Самый милый зверинец самой милой пони

Я стоял у порога домика Флаттершай уже минут десять. Просто стоял и смотрел на разноцветных птичек, которые щебетали в кустах, на кроликов, которые что-то деловито таскали в норки, на бабочек, порхающих над цветами. Всё это было такое… мирное. Такое тихое. — С Флаттершай главное — не повышать голос. Она пугливая. Очень. Если вы её напугаете, она убежит и спрячется, и вы будете искать её вечность — дала напутствие Твайлайт. Я сделал глубокий вдох. Я умею быть тихим. Тишина — моя стихия. Я постучал. Никто не открыл. Я постучал ещё раз. Из-за двери донеслось испуганное: «Ой!» Дверь приоткрылась на пару сантиметров, и в щёлку выглянул глазик. — З-здравствуйте? — прошептала Флаттершай таким тихим голосом, что я едва расслышала. — Здравствуй, — ответила я максимально мягко. — Я Найтмер Мун. Можно просто Найтмер. Я… я не причиню вреда. Я пришла познакомиться. Глазик моргнул. Потом исчез. Дверь закрылась. Я стоял и смотрел на дверь. За дверью слышался панический шёпот: «О божечки, это она, та самая, чёрная, с луны, что делать, что делать, Энджел, Энджел, там принцесса тьмы, спрячь меня, спрячь…» Я вздохнул. — Я слышу тебя, — сказал я мягко. — Дверь тонкая. Тишина. Потом всхлип. Я прижал уши и попытался придумать, что делать. Эпплджек сработало через яблоки, Рарити через моду. А через что сработает Флаттершай? — Я… я люблю животных, — сказал я в дверь. — Очень. У меня на Луне их не было, но я всегда наблюдала. Дверь приоткрылась снова. — Наблюдала? — Тысячу лет, — кивнул я. — Каждую ночь. Я видела всё, что происходит в лесах, в полях, в норах. Я знаю, когда просыпаются медведи после спячки, когда улетают птицы на юг, когда рождаются зайчата. Флаттершай выглянула чуть смелее. — Ты… ты правда всё это видела? — Правда. Например, вон тот дрозд, — я кивнул на птицу, сидящую на ветке. — Это самка. Она уже два года вьёт гнездо в этом кусте. В прошлом году у неё было трое птенцов, но один не выжил — упал из гнезда, пока она искала червяков. Сейчас она снова сидит на яйцах. Три штуки. Скоро вылупятся. Флаттершай открыла рот. — Откуда… откуда ты знаешь, сколько яиц? — Я видела, как она их откладывала, — пожала я плечами. — Четыре дня назад. Вечером. Наблюдая за ее сном. Она очень волновалась, потому что рядом крутилась белка. Дверь открылась чуть шире. Показалась розовая грива и испуганные, но уже любопытные глаза. — А… а про белку? — Вон та рыжая, с пушистым хвостом, — я указала на дерево. — Она живёт в дупле старого клёна. Прошлой зимой она чуть не замёрзла, потому что сделала слишком маленький запас орехов. Пришлось ей подкармливаться из твоей кормушки. Ты тогда удивилась, куда исчезают орехи, да? Флаттершай моргнула. — Я… я думала, это ветер… — Нет, это белка. Она до сих пор стесняется, но орехи таскает регулярно. Вон она, кстати, выглядывает. Белка действительно высунула мордочку из дупла и уставилась на нас. Флаттершай хихикнула. Коротко, испуганно, но хихикнула. Дверь открылась полностью. — Ты… ты хочешь зайти? — прошептала она. — Только тихо. У меня там… ну, многие спят. Я шагнула внутрь и замерла на пороге. Это был не дом. Это был настоящий звериный рай. На каждом квадратном сантиметре кто-то жил. В углу на подушках дремали три котёнка. На полке грелись на солнце ящерицы. В клетке (открытой, конечно) сидела хромая птица с перевязанным крылом. Под столом устроился ёжик, свернувшись клубочком. А на диване, развалившись во всю длину, спал огромный пёс, который даже не пошевелился при моём появлении. — Это… — выдохнул я. — Это мои малыши, — улыбнулась Флаттершай робко. — Они все кому-то не нужны были. Больные, старые, брошенные. Я их лечу. Кормлю. Забочусь. Я медленно, стараясь не наступить на хвосты и лапы, прошел в центр комнаты. Опустился на пол. — Можно? — спросила я, протягивая копыто к одному из котят. — Можно, — кивнула Флаттершай. Я осторожно погладил котёнка. Тот приоткрыл один глаз, посмотрел на меня и снова уснул. — У него проблемы с ушами, — сказал я тихо. — Видишь, как он наклоняет голову? Ушной клещ. Нужно капать специальным маслом три раза в день, неделю. Флаттершай замерла. — Я… я как раз вчера заметила, что он трясёт головой. Думала, может, простудился… — Нет, это клещ. Лечится легко. Главное — не запускать. Я перевел взгляд на птицу в клетке. — А у этой перелом был неудачный. Кость срослась криво. Она уже не сможет летать, но жить будет. Главное — не выпускать её на улицу без пригляда, лисы быстро поймают. Флаттершай смотрела на меня с растущим изумлением. — Хотя… Из кончика рога соткался тонкий луч лунного света, который материализовался в изящную светящуюся ''кисть.'' Прозрачные пальцы, мерцающие звёздной пылью, осторожно коснулись золотого замочка клетки. Щелчок — и дверца распахнулась. Кисть скользнула внутрь и бережно, подхватила дрожащего малыша. Крошечное тельце трепетало от страха, но магическое прикосновение было таким невесомым, таким тёплым, что зверёк замер, доверчиво глядя на меня огромными испуганными глазами. Я прикрыл веки, вызывая из глубин памяти образ давно забытого заклинания. Оно всплыло само — обрывок сна одного старого чародея-самоучки, который когда-то ворочался в постели, пытаясь вспомнить нужные слова, а я, принцесса снов, невольно подслушал. Шёпот моего рога наполнил комнату древними, как сама луна, звуками. И случилось чудо. Под полупрозрачной кожей малыша кости дрогнули и пришли в движение. Осколки поплыли навстречу друг другу, собираясь в единое целое. Хрящи нарастали, словно кристаллы в пещере, костная мозоль исчезала, уступая место здоровой, крепкой плоти. Лапка, ещё секунду назад висевшая плетью, дёрнулась — сначала неуверенно, потом всё смелее. Флаттершай застыла изваянием. Казалось, она даже дышать перестала, боясь выдохом спугнуть древнее волшебство, разлившееся по комнате. Её глаза, огромные и влажные, неотрывно следили за каждым движением моей светящейся кисти. Я подошел к ёжику. — Этот старый, — сказал я. — Очень старый. Для ежа ему уже лет семь, это глубокий возраст. Он плохо видит и почти не слышит. Ему нужно давать мягкую пищу, потому что зубы уже не те. И не пугай его резкими звуками. Ёжик фыркнул во сне, будто соглашаясь. Я присел рядом с собакой. — А это вообще не собака, — усмехнулся я. — Это волк. Старый, больной, изгнанный из стаи. Он пришёл к тебе умирать, а ты его выходила. Смотри, у него шрам на боку — это от лося. Лось копытом ударил, когда волк пытался загрызть лосёнка. Глупая была охота. Лосиха защищала детёныша и разобралась с ним. Пёс — то есть волк — открыл один глаз и посмотрел на меня. Оскалился. Из-под брюха послышалось тихое мяуканье. — Он не опасен? — спросил я. — Нет, — покачала головой Флаттершай. — Он уже старый и слабый. И он знает, что здесь его дом. Я его Мамой называю. — Мамой? — Ну, он как мама для малышей, — пояснила Флаттершай. — Он их защищает. Котят, например. Если кто чужой приходит, он рычит. Волк зевнул, показав клыки, и снова закрыл глаза. Я оглядел комнату. Взгляд упал на клетку с хомяками. — У этих скоро пополнение, — сказал я. — Ч-что? — Флаттершай покраснела. — Но я же их разделила! Самцы отдельно, самки отдельно! — Там в углу, — я указал копытом. — Видишь ту рыжую? Она самка, и она беременна. А тот серый, который в соседней клетке, всё равно умудрился как-то пролезть. Проверь решётку, там наверху щель. Флаттершай подбежала к клетке, осмотрела и ахнула. — О божечки, правда! Щель! Я не заметила! — Не переживай, — успокоил я. — Хомяки плодятся быстро. Через три недели у тебя будет штук десять новых малышей. — Десять? — пискнула Флаттершай. — Минимум. У хомяков по шесть-восемь детёнышей за раз. А если она уже рожала раньше, то может и двенадцать. Флаттершай схватилась за сердце. — Но я… у меня нет места… — Найдешь, — улыбнулся я. — Ты же звериная королева. Ты всегда находишь. В этот момент с верхней полки спрыгнула белка — та самая, рыжая, с пушистым хвостом. Она приземлилась мне на голову и принялась что-то искать в гриве. — Ой, — сказал я. — Она… она никогда так не делает с чужими, — прошептала Флаттершай. — Она вообще дикая, не ручная. Я её только кормлю, но она не даёт себя трогать. Белка тем временем нашла в моей гриве сухую травинку, вытащила её, обнюхала и с довольным видом принялась грызть. — У неё зубы чешутся, — сказал я. — Весна же. У всех грызунов зубы растут быстрее. Дай ей больше веточек, ивовых или яблоневых, она их грызть будет. Флаттершай смотрела на меня так, будто я только что сотворил чудо. — Ты… ты всё знаешь, — выдохнула она. — Про всех. Про каждого. — Не всё, — покачала я головой. — Но многое. Я же говорю — тысяча лет наблюдения. Когда ты одна в пустоте, начинаешь замечать детали. И когда наблюдаешь за снами зоологов тоже. Я погладил белку по голове. Та довольно зажмурилась. — Вот эта белка, например, — продолжил я. — Она прошлой зимой потеряла выводок. Хорёк забрался в дупло, пока она искала еду. Четверо бельчат погибли. Она с тех пор одна. Ищет, к кому бы пригреться, но всех боится. Флаттершай всхлипнула. — Бедненькая… — Не плачь, — сказал я. — Она сильная. Видишь, какая пушистая? Хорошо питается. И к тебе приходит. Значит, доверяет. Просто дай ей время. Белка, будто поняв, что речь о ней, спрыгнула с моей головы и убежала обратно на полку. Из угла донеслось кряхтенье. Я повернул голову и увидел черепаху. Огромную, старую, с потрескавшимся панцирем. — А этой лет сто, — сказал я. — Не меньше. Она из какой-то коллекции сбежала? Или подарили? — Бабушка оставила, — кивнула Флаттершай. — Она уже старая была, когда я родилась. — У неё панцирь в известковом налёте. Нужно чистить мягкой щёткой раз в месяц. И витамины добавлять в еду. Видишь, края панциря приподнимаются? Это нехватка кальция. Флаттершай схватила блокнот и принялась лихорадочно записывать. — Кальций… мягкая щётка… раз в месяц… — И ультрафиолет, — добавил я. — Она же всё время в доме сидит? Выноси её на солнце, но ненадолго, чтобы не перегрелась. Минут на пятнадцать. Раз в день. Я обвел взглядом комнату. Котята проснулись и теперь с интересом наблюдали за мной. Птица в клетке склонила голову набок. Волк приоткрыл глаз. — Знаешь, — сказал я тихо. — Я никогда не думала, что увижу всё это вблизи. Я всегда смотрела сверху. С Луны. Они казались такими маленькими… точками. А здесь… они настоящие. Тёплые. Живые. Флаттершай подошла и села рядом со мной на пол. — Хочешь… хочешь, я покажу тебе всех? — спросила она робко. — У меня ещё есть на улице. Козы, куры, пара лам… и медведи, но они спят. — Медведи? — удивился я. — Двое. Братик и сестричка. Сироты. Их мама умерла, а их нашли в лесу. Я выкормила. Теперь они живут в загоне за домом. Спят в берлоге, которую я для них сделала. — Медведи… — повторил я. — Я видела, как они родились. Пять лет назад. Маленькие такие, слепые. Мама их грела, облизывала… — Это они, — кивнула Флаттершай. — Те самые. Я посмотрел на неё. На эту маленькую, робкую, тихую пони, которая умудрилась приручить пол-Эквестрии. — Ты невероятная, — сказал я честно. Флаттершай покраснела до корней гривы. — Я просто… я просто их люблю. — Это и есть невероятно, — сказал я. Мы сидели на полу в окружении животных, и я чувствовал, как внутри меня тает последний лёд. Тот самый, что копился пятнадцать лет. — Спасибо, — сказал я. — За что? — удивилась Флаттершай. — За то, что не боишься. За то, что показываешь. За то, что ты есть. Она улыбнулась. Робко, но тепло. — Ты… ты тоже невероятная, — сказала она. — Ты знаешь про животных больше, чем я. А я думала, я всё знаю. — Я просто смотрела, — покачал головой я. — А ты делала. Это разница. В этот момент котёнок, тот самый, с ушным клещом, забрался мне на колени и свернулся клубочком. Я замер, боясь пошевелиться. — Кажется, ты ему понравилась, — прошептала Флаттершай. Я смотрел на это крошечное существо, которое доверчиво уснуло на мне, и чувствовал, как глаза защипало. — На Луне не было такого, — сказал я тихо. — Там только камни. — Здесь не Луна, — ответила Флаттершай. — Здесь дом. И я понял, что это правда. Начинало смеркаться, когда я вышел из домика. Флаттершай стояла на пороге, обняв себя копытами. — Придёшь ещё? — спросила она. — Завтра, — пообещал я. — Принесу витамины для черепахи и масло от клещей. — Я буду ждать. Я шел по тропинке, утопающей в вечерних сумерках, и чувствовал, как на душе тепло. На роге всё ещё блестела золотистая пыльца — бабочка успела посидеть, пока я прощался с Флаттершай. Ещё одна подруга. И целый мир животных, который теперь, кажется, тоже стал немножко моим. Дорогая Селестия! Познакомилась с Рарити. Краткая сводка: в меня кидались платьями. Много. Очень много. Я теперь знаю, каково это — быть вешалкой в ателье во время распродажи. Выглядела как ёлка, которую наряжали всем городом, но главное — выжила. Когда я наконец выползла из кучи тканей и выдала ей лекцию о том, почему зелёное платье с асимметричным кроем — это гениально, а лиловое ей не идёт, она перестала кидаться и начала обниматься. Кажется, я теперь её личная муза. Она уже шьёт мне что-то «звёздное и невероятное». Спасай. Флаттершай вообще не кидалась. Она пряталась. За дверью. Полчаса. Пришлось разговаривать с дверью. Дверь оказалась очень милой, но мало что отвечала. В итоге я выдала ей полный курс зоологии за тысячу лет наблюдений. Рассказала, сколько яиц у дрозда, чем болеет котёнок и почему волк во дворе — на самом деле волк, а не собака. Она перестала бояться, напоила чаем и познакомила с медведями. Спящими, к счастью. Животные меня приняли. Белка сидела на голове, бабочка на роге, котёнок уснул на коленях. Кажется, я теперь официально «своя» в этом зверинце. Кстати, я тут подумала: может, мне не возвращаться в Кантерлот? У меня тут, знаешь ли, светская жизнь: яблоки, платья, звери. Твайлайт уже записала меня в график знакомств — завтра идём к Пинки Пай. Говорят, там будут вечеринки и кексы. Я в ужасе, но виду не подаю. Обнимаю. Твоя сестра Найтмер Мун. P.S. Если пришлёшь подкрепление в виде валерьянки — буду благодарна. Вечеринки — это не моё, но выбора не оставляют. P.P.S. Рарити сказала, что я должна тебе передать: «Я обожаю ваше церемониальное платье прошлого сезона — полный восторг, цвет подходит на все двести процентов, фасон уникальный, срочно приезжайте ко мне на примерку, я подберу вам такое же, если не лучше». Я просто передаю. Не убивай посыльного. P.P.S. У меня из гривы до сих пор торчат перья от тех платьев. И кажется, там завелась белка. Я не против.