Часть 2

Глава 2. Замёрзшее озеро Сиенна Мадам Помфри выписывает её через три дня. — Сотрясение прошло, — говорит целительница, проверяя зрачки волшебной палочкой. — Но голова ещё будет кружиться. Не переутомляйтесь, мисс Ноулз. Сиенна кивает. Она уже научилась кивать, не поворачивая резко голову. В подземельях Слизерина её почти никто не замечает. Рождественские каникулы заканчиваются, студенты возвращаются, но общие гостиные — не место для неё. Слишком шумно. Слишком много движений. Она выходит ночью. Не потому, что не спит — потому что боится спать. В темноте, в закрытой комнате, под одеялом — слишком похоже на тот момент, когда пол поднялся навстречу, а в глазах погас свет. Она идёт к Чёрному озеру. Снейп не спал третью ночь. Выходил проверять коридоры — из-за неё. Слишком часто ловил себя на мысли, что сворачивает в сторону больничного крыла. А сегодня, когда заметил её силуэт у озера, не удержался. Снег скрипит под ногами. Луна полная, холодная, и лёд на озере блестит, как чёрное стекло. Воздух такой, что внутри образуются ледяные иглы. Сиенна останавливается у самого берега. Смотрит на замок — тёмный, огромный, с редкими огнями в окнах. — Не спится, мисс Ноулз? Она не слышала шагов. Не уловила дыхания. Снейп стоит в десяти шагах. Без мантии — просто в чёрном сюртуке, и это делает его менее похожим на профессора и более на мужчину, которому тоже не спится. — Профессор, — говорит она. Не спрашивает, что он здесь делает. Это было бы глупо. — Вам нельзя выходить на холод, — говорит он без осуждения. Констатирует. — Мне нужно было выйти, — отвечает она. Он не спорит. Подходит ближе. Останавливается рядом — но не слишком, сохраняя расстояние. — Голова не кружится? — Немного. — Сядьте. Она не спорит. Садится на замёрзший камень у воды. Он остаётся стоять — смотрит на лёд, на луну, на что угодно, только не на неё. Тишина. Долгая. Неловкой её не назовёшь — скорее тяжёлой, как одеяло, которое накинули на двоих. — Я не думала, что вы придёте, — говорит она. — В больничное крыло. — Я декан. — Вы не обязаны были сидеть до утра. Он молчит. Сиенна поднимает голову. Смотрит на его профиль — острый нос, жёсткая линия челюсти, тени под глазами. — Зачем вы пришли тогда? В коридор? Снейп медлит. — У меня хороший слух, — повторяет он старую шутку. Но в голосе нет иронии. — Вы не ответили. Он поворачивается к ней. Смотрит в глаза. Долго. Так, что она чувствует, как кровь приливает к щекам — не от холода. — Потому что вы назвали себя игрушкой, — говорит он тихо. — А я не люблю, когда ломают чужие вещи. Она усмехается — горько. — Я не его вещь. — Я знаю. — И не ваша. Он молчит. Не отводит взгляд. — Это вам решать, — говорит он. Она не понимает. Или делает вид, что не понимает. А потом — она не знает, кто делает первый шаг. Может быть, она. Может быть, он. Она чувствует его холодные пальцы на своём затылке. Он не тянет — просто придерживает, когда наклоняется. Поцелуй — короткий, сухой, почти невесомый. Губы у него холодные, пахнут полынью и дымом. А он, наверное, чувствует её — корицу, а ближе — мяту и свежие ягоды. Она не закрывает глаза. Он — тоже. Когда он отстраняется, лицо у него такое, будто он сам не понял, что сделал. — Это была ошибка, — говорит он. — Да, — соглашается она. Никто не улыбается. Снейп отступает на шаг. Другой. — Возвращайтесь в подземелья, мисс Ноулз. Здесь холодно. Он уходит. Быстро, почти бегом — хотя бегать он не умеет, это просто длинные шаги, которые глотают расстояние. Сиенна остаётся сидеть на камне. Проводит пальцами по губам — там ещё осталось ощущение его дыхания. Холодное. Короткое. Но почему-то на душе становится теплее, чем за все три дня в больничном крыле. *** Северус Он почти бежит по снегу. Не потому, что боится, что кто-то увидит. Потому что если остановится — начнёт думать. А думать не о чем. Или думать не хочется. Он переходит на шаг только у входа в замок. Останавливается. Закрывает глаза. Но пальцы помнят её затылок. Губы помнят её губы. И запах — корица, мята, свежие ягоды. Слишком живой для этой холодной ночи. Она не отшатнулась. Не ударила. Не убежала. Только смотрела — прямо, спокойно, как тогда, в коридоре, когда Роули держал её за лицо. «Это вам решать», — сказал он тогда. Он заходит в замок. Идёт в подземелья, но не в свою комнату — в класс зельеварения. Садится за стол. Достаёт пергамент. Начинает писать рецепт — сложный, для седьмого курса. Рука не дрожит. Только сердце — где-то в горле — стучит слишком громко для человека, который всегда всё контролирует. Он не пишет. Смотрит на пустой пергамент. Потом берёт другое перо и выводит одно слово. Смотрит на него минуту. Зачёркивает.

И начинает писать рецепт заново.