Глава 5. «Триста! Тридцать! Три!»

***

Вдали гудит полицейская сирена. У меня в руках дробовик, украденный у отца, а под ногами лужи крови. Вот он, сладкий вкус справедливости… И плевать хотел я на заповеди. Плевать хотел я на того, кто уже давно плюет на меня. Да, да, я про Тебя говорю! Ты давно забыл о моем существование. Так почему же я должен следовать каким-то заповедям, пока другие подонки творят то, что им вздумается? Пока существует в этом мире насилие, пока существуют в этом мире зло и грех, я буду тем, кто впитает все в себя и станет последним грешником, попавшим в ад. Я стану настоящим Спасителем этого мира. Я стану тем, кто уничтожит грехи, победит смерть! Даже если для этого придется продать душу дьяволу, даже если для этого придется стать палачом, демоном, убийцей. Я сделаю то, что не смог Ты,  Иисус… Глава 5 «Триста! Тридцать! Три!» Глубокая ночь. В весенней луже на грязной деревенской дороге отражается луна. Ранняя весна, а уже все растаяло. Зима в этом году в принципе удалась теплая и практически бесснежная. Слева и справа от дороги ровным строем стояли домики. Деревня «Железнодубск» - лагерь Железного Легиона. За этими ровными одноэтажными деревянными домиками было просторное поле с ангарами, казармами, макетами зданий, техникой. Дальше по дороге, после одноэтажных домиков начинались двух-, трех- и пятиэтажные дома, в которых располагались квартиры для семей военнослужащих Легиона.  В одном таком зеленом одноэтажном деревянном домике до сих пор горел свет. В комнате, сгорбившись над каким-то документами и картами на столе, сидел высокий солдат в военной форме. За его спиной к стене был прикреплен черный флаг Легиона. На столе горит настольная лампа - единственный источник света. Напротив стола, в углу комнаты, стоит небольшой шкафчик с разными красивыми склянками и бутылками; слева от стола на стене - полка с книгами. Рядом со стулом стояла, оперевшись о стену, боевая длинная двуручная кувалда. Черный шеврон с белым православным крестом и гордой надписью «Умирай - но стой!» лежал на столе рядом с какой-то бумагой. Верхняя пуговица формы солдата была расстегнута. Все у него было по-домашнему, расслабленно, но только тканевая маска все также была на лице, закрывая нижнюю часть лица. Голубые глаза солдата выражали усталость. Моргнув пару раз и накрыв лицо рукой в тактической черной перчатке, солдат с тихим усталым стоном откинулся на спинку стула. На груди его формы красовался зеленый потрепанный, повидавший не один бой, шеврон с единственной надписью: «Ангел»… Должность заместителя командира Железного Легиона - нелегкая ноша. Если какие-то бумаги не требовали подписи Основателя, и можно было лишь обойтись небольшой корявенькой подписью Ангела, то такие документы непременно шли замкому. Да и недавнее восстание Пруссии клало на плечи Ангела еще большую ответственность, ведь под его руководством была целая дивизия. А Ангел был таким человеком, который терпеть не мог всю эту бюрократию и возню с документами - ему больше по душе идти в штурмовые атаки вместе со своими ребятами. И вся эта работа, которая требовала усидчивости и много времени, невероятно надоедала заместителю. С тяжелым вздохом Ангел встал, чуть не споткнулся о кувалду, вышел из комнаты. Направился на небольшую уютную кухоньку. Посуда вся выглядела грязной, но не от жирных разводов или остатков еды, а будто бы ей никто давно не пользовался.  Ангел поставил руки на маленький кухонный столик и полностью оперся о него. Тяжело вздохнул. Глянул на пустую кружку на столе. Недавно в дом заходил Евгений Константинович и из этой кружки пил кофе.  Ангел подошел к окну, посмотрел на темное, усеянное миллиардами звезд, ночное небо. Тускло светилась луна, где-то дальше по улице горели фонари. Ночь была безоблачная и тихая. Ангел погрузился в воспоминания… Это было несколько лет тому назад в Персии, под Тегераном. Тогда Иран попытался выйти из зависимости Французской Империи, и Железному Легиону поручили взять штурмом столицу мятежников. Евгений Константинович долго сопротивлялся, но в итоге «взял под козырек» и дал команду Легионерам выдвигаться.  Жарко было в то лето. Грязные окопы, горы, кучи трупов, что персов, что русских. Никакой романтики, но Ангела это вполне привлекало. Одним знойным днем решил он со своей дивизией принять попытку ворваться в Тегеран. С боями, при помощи артиллерии это получилось. Персы сражались до последнего, весь город был усеян трупами, развороченными от снарядов и штыковых боев. Многие дома превратились в обуглившийся руины. Тогда то Ангел и понял своего командира. До этого момента война казалась ему чем-то интересным, единственным смыслом жизни. Да оно и было понятно: до этого Железный Легион занимался патрулированием Нового Парижа и городов поблизости, а также участвовали в боях с террористами в Африке. Там было понятно, за что ты воюешь, а главное, что воюешь за справедливость, что ты - добро, а враги твои - зло, которое необходимо выкорчевать с корнем. Но тут, под обстрелами своей и иранской артиллерии, перекинув через плечо кувалду, стоял Ангел над изуродованным телом. Кто это - не понятно. По остаткам формы можно предположить, что это иранец. Но определить, кто он: мужчина, парень, старик, женщина или даже ребенок - уже было невозможно. Да, и дети тоже воевали - вот насколько желали персы добыть себе независимость. И стоял Ангел так, склонив голову, и думал: «А точно ли я Ангел Справедливости? Точно ли воюю я за праведную цель? И имею ли я вообще теперь право носить крест на плече?»… С тихим вздохом Ангел отошел от окна, побрел в свой кабинет. Подошел к стол, опять споткнулся о кувалду. Все таки решил переставить ее ближе к шкафчику. Сел за стол, склонился над картой.  — Это последний раз, когда я берусь за такие баталии… - Пробубнил Ангел, проводя рукой в тактической перчатке по карте. И вот опять война. И опять война за независимость. И опять мятежное правительство направляет все свое население на убой, лишь бы прожить лишнее пару деньков. Но на этот раз приходится воевать в Европе, так еще и с более организованным противником и с менее организованными союзниками: Австрия отказалась принимать участие, Франция что-то там пытается делать на западном фронте, но не сильно старается; да и для Пруссии приоритетным оказался именно фронт восточный, граничащий с Герцогствами Варшавским и Российским. Потому вся ноша войны выпала в основном на плечи польских рекрутов, российских гвардейцев и наемников из Железного Легиона.  Голубые глаза Ангела закрылись. И перед глазами предстал вновь окоп, только уже в прусских лесах. И вновь кровь, насилие, трупы - а главное, что все это, по сути, ни за что. Все эти прелести войны настигают простых людей только из-за того, что какие-то политики захотели любой ценой выгрызть свободу своей стране, а какие-то политики не хотят их отпускать. Война и убийства давно перестали быть для Ангела чем-то сакральным, чем-то судным и «во имя справедливости» - теперь война для него работа. Очень неприятная работа… Евгений Константинович стоял в тронном зале в одной линейке с другими генералами. Император Наполеон Бонапарт XVIII слегка прищурил свои голубые глаза, разглядывая своих «солдатиков»; Людовик XIX все также держался серьёзно и расчетливо. — Докладывайте, что там с мятежниками. Мне интересно знать, как продвигается фронт. - Сказал своим высоким голосом Император. Не успел ни один другой генерал начать свой доклад, как Евгений Константинович, презрительно усмехнувшись, выдал: — Мы можем спросить у вас тоже самое, Ваше Величество. Если вы, может быть, не помните - мы с вами союзники, и вы тоже должны принимать хоть какое-то участие в войне. Генералы смотрели на Основателя как на последнего идиота, великого гения и висельника одновременно. Наместник кашлянул. На целую долгую, тягучую, как смола, минуту, наступила густая тишина. И наконец, Император усмехнулся. — Невероятно смело с твоей стороны, бесчестный наёмник. Назовись. - Насколько это возможно с его голосом, грозно сказал Бонапарт. Евгений Константинович сухо представился. Император кивнул. — Евгений Константинович значит… и почему же это вы не на фронте, раз такой умный, м? - Предъявил Наполеон, слегка привстав. - Думаю, ваш Легион очень скучает по своему начальству, а потому вы можете быть свободны. - Самодовольно улыбаясь, он сел на место.  Евгений Константинович лишь усмехнулся, покачал головой и молча вышел из тронного зала. Остальные генералы были в полном недоумении. Император повернулся к Наместнику. — Что из себя вообще есть этот Железный Легион? Наместник все также смотрел куда-то перед собой, сложив руки домиком у своего подбородка. — Это наёмники, воющие на восточном фронте с мятежниками. Эффективное подразделение, но очень проблемное - постоянно какие-то стычки, недовольства. - Своим низким, слегка хриплым спокойным голосом сказал Людовик.  И тут из ровной шеренги генералов шагнул тот самый генерал в синем мундире и моноклем на глазу, с которым Основатель поругался еще в коридоре. Этот солдат встал в постойке «смирно», отдал честь и начал говорить невыносимо сладким, заискивающим голосом: — Ваше Величество, не сочтите за грубость, но у меня есть идея, как поставить на место обнаглевших наёмников… Спустя пару недель Ангел и его отряд отправились вновь на линию фронта. Кёнигсберг стал уже далеким тылом - войска Легиона за эти пару недель смогли продвинутся. Лагерь находился в лесу; до линии фронта около 30 километров. Ангел сидел на поваленном дереве у костра. Недалеко от него стояла ракетная самоходная установка: обычный грузовик, к кузову которого была припаяна система запуска ракет. Установка была заряжена, но не полностью: из 16 возможных мест для ракет было заняты 9. Места были выполнены в два ряда: 8 снизу и столько же сверху. Рядом стояли два солдата, о чем-то беседовали и курили. Ангел бросил взгляд на мужчин, потом посмотрел на установку. Такие машины в народе, да и в армии, ласково называли «Бабушками», ведь они были очень старые и почти не использовались. Да и официальное название было на ту же букву: Б-64. Ангел вздохнул, провел рукой по верхней части лица, встал со своего места, поправил кувалду, подошел к бойцам. Те наскоро отдали честь. Замком поинтересовался, почему не все ракеты заряжены. — Так это самое… - Начал первый. — Мы половину уж отстреляли. - Продолжил второй. - Немец как попер недавно, так нам по радейке и передали, мол, работайте, пацаны. Первый был крупным, лысый и густой бородой. Немногословный, спокойный. Высокий. Карие глаза практически теряются в морщинах и складках лица, хотя ему всего едва 35 лет. На груди шеврон с позывным: «Боба». Второй - его брат. На голове короткие рыжие волосы, на лице веснушки. Большие карие глаза постоянно сверкают энергией. На лице даже щетины нет. Голос звонкий, быстрый, да настолько, что если он увлеченно что-то рассказывает - его не понять. Чуть ниже своего брата. На груди позывной «Биба».  Биба и Боба. Два брата-ракетчика. Прошли вместе не одну битву, не одну страну истоптали их сапоги. Биба лучезарно улыбнулся Ангелу. — А вы, господин заместитель командира, к битве то готовы? А то вас не видать давно было. Где были так долго? Боба что-то пробубнил и кивнул, подтверждая слова брата. Ангел усмехнулся, похлопал Бибу по плечу. — Где я был, ефрейтор, там меня уже нет. А к битве я готов, как и всегда. - Весело сказал Ангел в своей обычной манере, сверкая своими голубыми глазами.  Вдруг резко все погрузилось в хаос. Взрывы, мат, сирена, огонь, дым, запах крови, пота, тупая боль в затылке - несомненно, это ракетный удар. Звон в ушах не прекращался. Ангел, лежа на земле, отряхнул землю со своих глаз, открыл их. Перед ним стоял, нагнувшись, Биба и тряс заместителя командира за плечи. — Ангел, вставайте, вставайте! По нам ударили!  Ангел, Евгений Константинович и Моцарт стояли за круглым столом в землянке. Взрывы окончились, солдаты разгребали завалы, тушили огонь, уносили раненых и убитых. Евгений Константинович задумчиво смотрел в карту. — Били с востока. Либо немцы нас обошли с фланга, либо еще чего хуже. - Тихо сказал Основатель. Ангел стоял тихо, напряжено, вглядываясь в карту на столе. Моцарт прокашлялся. — Но зачем нашим быть по нам, своим солдатам? Я считаю, что этот вариант исключен. Евгений Константинович горько усмехнулся. — «Своим»? И кого же это вы, Вильгельм, зовете «своими»? Французов, что Москву оккупировали? Нет у нас «своих»! Все свои вон в окопах сидят, да раненых на улице таскают. — Чем ты им так мог насолить, Жень? - Совершенно серьезно спросил Ангел, поглаживая подбородок через ткань своей маски. Евгений Константинович помрачнел. — Недавно, когда я в Кремле был, нагрубил там Императору. Так меня в коридоре офицеры какие-то тыловые к стене прижали, да сказали, чтоб я Легион расформировывал, да бежал куда-нибудь в Сибирь. Я одному из них колено прострелил, да убежал. Так что мотивы, Ангел, имеются. Нас Империя давно за людей не считает… Антон и Боб стояли в просторной кремлевской мастерской. Теперь молодой ученый официально работает на Кремль, иначе, как сказал Наместник, Антону тут жить не дадут, а идти куда-то в другое место просто не вариант. Боб ездил по помещению, суетился, искал какие-то запчасти, инструменты. Антон стоял над столом, сгорбившись над синей схемой. С тяжелым вздохом, Антон вытянулся в полный рост, потянулся, поправил лабораторный халат. Боб остановился, вопросительно глянул на ученого. — Я сейчас. Скоро приду. - С этими словами Антон вышел из мастерской. Вышел на балкон в своей комнате, оперся руками о заграждение.  Пару недель назад, когда приезжал Император, случился инцидент: Евгений Констатировал прострелил колено офицеру какой-то там важной элитной дивизии, да был таков. Выстрел Антон слышал отчётливо - ученый тогда был в своей комнате. С того момента о Железном Легионе и Евгении Константиновиче ни слуху ни духу. Антон глянул вниз: на зеленые лужайки, фонтаны, деревья. Тяжело вздохнул - домой все таки хочется. Внезапно по всему Новому Парижу, как чума, распространилась тревожно-веселая музыка из громкоговорителей - предвестник официального правительственного заявления. Монотонный голос диктора объявил: «Внимание! Всем гражданам Нового Парижа! Передаем важное сообщение от Департамента Обороны Французской Империи и Герцогства Российского! Сегодня, 16 апреля, в 10 часов утра, силы незаконного военного образования "Железный Легион" предали Императора; начался вооруженный мятеж! Предупреждаем всех, что переход на сторону врага карается смертной казнью! В зонах восстаний не выходите из своих домов, не выходите на контакт с мятежниками! Запритесь в своих домах, спрячьтесь в погребах или подвалах! Имперская Армия сделает все, чтобы пресечь попытки мятежа…» Антон стоял в ступоре. Неужели? Как такое возможно?! Неужели те люди, что фактически носили знамя справедливости и порядка, вдруг восстали? Разве такое может быть без какого-то значимого повода?.. — … И помните, твари, что Родина вам не простит ударов по своей земле. Смелость надо проявлять на поле боя, против врага, а не против собственного народа! - Истошно кричал в микрофон Евгений Константинович. Он записывал послание, что транслировалось по всем близлежащим городам, в каких Легион смог установить контроль над системами связи с населением. Железному Легиону удалось определить точное направление удара: ракеты были запущены с территории Российского Герцогства. Теперь все стало очевидно - их хотят уничтожить. Хотят растоптать. Лишь за то, что они имели собственное мнение. Лишь за то, что они говорили правду в лицо.  Запись окончилась. Рация на груди Евгения Константиновича тут же запищала, шипящий от помех голос Ангела залепетал: — Жень, разведчики докладывают о  скоплении сил в 40 километрах в сторону Нового Парижа. Колона военных грузовиков Варшавского Герцегства, явно с ребятами, что не по головке нас погладить едут. Что прикажешь делать? Евгений Константинович тяжело вздохнул, нажал кнопку на рации. — Ангел, координаты точные известны? «Бабушка» заряжена? Молчок. Полминуты где-то тишина, а потом: — Так точно! Все есть!  — Тогда работайте, Братья! Триста! Тридцать! Три!..