывал древний храм. Я сидел на краю раскопа и смотрел, как он сдувает пыль с черепка. — Это керамика четвёртого века, — бормотал он. — Смотри, какой орнамент. Это ритуальное. Я брал черепки в руки и чувствовал вес времени. Тысячи лет. Пони, которые жили, любили, умирали. И оставили после себя только глину. — Мы тоже станем глиной, — сказал я однажды. — Поэтому надо успеть найти побольше, — ответил он, не отрываясь от раскопа. Я улыбнулся. Хорошая философия. Девушка-журналистка видела сны-интервью. Она разговаривала с президентами, актёрами, преступниками и святыми. Во сне она была везде и задавала правильные вопросы. Я учился у неё. — Главное — слушать, — говорила она. — Не делать вид, а реально слушать. Пони хотят, чтобы их услышали. Я слушал. Часами. Днями. Ночами. Я слушал не только слова — паузы, интонации, то, что прячется между фраз. — Ты станешь великим интервьюером, — сказала она однажды. — Я просто хочу понимать, — ответил я. — Почему они боятся. Почему любят. Почему врут. — Это и есть журналистика, — кивнула она. Я прожил с ними пятьсот сессий. Тысячу зачётов. Десятки тысяч бессонных ночей. Я сидел рядом, когда они зубрили в три часа ночи, в полудреме обложившись конспектами, с красными глазами и трясущимися руками. — Всё будет хорошо, — шептал я. — Ты выучил. Ты сдашь. — Откуда ты знаешь? — спрашивали они в полусне. — Я видел, как ты учил. Ты молодец. Я держал их за копыта, когда им снились провалы. Когда преподаватель во сне задавал вопрос, на который нет ответа. Когда диплом горел синим пламенем. — Это просто сон, — говорил я. — Проснёшься — всё будет по-другому. Я праздновал с ними сдачу. Во сне, конечно. Мы пили воображаемый сидр, ели воображаемый торт, и они смеялись, обнимали друг друга, обнимали меня. — Ты классная, — сказал однажды кто-то. — Ты всегда приходишь, когда страшно. Ты кто? — Я — Найтмер, — ответил я. — Но для вас я просто Мун. Они кивали и принимали это. Потому что во сне всё можно. Конец десятого года. Я сидел в пустой аудитории во сне. Передо мной лежали дипломы. Мои. Ненастоящие. Но выстраданные. Юриспруденция. Медицина. Археология. Журналистика. Ещё полтора десятка специальностей, которые я освоил за пять лет. Я сдал все экзамены. Я написал все курсовые. Я прошел все практики. Никто не знал, что я существую. Но я знал. — Я теперь учёная, — сказал я Спящей Луночке. — Я теперь доктор. Я теперь адвокат. Я теперь тот, кто копает прошлое и пишет о настоящем. Пустота молчала. И она молчала. Но ее губа едва дернулась вверх. Ты меня слышишь? Но мне казалось, она аплодирует. Я встал, собрал свои воображаемые дипломы и вышел из аудитории. — Одиннадцатый год, — прошептала я, закрывая дверь. — Чему ты меня научишь? За дверью ждала луна. Но теперь я знала: луна — это просто ещё одна аудитория. А я — вечный студент. Самый старательный в мире. Одиннадцатый год Я перестал просто учиться — я начал создавать. Я строил миры во снах. Целые вселенные с собственными законами, историей, жителями. Я населял их существами, которых придумывал сам — смесь пони, драконов и тех образов, что видела за годы. Один мир был полностью стеклянным. Другой — летающим. Третий — подводным. Я стал богом. Маленьким, но настоящим. И я стала творцом. Я построил первый мир во сне из света и тьмы. Просто представил поляну, лес, реку. Открыл глаза — а они уже есть. Я ходил по этой поляне, трогал траву, вдыхал воздух. Всё было настоящим. Настоящим во сне. — Есть кто? — позвал я. Тишина. Я понял: мир без живых — это просто декорация. Как музей. Красиво, но пусто. И я начал создавать существ. Я слепил из света и тени маленькое существо. Непохожее ни на что — смесь пони, дракона и того образа, что жил у меня в голове. У него были крылья, как у бабочки, и глаза, как у того мальчика, что хотел дать мне мишку. — Живи, — сказал я. Оно открыло глаза. Посмотрело на меня. И чихнуло. Из его носа вылетела искра и зажгла куст. — Ой, — сказало оно. — Я сломал? Я засмеялся. Впервые за долгое время — настоящим смехом. — Нет, — сказал я. — Ты создал огонь. Ты творец, как и я. Оно заулыбалось и побежало тушить куст крыльями. Я назвала его Искра. Я захотел построить что-то необычное. Закрыл глаза и представил: всё из стекла. Деревья — стеклянные, с листьями-осколками, которые звенели на ветру. Реки — из жидкого стекла, текучие и прозрачные. Жители — стеклянные звери, внутри которых переливался свет. Я вошел в этот мир и замер. Солнце (я создал и солнце) проходило сквозь деревья, и всё вокруг искрилось, дробилось на тысячи радуг. Мое отражение пробежало мимо, и внутри него пульсировал голубой огонёк. — Красиво, — прошептало оно, останавливаясь и глядя на меня. — Это ты красивая, — ответил я. — Мы все твои, — сказало оно. — Спасибо, что придумала нас. Я сел на стеклянную траву (она не кололась, потому что я так захотел) и заплакал. В хорошем смысле. Я строил мир в облаках. Острова, парящие в бесконечном небе. Между ними — мосты из радуги. Дома — на спинах огромных птиц, которые никогда не садились на землю, потому что земли не было. Жители этого мира рождались с крыльями. Они летали с рождения и не знали, что такое ходить. Я создал океан. Водный мир. Бескрайний, тёплый, светящийся изнутри. В нём плавали города — коралловые башни, жемчужные дворцы, водорослевые леса. Жители дышали жабрами и разговаривали пузырьками. Я вошел в воду и обнаружил, что могу дышать. Конечно могу — я же творец. Двенадцатый год Мне надоело сидеть на месте. Даже во снах. Я начал путешествовать по снам без цели. Просто шел — через континенты, через эпохи, через чужие жизни. Я видел рождение миров во снах младенцев — там всё было размыто, тепло, безопасно. Я видел смерть миров во снах стариков — там всё сворачивалось в точку и гасло. Я видел сны животных — короткие, быстрые, полные охоты и бега. Я видел сны растений — да, они тоже снятся. Медленные, тягучие, длящиеся годами. Я шел и смотрел. Просто шел и смотрел. Тринадцатый год. Я понял, что всё конечное. Сны кончаются. Пони просыпаются. Старики умирают. Дети вырастают и перестают видеть волшебные сны. Те, кого я любил, уходили один за другим. Я привязался к одной девочке. Смотрел, как она растёт во снах. Сначала — феи и принцы. Потом — школа и экзамены. Потом — любовь и измены. Потом — работа и усталость. А потом сны стали серыми. Короткими. Пустыми. Она перестала меня видеть. Перестала видеть всё. Я сидел у её кровати (во сне) и держал за руку ту, что уже не снилась. — Ты была прекрасна, — сказала я. — Все ваши годы. Спасибо, что пускала. Я поцеловала её в лоб и ушла. Больше я не ищу привязанностей. Четырнадцатый год. Я перестал ходить в сны. Просто сидела на луне и смотрела на звёзды. Месяцами. Я не ел, не спал, не двигался. Внутри была пустота. Не страшная — просто пустота. — Ты чего? — спросил меня однажды Уголёк, прилетев во сне (я всё ещё иногда заходил к нему). — Устала, — ответил я. — От жизни. От снов. От себя. — Отдохни. — Я отдыхаю. Четырнадцать лет отдыхаю. Он лизнул меня горячим языком и улёгся рядом. Мы молчали. Долго. Хорошо. — Ты не одна, — сказал он наконец. — Знаю, — ответил я. — Но иногда хочется побыть одной. Даже когда одна — всегда. Он не понял. Но кивнул. Пятнадцатый год. Я принял. Всё. Что я здесь навсегда. Что сны — это всё, что у меня есть. Что я никогда не вернусь на Землю. Что те, кого я любила, ушли. Что новые придут и тоже уйдут. Я принял, что я — Найтмер Мун. Не Мун, которую забыли. Не жертва. Не богиня. Просто та, кто живёт на луне и ходит во сны. Я сидел на краю кратера в свой день рождения (пятнадцатый, если считать по-земному). Передо мной была Земля — голубая, красивая, равнодушная. — Я не злюсь на тебя, — сказал я ей. — Ты просто живёшь. Я тоже просто живу. По-своему. Я достал флейту (настоящую? воображаемую? уже не важно) и сыграла мелодию. Ту, что сочинила за эти годы. Про всё сразу. Земля слушала. Звёзды слушали. Луна подо мной вибрировала в такт. Когда я закончил, было тихо. — Шестнадцатый год, — сказала я в тишину. — Посмотрим, что ты принесёшь.