Глава 14

После задержания Руднева жизнь не вернулась в норму. Она просто стала тише. Без ночных выездов. Без звонков в четыре утра. Без постоянного ощущения, что они опять опаздывают на несколько минут и чью‑то жизнь. Но тишина тоже умела давить. Штаб постепенно возвращался к обычной работе. Корешков снова ворчал из‑за отчёта, Мальцев спорил с криминалистами так эмоционально, будто от этого зависела судьба страны, Олеся сутками сидела за ноутбуком с неизменно спокойным лицом. Только между Шумской и Высоковым всё изменилось окончательно. После той ночи в горах делать вид, что ничего не произошло, уже не получалось. Ирина заметила это почти сразу. Высоков просто вошёл утром в кабинет с папкой документов - как делал сотни раз до этого. Но теперь она слишком отчётливо замечала детали. Чуть влажные после дождя волосы. Усталый взгляд. Осторожные движения раненой руки. И то, как он смотрел на неё. Чуть дольше. Слишком спокойно. - Вы сейчас прожжёте взглядом папку, - невозмутимо заметил Андрей. Мальцев подавился кофе. Олеся медленно подняла голову от ноутбука. Шумская ледяным тоном ответила: - А вы сейчас очень рискуете. - Чем именно? - Моим терпением. - Оно у вас вообще есть? Корешков тихо пробормотал: - Господи… снова началось. Шумская тут же повернулась к нему: - Что‑то сказал? - Нет, товарищ майор. Жить хочу. Высоков едва заметно усмехнулся. Ирина почувствовала раздражение. На него. На себя. На то, что теперь замечала слишком много.

***

Хуже всего становилось вечерами. Когда штаб пустел. Когда исчезал шум голосов, звонков и раций. Тогда между ними оставалась опасная тишина. В один из таких вечеров Шумская сидела над документами по делу Руднева, пытаясь закончить отчёты. Глаза болели от усталости. Дверь открылась почти бесшумно. Высоков поставил рядом с ней стакан кофе. - Вы издеваетесь? - устало спросила Ирина. - Это уже рефлекс. - Очень вредный рефлекс. - Зато стабильный. Она хотела ответить привычной колкостью, но неожиданно поняла, что сил спорить почти не осталось. Высоков сел, напротив. Несколько секунд они молчали. Спокойно. Без привычного напряжения. И именно это пугало сильнее всего. - Как рука? - вдруг спросила Ирина. Он чуть удивлённо поднял взгляд. - Уже лучше. - Врёте. - Немного. Шумская вздохнула и отложила ручку. - Почему вы никогда нормально не говорите, когда вам плохо? Высоков некоторое время молчал. Потом тихо ответил: - Потому что привык, что это ничего не меняет. Эта фраза ударила неожиданно сильно. Ирина внимательно посмотрела на него. За последние недели она вдруг слишком ясно увидела одну вещь: Андрей всегда был человеком, который вытаскивал других. Слушал. Поддерживал. Спасал. Но сам никогда не позволял никому делать то же самое для себя. И почему‑то именно сейчас это казалось ей почти невыносимым. - Вы ужасно сложный человек, - тихо сказала она. Высоков слабо усмехнулся. - Мне говорили. - И всё равно ничего не сделали с этим. - Поздно перевоспитывать Ирина хотела ответить, но в этот момент неожиданно поняла: он выглядит по‑настоящему измученным. Не только физически. Будто всё дело Руднева вскрыло внутри него слишком много старых вещей. И она впервые за долгое время не стала от этого отворачиваться. - Андрей. Он поднял глаза. - Вам не обязательно всё время держаться. На несколько секунд в кабинете стало очень тихо. Высоков смотрел на неё так внимательно, что у Ирины снова сбилось дыхание. - Это сейчас была забота? - тихо спросил он. - Не привыкайте. Но голос уже не звучал жёстко. Андрей вдруг очень спокойно сказал: - Поздно. И вот тогда она окончательно поняла, что назад они уже не вернутся

***

Слухи по управлению разошлись быстрее официальных отчётов. Корешков делал вид, что ничего не замечает. Олеся замечала абсолютно всё. Мальцев страдал особенно театрально - Я просто хочу сказать, - сообщил он однажды утром, - что атмосфера у нас стала очень напряжённая. - Выйди, - не поднимая головы от бумаг ответила Шумская. - Вот. Видите? Раньше вы хотя бы скрывали. Высоков спокойно пил кофе, напротив. - Антон, вам, когда‑нибудь говорили, что инстинкт самосохранения у вас работает плохо? - Постоянно. Олеся невозмутимо добавила: - Особенно сейчас. Корешков тяжело вздохнул: - Господи, как будто родители начали встречаться. - Олег. - Всё‑всё. Молчу. Но, несмотря на подколы, в штабе впервые за долгое время стало легче. После недель страха, смертей и бессонных ночей люди наконец начали выдыхать. Даже Шумская постепенно это чувствовала. Хотя расслабляться полностью всё равно не умела.

***

Это стало особенно заметно спустя несколько дней, когда Руднев внезапно замолчал на очередном допросе. Полностью. Он сидел напротив следователя спокойно и неподвижно. Не реагировал ни на вопросы, ни на давление. Только смотрел в одну точку. Высоков наблюдал за этим через стекло. Шумская стояла рядом. - Что скажете? - тихо спросила она. Андрей долго не отвечал. Потом медленно произнёс: - Он больше не слышит смысла говорить. - Потому что проиграл? - Нет. Высоков перевёл взгляд на неё. - Потому что впервые его действительно услышали. Ирина нахмурилась. - Объясните. - Всю жизнь Руднев существовал внутри собственной боли. Он пытался доказать миру, насколько ему было плохо. Пауза - Но люди вроде него не понимают одной вещи. - Какой? - Боль не даёт права разрушать других. Шумская молчала. А потом вдруг тихо сказала: - Вы сейчас не только про него. Высоков слабо усмехнулся. - К сожалению. Она внимательно смотрела на него несколько секунд. И впервые за всё время знакомства поняла, насколько он устал быть человеком, который всегда всё понимает.

***

Поздно вечером они снова остались в штабе вдвоём. За окнами шумел дождь. Новороссийск утопал в мокром свете фонарей. Высоков стоял у окна, задумчиво глядя на город. Шумская долго наблюдала за ним молча. Потом неожиданно спросила: - Вы жалеете? Он обернулся. - О чём именно? - Что вообще приехали сюда. Высоков некоторое время молчал. Потом очень спокойно ответил - Нет. - Даже после всего? - Особенно после всего. Ирина медленно отвела взгляд. Сердце почему‑то снова билось слишком быстро - Это плохая идея, - тихо сказала она. - Какая именно? - Мы. Высоков не ответил сразу. Он подошёл ближе. Очень медленно. Будто давал ей возможность отступить. Но Шумская не двинулась. - Возможно, - тихо сказал он. - Но, если честно, у меня уже нет сил снова делать вид, что ничего не происходит. У Ирины внутри болезненно сжалось. Потому что она чувствовала то же самое. Слишком долго. Слишком сильно. - Андрей… - Я знаю. Он смотрел на неё удивительно спокойно. Без давления. Без попытки что‑то требовать. И именно поэтому становилось ещё страшнее. - Я не прошу вас отвечать сейчас. - А если ответа вообще не будет? Высоков слабо усмехнулся. - Тогда я продолжу раздражать вас профессионально. Ирина нервно рассмеялась. И неожиданно поняла, насколько устала бояться. Бояться снова довериться. Бояться потерять контроль. Бояться того, что кто‑то действительно стал важным. Она медленно подошла ближе. Теперь между ними оставалось всего несколько сантиметров. - Вы ведь понимаете, - тихо сказала Шумская, - что со мной никогда не будет спокойно? - Ира, — очень серьёзно ответил Высоков, — после знакомства с вами слово «спокойно» вообще потеряло смысл. Она всё‑таки улыбнулась. По-настоящему. Впервые за очень долгое время. И в этот момент Андрей осторожно коснулся её руки. Без спешки. Без давления. Просто давая понять, что больше не собирается исчезать. Шумская посмотрела на их переплетённые пальцы. Потом подняла глаза. - Только попробуйте снова решить, что‑нибудь за меня. Высоков тихо рассмеялся. - Учту. - Я серьёзно. - Я тоже. Несколько секунд они просто стояли рядом. За окнами шумел дождь. Город жил своей обычной жизнью. А внутри штаба впервые за долгое время не было ни страха, ни напряжения. Только странное, непривычное ощущение, что всё наконец закончилось. Не идеально. Не без последствий. Но правильно. Телефон Шумской внезапно завибрировал. Она взглянула на экран и тяжело вздохнула. - Что? - Корешков. - Уже боюсь. Ирина включила громкую связь. - Да? Голос Олега прозвучал почти обречённо: - Скажите честно, мне начинать морально готовиться к тому, что вы теперь будете флиртовать прямо на планёрках? Шумская закатила глаза. Высоков тихо рассмеялся. - Олег, - очень спокойно сказала Ирина, - ещё одно слово, и в следующим деле будешь заниматься исключительно бумажной работой. - Всё, понял. Молчу. Пауза. - Но вообще рад за вас. Связь оборвалась. Несколько секунд в кабинете стояла тишина. Потом Шумская неожиданно тихо сказала: - Знаете, что самое ужасное? - Что? - Он прав. Высоков посмотрел на неё внимательно. - Насчёт чего? Она медленно выдохнула. - Мне рядом с вами стало легче. И вот после этой фразы Андрей замолчал по‑настоящему. Потому что для Ирины Шумской это признание значило гораздо больше любого «люблю». Он осторожно коснулся её щеки. Очень бережно. Будто боялся спугнуть. - Мне с вами тоже, - тихо сказал он. Ирина закрыла глаза всего на секунду. А потом впервые за долгое время позволила себе просто остаться рядом. Без споров. Без защиты. Без попытки убежать первой. За окнами по‑прежнему шумел дождь. Но внутри наконец стало тихо. По‑настоящему.