Очень розовая и очень крикливая пони

Я стоял перед кондитерской и чувствовал, как внутри меня нарастает паника. Настоящая, древняя, тысячелетняя паника. Я пережил изгнание на Луну. Я пережил возвращение. Я пережил знакомство с Эпплджек, Рарити и Флаттершай, Селестией, менее красивой версией себя — Луной, Твайлайт, истощающую битву, пятнадцатилетнее одиночное путешествие по снам. Но это… Там была Пинки Пай. Твайлайт рассказывала о ней с таким выражением лица, будто описывала стихийное бедствие. «Она непредсказуема, — сказала Твайлайт. — Она может устроить вечеринку, а может взорвать хлопушку. Если она предлагает вам кекс — берите. Даже если он розовый и блестит. И главное — не спорьте с ней. Это бесполезно». А ещё там была Рейнбоу Дэш. Твайлайт говорила о ней с любовью, но я уловил главное: скорость, соревнования, крутизна. И громкость. Очень много громкости. Я сделал глубокий вдох. Я принцесса ночи. Я Найтмер, мать ее, Мун, пережил пятнадцать лет одиночества и страха. Я справлюсь. Обязательно. Я толкнул дверь. Наверное… Внутри пахло так, что у меня подкосились ноги. Ваниль, шоколад, корица, карамель — этот запах обрушился на меня, как лавина. Я никогда не нюхал ничего подобного. На Луне пахло только пылью и пустотой. Пекарня была розовой. Всё. Стены розовые, стулья розовые, скатерти в розовый горошек, и даже прилавок, заставленный горой пирожных, был розовым. За прилавком что-то напевала розовая пони с невероятно пушистой гривой. Она взбивала крем с такой скоростью, что вокруг неё образовалось облако сахарной пудры. Рядом, на высоком стуле, сидела синяя пегаска с радужной гривой. Она закинула копыта на стойку и жевала соломинку, делая вид, что ей всё равно. Дверь за моей спиной хлопнула. Тишина. Пинки Пай замерла с венчиком в копытах. Её глаза медленно расширялись, становясь размером с блюдца. Радуга Дэш поперхнулась соломинкой, сползла со стула и выставила перед собой копыта в защитном жесте. — Э-э-э… — сказала Дэш. — Пинки… ты это видишь? — Вижууууу, — протянула Пинки таким тоном, будто встретила привидение. — Это та-самая-чёрная-пони-с-луны-которая-уничтожила-библиотеку-Твайлайт-та-которая-вернулась-с-тысячелетнего-изгнания! — Я не уничтожила библиотеку! — возмутился я. — Только стол! — О-о-о-о-о! — заорала Пинки и нырнула под прилавок. Рейнбоу, не будь дурой, взлетела под потолок и нависла надо мной, сверкая глазами. — Слушай, лунатичка, — начала она угрожающе. — Я не знаю, что ты тут забыла, но если ты тронешь Пинки, я тебя так быстро заверчу, что ты обратно на Луну улетишь без телепортации! — Я не трону, — сказала я максимально мирно, поднимая копыта в примирительном жесте. — Я просто… я пришла познакомиться. Твайлайт сказала, что вы тут обычно собираетесь по утрам. — Твайлайт? — Радуга прищурилась. — Твайлайт тебя прислала? — Да. Мы… мы теперь друзья. И Эпплджек. И Рарити. И Флаттершай. Радуга моргнула. Её радужная грива чуть взлохматилась от ветра, который она создавала, паря под потолком. — Ты хочешь сказать, что подружилась со всеми элементами гармонии? — спросила она недоверчиво. — И мы с Пинки последние? — Ну… да, — признался я. — Твайлайт сказала, что вы самые… сложные. — Это кто сложный?! — возмутилась Рейнбоу. — Я вообще простая! Я лёгкая! Клюнула. Из-под прилавка донеслось хихиканье. Пинки высунула голову, и её глаза всё ещё были огромными, но теперь в них появилось любопытство. — Ты правда дружишь с Флаттершай? — спросила она. — Флаттершай не любит страшных! — Она не страшная! — возмутился я и тут же осекся. — То есть я не страшная. То есть… ну, она сказала, что животные меня любят, значит, я хорошая. — Животные? — Пинки вылезла полностью. — Какие животные? — Белка на голове сидела, — признался я. — И бабочка на роге. И котёнок уснул на коленях. Рейнбоу медленно опустилась на пол. Её крылья всё ещё были напряжены, но любопытство явно брало верх. — Ты… ты пришла просто познакомиться? — спросила она. — Без планов по захвату мира? — У меня никогда не было планов по захвату мира, — вздохнул я. — Я просто хотела, чтобы ночь тоже любили. А теперь я просто хочу… ну, дружить. Повисла пауза. Пинки и Рейнбоу переглянулись. Пинки пожала плечами. Дэш закатила глаза, но чуть расслабилась. — Ладно, — сказала она, садясь обратно на стул. — Но я за тобой слежу. Одно неверное движение — и… — Я поняла, — кивнул я. — Скорость, трюки, обратно на Луну. Какая прелесть! — Именно. Пинки вдруг подпрыгнула на месте, сложив копыта вместе спереди и оттопырив сзади и её глаза загорелись тем особенным светом, Твайлайт описывала это явление как ''поза Пинки''. — О! О! О! — закричала она. — Если ты хочешь дружить, то должна поучаствовать в дружеской активности! А какая самая дружеская активность в пекарне? — Эм… — я растерянно моргнул. — Есть кексы? — ДА! — Пинки подлетела ко мне и схватила за копыта. — И МЫ будем печь вместе! Это супер-пупер-мега-дружно! Ты умеешь печь? — Умею, — скромно сказал я. Пинки замерла. — Подожди… что? — Я умею печь, — повторил я. — Кексы, пирожные, торты, печенье. Даже некоторые сложные десерты из других далеких стран. Рейнбоу поперхнулась воздухом. — Ты… принцесса луны… умеешь печь? — переспросила она недоверчиво. — Тысяча лет наблюдения, — пожал я плечами. Ну и годы практики. Пусть и во сне. — Я видела, как пекут пони в Кантерлоте, в Понивилле, в Грифоньем королевстве, даже в далёкой Зебрике и королевстве яков. Я запоминала рецепты. Техники. Секреты. Пинки смотрела на меня с таким выражением, будто я только что призналась, что умею летать без крыльев. — Ты… ты серьёзно? — прошептала она. — Совершенно, — кивнул я. — Хотите, покажу? — ДА! — заорали обе одновременно. Пинки вручила мне фартук. Розовый, конечно. С оборочками. Я надел его поверх своей брони и почувствовал себя полным идиотом, но виду не подал. — Что будем готовить? — спросил я, оглядывая запасы. — Кексы! — выпалила Пинки. — Самые обычные шоколадные кексы! Но чтобы вкусные! — Хорошо, — кивнул я и подошел к полке с ингредиентами. Я взял муку и принялся просеивать её магией. Тонкая струйка белой пыльцы опускалась в миску, и я мысленно отсчитывал граммы. Двести ровно. Пинки смотрела на это с открытым ртом. — Сахар, — пробормотал я, добавляя следующую порцию. — Сто пятьдесят. Масло комнатной температуры — сто граммов. Яйца — два. Молоко — пятьдесят миллилитров. Разрыхлитель — чайная ложка без горки. Соль — щепотка. — Ты… ты всё на глаз? — спросила Рейнбоу, подходя ближе. — На память, — поправил я. — Я помню рецепты. Все. Всё. Я начал смешивать ингредиенты, и моя магия работала идеально — плавно, аккуратно, с идеальной скоростью. Тесто получалось однородным, блестящим, без единого комочка. — Почему ты взбиваешь не быстро? — спросила Пинки. — Я всегда взбиваю быстро! — Потому что если взбивать слишком быстро после добавления муки, развивается клейковина, и кексы получаются жёсткими, — объяснил я. — Нужно аккуратно, до однородности, и сразу остановиться. — Ого, — выдохнула Пинки. — Я никогда не знала. Я разлил тесто по формочкам — ровно по две трети каждой, чтобы кексы поднялись, но не убежали. Поставил противень в духовку и выставил температуру. — Сто восемьдесят градусов, двадцать минут, — сказал я. — Ровно. — Откуда ты знаешь, что именно двадцать? — спросила Радуга. — Потому что у этой духовки есть особенность, — я кивнул на старую печь. — Она греет неравномерно, левая сторона горячее правой. Через десять минут нужно переставить противень, чтобы пропеклось одинаково. Я видела это, когда наблюдала за Пинки. Ну точнее, за ее снами, через других пони, ее знакомых. Она всегда пережигает кексы с левого края. Пинки ахнула. — Ты… ты видела, как я пеку? — Много раз, — кивнул я. — Ты талантлива, но слишком полагаешься на вдохновение. Иногда рецепты существуют не просто так. Пока кексы пеклись, я оглядел прилавок. Взгляд упал на коробку с фруктами. — У вас есть лимоны? — спросил я. — Есть, — кивнула Пинки. — А зачем? — Покажу кое-что. Я взял лимоны, сахар, масло и яйца. Через пятнадцать минут на столе остывали идеальные лимонные тарталетки — с хрустящей песочной основой и нежнейшим курдом, который я сварил на пару, чтобы не свернулся.ё — Попробуйте, — предложил я. Пинки и Дэш схватили по тарталетке. Тишина. Пинки замерла. Её глаза наполнились слезами. — Это… это… — прошептала она. — Это вкус детства. Моя бабушка пекла такие. Я думала, рецепт потерян навсегда… — Не потерян, — мягко сказал я. — Я видела, как она пекла. Тринадцать лет назад. Я запомнила. Пинки бросилась мне на шею. — ТЫ ГЕНИЙ! — заорала она. — ТЫ ВЕЛИЧАЙШИЙ ПЕКАРЬ В ИСТОРИИ ЭКВЕСТРИИ! — Я просто запоминаю, — смутился я. В этот момент таймер духовки запищал. Я открыл печь и магией достал противень. Кексы поднялись ровными шапочками — золотистые, ароматные, идеальные. — Глазурь? — спросил я. — У меня есть шоколадная! — подскочила Пинки. — Шоколадная подойдёт, но давай добавим немного сливок, чтобы была нежной, и щепотку морской соли сверху, чтобы оттенить сладость. Пока я колдовал над глазурью, Пинки и Рейнбоу наблюдали за каждым моим движением, как заворожённые. — Откуда ты знаешь про соль? — спросила Радуга. — Из Грифоньего королевства, — ответил я, покрывая кексы ровным слоем глазури. — Там любят контрасты. Солёное с сладким — это баланс. Язык чувствует сначала сладость, потом соль, и это заставляет возвращаться за новым кусочком. — Гениально, — выдохнула Пинки. Я посыпал кексы крупными кристаллами морской соли и пододвинул тарелку к подругам. — Попробуйте теперь. Пинки схватила кекс, откусила и… замерла. Дэш последовала её примеру. Тишина длилась целую минуту. — Это… — начала Рейнбоу. — Это невозможно, — закончила Пинки. — Это самый вкусный кекс в моей жизни. — Я знаю ещё двести сорок три рецепта, — скромно сказал я. — И примерно сотню техник украшения. Пинки рухнула на пол. Буквально осела, как тряпичная кукла. — Я умерла, — объявила она. — Я умерла и попала в рай. Потому что только в раю может быть пони, которая печёт такие кексы и знает двести сорок три рецепта. Вообще, сто пятьдесят три, но да ладно. Слегка приукрасил, не сдержался, уж извините. — Вставай, — фыркнула Радуга, но было видно, что она под впечатлением. — Ты не умерла. Ты просто в шоке. — Я в шоке от счастья! — Пинки вскочила и схватила меня за копыта. — Луна! Нет! Найтмер Мун! Ты останешься здесь! Ты будешь моим напарником! Мы откроем самую лучшую пекарню в мире! Нет, во всех мирах! Мы будем печь такие торты, что грифоны прилетят из-за гор! — Пинки, — остановила её Рейнбоу. — Дыши. Пинки замерла, сделала глубокий вдох и продолжила: — Ладно. Но ты должна научить меня. Всему. Прямо сейчас. Я хочу уметь так же! — Научу, — пообещал я. — Но не всему сразу. Кулинария — это наука и искусство. Нужно время. — У нас есть время! — заявила Пинки. — У нас целая жизнь! Пегаска закатила глаза, но улыбнулась. — Слушай, лунатичка, — сказала она. — А ты правда всё это запомнила за тысячу лет? — Правда, — кивнул я. (За пятнадцать.) — Когда ты одна в пустоте, начинаешь замечать детали. Я видела, как меняются рецепты, как появляются новые техники, как пони экспериментируют со вкусами. Я мысленно готовила каждый день. Представляла, как смешиваю ингредиенты, как ставлю тесто, как украшаю готовые десерты. — И ни разу не попробовала? — удивилась Радуга. — Ни разу, — вздохнула я. — Сегодня первый раз в жизни я ем то, что испекла сама. Не во сне. Пинки вдруг стала серьёзной. — Найтмер, — сказала она тихо. — Это очень грустно. Тысяча лет без кексов… это же пытка! — Бывало и хуже, — улыбнулся я. — Теперь всё будет по-другому! — Пинки вскочила и принялась скакать вокруг меня. — Я обещаю! Каждый день мы будем печь что-то новое! Ты попробуешь все кексы мира! Все пирожные! Все торты! — Не все, — засмеялся я. — Но многие. — Тогда поехали! — Пинки схватила меня за копыто. — Следующий рецепт! Что там у тебя в списке? — Есть один интересный торт из Мэйнхэттена, — задумался я. — Сырный чизкейк с малиновым соусом. Очень нежный, требует водяной бани при выпекании. — Водяная баня? — переспросила Радуга. — Это как? — Это когда противень с водой ставится вниз, чтобы жар был мягким и равномерным, — объяснил я. — Иначе чизкейк треснет. — Ты знаешь всё, — выдохнула Пинки с благоговением. — Не всё, — покачал головой я. — Но я учусь. Как и все. Следующие три часа мы пекли. Чизкейк, эклеры, песочное печенье с джемом, корзиночки с заварным кремом, пирожные, которые я помнил ещё с тех времён, когда их придумали в Кантерлоте как способ использовать обрезки бисквита. Пинки записывала каждый мой шаг, каждый совет, каждую мелочь. Рейнбоу дегустировала и выдавала вердикты. — Это копыта оближешь. — Это слишком приторно. — Это идеально, дай ещё. — А можно сюда добавить больше шоколада? — Рейнбоу, — остановила её Пинки, когда та потянулась к седьмому эклеру. — Ты лопнешь. — Не лопну, — отмахнулась она с набитым ртом. — У меня скоростной метаболизм. И вообще, я дегустатор. Это ответственная работа. — Ты просто обжора, — засмеялась Пинки. — И дегустатор! Я смотрел на них и чувствовал, как внутри меня разрастается тепло. Эти две были такими разными, такими шумными, такими… живыми. И они приняли меня. Ту, кто тысячу лет была символом страха. — Знаете, — сказал я, когда мы закончили с очередной партией печенья. — Я думала, вы будете бояться меня больше всех. — Почему это? — удивилась Пинки. — Потому что вы самые… громкие, — подобрал я слово. — Самые активные. Я думала, вы захотите сражаться или убегать. — Найтмер, — Пинки подошла и села рядом. — Ты печёшь такие кексы, что я готова простить тебе всё. Даже если бы ты правда уничтожила библиотеку Твайлайт. Но ты не уничтожила, так что вообще без проблем. — Я всё равно за тобой слежу, — добавила Рейнбоу, но без злости. — Но кексы у тебя офигенные. Серьёзно. — Спасибо, — улыбнулся я. — А теперь, — Пинки вскочила. — Вечеринка! В честь знакомства с тобой, величайшим пекарем всех времён! У меня уже всё готово! Там будут шарики, конфетти, торт, игры и… — Пинки, — остановил её я. — Я не очень люблю вечеринки. Пинки замерла. Её лицо вытянулось. — Ты… не любишь вечеринки? — переспросила она таким тоном, будто я призналась в страшном грехе. — Я… я просто не привыкла. Тысяча лет одиночества… — Значит, тебя нужно ПРИУЧИТЬ! — заорала Пинки. — Это моя миссия! Научить Найтмер Мун любить вечеринки! Дэш, ты со мной? — Я всегда за вечеринки, — пожала плечами она. — Найтмер, готовься, — Пинки схватила меня за копыто. — Завтра в семь. Вечера. Я организую такое, что ты забудешь про свою Луну навсегда! — Я… попробую, — обречённо сказал я. — Испечёшь торт? — с надеждой спросила Пинки. — Испеки, а? — поддержала Рейнбоу. — Тот чизкейк был божественным. Я рассмеялся. Настоящим, свободным смехом. — Хорошо, — сказал я. — Испеку торт. Самый лучший. — УРА! — заорали обе. Когда я вышел из пекарни, на улице уже стемнело. Звёзды зажигались одна за другой, и я с удивлением понял, что впервые за тысячу лет не чувствую себя одиноким среди них. Я поднял голову к небу и улыбнулся. В пекарне за моей спиной всё ещё горел свет. Пинки и Радуга махали мне в окно, и каждая держала по кексу.