Взрослые дети

Первые лучи июльского солнца пробивались сквозь неплотно задернутые шторы, окрашивая комнату в мягкие золотистые тона. В панельной девятиэтажке стояла та особенная, звенящая тишина раннего утра, когда город еще не успел проснуться от ночного сна, а воздух кажется по-особенному прозрачным и прохладным. Цири сидела перед монитором в трусах и какой-то нелепой растянутой футболке. В комнате пахло остывающим чаем — она еще даже не приступала к завтраку, лишь машинально потянулась к кружке, обнаружив чай уже совсем непригодным для питья. В Microsoft Word на экране монитора уже красовался готовый текст, посвященный вчерашнему событию. Она перечитывала написанное, слегка щурясь от яркого света. Её лицо, лишенное вечерней усталости, выглядело спокойным, а взгляд, устремленный в строки о дабстепе, был полон сосредоточенности. «Михайловская набережная в минувшие выходные превратилась в эпицентр сейсмической активности, и виной тому стал вовсе не сбой в работе городских коммуникаций. Открытый дабстеп-опен-эйр, собравший сотни людей, окончательно стер грань между андеграундной электронной тусовкой и городским фестивалем. Бас, который не просто слышишь, а чувствуешь каждой клеткой, задал новый стандарт для сибирской музыкальной сцены. Пока мы танцевали на берегу Оби, где-то в Лондоне жанр уже давно перерос рамки узкого клубного эксперимента. Дабстеп сегодня — это уже не просто “грязный” звук саб-баса и ломаный бит. Это глобальный музыкальный экспансионизм. Мы наблюдаем, как жанр, вышедший из темных подвалов 2000-х, стремительно мутирует, впитывая эстетику индастриала и жесткость агрессивного грайма. Это музыка больших городов, музыка индустриального хаоса, ставшая саундтреком для поколения, которое привыкло к бешеному темпу жизни. И если судить по реакции новосибирской публики, принявшей этот звуковой шторм с таким энтузиазмом, Сибирь готова стать одной из важных точек на карте этого стремительного мирового движения». Она сфокусировалась на тексте. Взгляд набирающего опыт редактора скользил по абзацу, выхватывая огрехи: в предложении про «индустриальный хаос» она прищурилась, замечая две лишние запятые, нарушающие ритм фразы. Пара кликов — и текст стал чище. Её внимание привлекло что-то еще в конце документа. Видимо, на автомате, пока она погружалась в ритмы лондонского саб-баса, пальцы набрали строчку на языке, который здесь считали мертвым: «Ne mæg nan man fleon þæt þæt him toweard bið». Цири усмехнулась, глядя на эти знакомые с детства слова. — Ох, — тихо произнесла она в пустой комнате, качая головой. — Тооочно. В этом мире вы же называете мой язык «древнеанглийским», хм. Забавно. Она знала истинное значение этих слов — о неизбежности судьбы, о том, что от своего предназначения невозможно скрыться, сколько бы миров ты ни пересек. Эта мысль казалась пугающе актуальной даже сейчас, когда она писала статью для «Сиб.фм», сидя в панельке на пятом этаже. — Ладно, философ, — пробормотала она себе под нос, — для современной статьи это звучит слишком пафосно. Придумаем-ка что-то в тему на современном английском, чтобы звучало как отличный финал для колонки о дабстепе. Она положила пальцы на клавиатуру, обдумывая, как перевести этот фатализм на язык городских джунглей 2010 года. Нужно было что-то, что передавало бы ту же неотвратимость баса, накрывающего толпу. — Может быть: «You can’t run from the bass, it always catches up to you»? — она хихикнула, вписала фразу в черновик и решила, что для музыкальной статьи это подойдет идеально. Наконец, отодвинув клавиатуру, Цири поднялась со стула. Голод больше не был абстракцией — он требовал действий. Пора было идти на кухню.                                                                               *** На кухне утренний свет мягко ложился на столешницу. Цири подошла к окну и привычным, отточенным движением поправила москитную сетку — недавнее, но крайне полезное приобретение. Она на секунду замерла, глядя на город сквозь мелкую ячейку. В её памяти всплывали призраки других мест, где такие же «защитники» были вопросом жизни и смерти. В тех краях, вблизи гнилых болот, кровопийцы несли с собой спектр разнообразных болезней, включая лихорадку. Здесь же, на пятом этаже новосибирской панельки, комары были досадной, но пустой помехой — никчемные насекомые, чья единственная претензия на значимость заключалась в тонком, раздражающем писке под ухом. Она отошла от окна и с сомнением оглядела кухонный фронт. Готовка оставалась для неё «фронтом» в буквальном смысле — сложным, непредсказуемым и порой откровенно враждебным. Пельмени, несколько недель назад превращавшиеся в бесформенную кашу, и рис, намертво прикипевший к эмали (пришлось даже покупать новую кастрюлю), были горькими уроками прошлого. Но картошка в духовке на днях — о, это была победа! Сметана сделала своё дело, превратив обычный корнеплод в настоящий кулинарный шедевр. — Так, — пробормотала Цири, решительно открывая холодильник. — Яичница. Это я уже освоила. Главное — не спешить и не подпалить. На стол выложились «трофеи»: крепкий помидор, половинка луковицы, кусок вареной колбасы и два яйца. Нож в её руках работал привычно и ловко, хотя кубики лука вышли не такими калиброванными, как в передачах по телевизору. Помидор она разрезала крупными дольками — так вкуснее, Цири уже разбиралась «методом тыка», к тому же, так он не превращался в «непонятную массу». Когда сковорода уже была на плите, Цири спохватилась: — Масло! Она щедро плеснула подсолнечного, и по кухне тут же разнесся густой, насыщенный аромат семечек. Цири поморщилась: «Нерафинированное. Для салатов. Ну, Цирилла, ну и внимательность...» Впрочем, подумав, она решила, что привкус жареных семечек яичнице не повредит, придаст «деревенского» колорита. Она свалила лук и помидоры в шипящее масло одновременно, лишь потом вспомнив совет про последовательность закладки. «Ладно, в следующий раз сделаю по уму, пусть сначала обмякнет», — подумала она, орудуя лопаткой. Спустя пару минут, когда овощи начали аппетитно томиться, она добавила четвертинки колбасы. Кухню наполнил запах жареного — настоящий, домашний, понятный. Цири довольно кивнула. Это было почти как медитация. Она щедро посыпала зажарку черным перцем, а затем, подумав, добавила щепотку молотой зиры — её восточный аромат казался ей здесь очень уместным. Наконец, настал торжественный момент. Она аккуратно разбила два яйца, стараясь не повредить желтки. Они мягко плюхнулись на «подушку» из колбасы и овощей, как два маленьких солнца. Цири выдохнула, отставляя сковородку на выключенную конфорку. Руки слегка подрагивали — не от страха, конечно, а от непривычного напряжения перед плитой. Но результат радовал: яичница выглядела… безупречно? Во всяком случае, очень неплохо и очень аппетитно. Она знала, что завтрак — самая важная часть дня, и хоть отчасти она его у этого мира всё-таки уже отвоевала.                                                                               *** Цири подхватила электрический чайник, едва тот щелкнул, оповещая об окончании цикла нагрева. Движения её были экономными и точными — навык, выработанный годами в самых недружелюбных условиях, здесь, в мирной городской квартире, проявлялся в таких вот бытовых мелочах. С коротким всплеском она отправила уже остывший холодный чай в раковину, ополоснула чашку и поставила её на стол. Вскрытие пакетика «3 в 1» сопровождалось характерным шуршанием. Порошок, пахнущий чем-то средним между кофе и химическим ароматизатором, горкой лег на дно чашки. Тонкая струйка кипятка превратила содержимое в густую, светлую пену. Цири аккуратно помешала напиток чайной ложкой, наблюдая, как растворяются последние крупинки. — Так, — пробормотала она себе под нос, критически оглядывая свой «кулинарный шедевр» — яичницу, чей аромат щекотал ноздри, и этот странный, приторный кофе. — Надо бы наконец-то попросить друзей научить меня заваривать этот фильтр-кофе. А то так и буду до конца дней пить этот самый, как его… «Þreo on anum» . В её памяти всплывали обрывки разговоров: что-то про обжаренные зерна, кофемолку, какой-то бумажный фильтр... Звучало как описание алхимического процесса, но Цири чувствовала, что рано или поздно она с этим разберется. Сварить хороший кофе казалось сейчас задачей не сложнее, чем укротить дикого коня или выучить трактат на Старшей Речи. «Ладно, неважно, потом спрошу», — решила она. Она сбалансировала на подносе тарелку с яичницей, ломтик черного хлеба и чашку, придерживая всё это с ловкостью жонглера. Путь из кухни в гостиную был коротким, но приятным. С удовольствием — почти физическим — она ощутила мягкость ковра под босыми ногами. Это было одно из тех маленьких, почти забытых ощущений уюта, к которому она до сих пор привыкала. Поставив поднос на низкий салонный столик, Цири задержалась на мгновение, чтобы надеть валяющиеся на диване чёрные обтягивающие шортики. Обтягивающая ткань приятно обхватила бедра. Она опустилась на диван, утопая в его мягкости, и потянулась к пульту. Экран телевизора на секунду мигнул, прежде чем заполнить комнату светом. Цири взяла вилку, собираясь наконец-то позавтракать, и с любопытством взглянула на экран.                                                                               *** Экран плоского «Самсунга» вспыхнул, заливая гостиную прохладным светом. Цири, уже успев отправить в рот кусочек черного хлеба с желтком, откинулась на спинку дивана, наблюдая, как на телевизионной панели материализуется знакомый силуэт. Мальчик со шрамом в форме молнии на лбу — Гарри Поттер, главный «идол» местного магического фэнтези, за которым она волей-неволей следила, пытаясь понять, почему этот мир так помешан на вымышленных чародеях. На экране разворачивалась очередная баталия: «Пожиратели Смерти» в масках, эффектные вспышки заклинаний, летящие из кончиков палочек. Цири невольно хмыкнула, вспомнив недавнее выступление депутата Ковалёва, который с таким же остервенением на сцене ночного клуба распекал «силы зла на черных конях», якобы порабощающие «Русь-матушку». Театральность была почти идентичной. — Опять эти палочки... — пробормотала Цири, с трудом сдерживая смешок. Она прищурилась, глядя, как герои отчаянно машут своими «волшебными аксессуарами». Несусветная чушь. Кто вообще додумался ограничить магическую силу этим куском вонючей древесины? Цири знала магию как стихию — как часть себя, как жар, текущий в крови, как нечто, что требует воли, а не куска отполированного бука в качестве костыля. В кадре кто-то из «Пожирателей» выбил палочку у противника из рук, и тот тут же превратился в абсолютно беспомощную жертву, начавшую пятиться и озираться. Цири не выдержала и прыснула, едва не поперхнувшись кофе. — Ну надо же, — она покачала головой, любуясь этой нелепостью. — С палочкой-выручалочкой ты какой-то Демиург 80 уровня, а без этой палочки ты — Демавенд на палочке. Абсолютно беспомощный король без королевства. Она громко рассмеялась, оценив собственную аллегорию. Это было так метко, так по-ведьмачьи иронично — сравнить «великого мага» этого мира с весьма жалким правителем Аэдирна, чья судьба была столь же печальна, сколь и нелепа. Сравнение показалось ей настолько удачным, что она повторила его про себя, смакуя каждую букву: «Демавенд на палочке». Мальчик на экране тем временем продолжал истошно вопить какое-то заклинание, а Цири с иронией наблюдала за этим представлением. В этом мире всё было шиворот-навыворот: люди с упоением смотрели на то, как маги становятся рабами деревяшек, в то время как она, настоящая носительница силы, была вынуждена завтракать яичницей под аккомпанемент этого бреда, стараясь не выдать себя своим же хохотом. Умора — другого слова для этого шоу просто не существовало. — Чёрной Райлы на них нет, — снисходительно бросила Цири, переключая «Гарри Поттер и Дары Смерти» на другой канал.                                                                               *** Цири сделала еще один глоток своего приторного кофе и с привычной ведьмачьей легкостью потянулась к пульту. Однако стоило ей нажать на кнопку, как из динамиков телевизора в комнату вырвался поток звуков, от которых она едва не выронила вилку. На экране, в каком-то безумном ореоле прожекторов, скакал бородатый мужик с микрофоном. Он вопил что-то, от чего у Цири на мгновение даже перехватило дыхание от абсурдности услышанного: — Клей «Момент» купил за рубль и пакет к нему купил! Надышавшись этой дури, МУЗЫКУ Я ПОЛЮБИЛ! Где же вы, родители? Куда же смотрит школа? Так я стал звездою а-а-а-а-а РОК-Н-РООООЛЛААА!!! Цири застыла с наколотым на вилку куском колбасы, ее глаза округлились. — Scearn! — вырвалось у нее в сердцах, смешивая родное наречие с местным недоумением. — Hwæt is þis dysig ?! Она поспешно переключила канал, прожевывая колбасу и чувствуя, как внутри закипает странная смесь возмущения и искреннего веселья. «Ленинград», — гласила подпись в углу экрана. Она запомнила это название как некое «табу», на которое лучше не натыкаться, если не хочешь сойти с ума. Депутат Ковалёв с его «силами зла» вдруг показался ей чуть ли не мудрым философом по сравнению с этим хаосом. Слегка успокоившись, Цири подцепила кусочек обжаренного помидора. На новом канале картинка сменилась: белые стены, стерильный свет, люди в халатах. Явно больница. Но тон беседы был что-то очень уж далек от врачебного спокойствия. Перед молодым парнем в белом халате стоял другой мужчина в очках — с каким-то поразительным, почти хирургическим напором в голосе и характерным, резким картавым выговором. — Романенко, скажите, а ваш межушный ганглий вообще способен к генерации хоть каких-то нейронных импульсов? — гремел доктор, не давая жертве опомниться. — Или он у вас служит исключительно как балласт, чтобы черепная коробка не улетела в стратосферу?! Цири замерла, с интересом подавшись вперед. Она чувствовала, как внутри нее загорается азарт. Термины были сложными — «межушный ганглий», «нейронные импульсы», «стратосфера» — она понимала смысл лишь отчасти, улавливая суть по интонации, но то, как это было сказано, вызывало у нее невольное уважение. Харизма этого человека в очках буквально пробивала экран. — Я смотрю, вы опять глубоко погружены в процесс деградации, — продолжал доктор Быков, делая шаг к парню. — Может быть, вы уделите мне секундочку своего драгоценного времени, пока ваши извилины не слиплись от майонеза, и объясните, почему у пациента в 304-й палате кардиограмма похожа на энцефалограмму вашей интеллектуальной активности — такая же прямая, скучная и безнадежная?! Цири хитро ухмыльнулась. Ее ведьмачья натура оценила стиль — это было оружие, только вместо стали использовался острый, как бритва, язык. Она представила, как здорово было бы применить нечто подобное в споре с кем-нибудь из местных хамоватых чиновников. Хм, а это… идея. — Надо... запомнить, — прошептала она. Она ловко нажала на кнопку пульта, фиксируя название передачи в памяти устройства. «Интерны». Забавно. В этом мире, конечно, было много мусора, но иногда, если хорошо поискать, можно было найти и настоящие мастер-классы по доминированию…. И не только.                                                                               *** Цири доела последний кусочек хлеба, допила остатки кофе — сладкого, порошкового, но, всё-таки, странно бодрящего — и с легким звоном поставила пустую чашку на тарелку. Телевизор, всё еще вещавший что-то про «медушный ганглий», умолк по нажатию кнопки пульта, и в квартире снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь далеким гулом просыпающегося города. Она отнесла посуду в раковину, привычно сполоснула тарелку и вытерла руки о полотенце. Завтрак окончен, «домашняя смена» завершена. В комнате она подошла к шкафу, где стройными рядами висели вещи, еще не так чтобы и давно казавшиеся ей диковинными костюмами для какого-то крайне тематичного маскарада. Взгляд упал на розовую майку. Цири покрутила её в руках, приложила к себе и усмехнулась — отражение в зеркале ответило ей таким же ироничным прищуром. Она переоделась. Мягкая ткань облепила тело, и Цири вдруг осознала, что этот цвет ей… нравится. Он казался почти вызывающим в своей простоте. Розовый будто бы окончательно стирал с неё налет «крутости», ту холодную, жесткую ауру воина, которая в этом мире была лишь помехой. Он делал её какой-то более умиротворенной, что ли. В этом цвете она чувствовала себя не принцессой или ведьмачкой, а просто девушкой, у которой есть свои дела, свои слабости и свое право на обычное утро. Она перекинула через плечо мини-сумочку, в которой привычно покоились ключи, телефон и пара мелочей. Посмотрев в зеркало в полный рост, она задержалась взглядом на обтягивающих шортиках, едва прикрывающих ягодицы. Последний этап «привыкания», подумалось ей. Раньше она чувствовала бы себя в такой одежде уязвимой, словно без доспехов перед лицом Бонарта, но сейчас… Сейчас это было просто удобно. Дальше, как говорится, ничего не страшно. — Ладно, — вслух сказала она своему отражению, поправляя волосы. — Ты идешь в магазин, Цирилла, а не на деловую встречу с ложей чародеек. Тьфу, с какой нахрен ложей… с профессорами НГУ… Она тряхнула головой, отгоняя лишние мысли. За порогом ждал Новосибирск, солнце, июль и куча дел, которые сами себя не сделают. С легким, почти мальчишеским азартом в глазах, она выхватила ключи и направилась к выходу, готовая к новому дню, где самым опасным испытанием была лишь очередь в кассу.                                                                               *** Цири решительно взялась за ручку двери, готовая окунуться в знойный июльский полдень. Город за дверью уже гудел, пропитавшись жаром июля до самых кирпичей, и она предвкушала, как спустится по лестнице, ощущая этот плотный, нагретый солнцем воздух. Она потянула дверь на себя, но тут же замерла, едва не отступив назад. На коврике перед её дверью, прямо на площадке, лежал пёс. Цири на секунду забыла, куда собиралась идти. Это был крупный, статный зверь с удивительно гладкой, лоснящейся шерстью цвета темного каштана, которая отливала на свету золотом. Его уши были длинными, тяжелыми, обрамленными мягкой «бахрамой» из шерсти, а морда — длинная, благородная, с очень выразительными, глубокими глазами. Для Цири, привыкшей к волкодавам, сторожевым псам или ободранным городским дворнягам, этот гость выглядел почти инопланетно. Это не было похоже на сторожевую собаку — скорее, на какое-то аристократическое существо, случайно заплутавшее в подъезде панельной девятиэтажки. Пёс не вскочил, не зарычал и даже не дернулся при звуке открывающейся двери. Он просто лежал, вытянув передние лапы, и смотрел куда-то в пустоту, мимо Цири — в стену, в бетон, в саму вечность. В его взгляде читалась такая вселенская меланхолия и отрешенность, что Цири невольно опустила руку с сумочкой. — Ну, привет... — тихо сказала она, присаживаясь на корточки, но не подходя слишком близко. — Ты что тут забыл, а? Хозяева потеряли или сам пришел пофилософствовать? Пёс даже не моргнул. Он продолжал лежать неподвижно, словно изваяние из бронзы, лишь его длинная шерсть едва шевелилась от сквозняка. Было в этой собаке что-то до странности спокойное, почти пугающее своей невозмутимостью. Цири нахмурилась. Она видела много существ — опасных, диких, зачарованных, — но этот «гость» не излучал угрозы. Он излучал странную, тягучую грусть, которая в этот жаркий июльский день казалась совершенно неуместной. — Странный ты, — шепнула она, глядя на его бархатные уши. — И очень уж… не обычный, даже для этих краев… Цири на секунду замерла, задумчиво покусывая губу. Она посмотрела на пса, потом на свои часы, потом снова на пса. Магазин никуда не денется, но оставлять это меланхоличное создание вот так, в духоте лестничной клетки, было неправильно. В нём чувствовалась какая-то беззащитность, которая у неё, закаленной в порталах и схватках, вызывала странный укол в груди. — Ладно, — выдохнула она. — Попьешь хоть. Жара нынче лютая. Она вернулась в квартиру, наскоро сполоснула пластиковую плошку и наполнила её прохладной водой из-под крана. Вернувшись на лестничную площадку, Цири осторожно, стараясь не спугнуть, поставила воду перед самым носом собаки. Пёс даже не шелохнулся, продолжая смотреть в пустоту своим отрешенным взглядом, будто он медитировал над какой-то своей собачьей истиной. Цири лишь коротко хмыкнула, аккуратно обошла его, стараясь не задеть босоножками, и плотно прикрыла дверь. Может, хозяева скоро опомнятся и заберут это сокровище. Или он сам придет в себя и уйдет. Она не стала дожидаться лифта. Лифты в этих домах всегда вызывали у неё странное чувство клаустрофобии — как будто тебя запирают в железный саркофаг. Вместо этого Цири выбрала лестницу. Она спускалась привычно легко, почти грациозно, лишь слегка постукивая каблучками босоножек по бетонным ступеням. Звук был тихим, почти неразличимым, словно она плыла по лестничным пролетам, не тратя лишних усилий. На каждом этаже густой июльский зной становился всё ощутимее, пропитывая всё вокруг запахом пыли и нагретого бетона. Она перепрыгивала через ступеньку на пролетах, наслаждаясь этим ощущением собственного тела — послушного, легкого, свободного от тяжелых доспехов и груза ответственности. В голове крутились обрывки мыслей: что купить в магазине, надо ли взять сока, и почему этот пёс вызвал у неё такой спектр эмоций, хоть она видела его впервые.                                                                               *** Спускаясь по бетонному маршу между вторым и первым этажом, Цири поймала себя на странной мысли. Образ того меланхоличного пса с лестничной клетки неожиданно трансформировался в воображении во что-то совершенно иное — пушистое, теплое и куда более понятное. Ей вдруг захотелось завести кота. Какого-нибудь такого родного рыжего болванчика, который будет встречать её у двери, путаться под ногами, требовать еды и мурчать, когда она, устав от дедлайнов и городской суеты, наконец-то завалится на диван. Тискать его, гладить, чувствовать этот простой, живой ритм жизни... А вот с собаками всё было сложнее. Для неё пёс всегда был функциональной единицей. Это либо дорогая, холеная игрушка дворян-охотников, созданная лишь для забавы, либо рабочая скотина — пастух, без которого северная деревня просто не выжила бы, основа экономики, ценная как хороший инструмент. Ну, или третья категория — одичавшие, опасные твари, такие же свирепые, как волки, с которыми приходилось держать ухо востро. А здесь, в этом странном мире, к псам относились как к… компаньонам? Как к членам семьи? Это было для неё абсолютной загадкой, чужеродной концепцией, которую она пока не могла уложить в своей голове. Цири вышла из подъезда, и горячий июльский воздух мгновенно окутал её, как плотная шаль. Во дворе, на привычном месте возле покосившихся лавочек, снова скучковалась компания подростков. Те самые, лет по шестнадцать-девятнадцать, в ярких футболках, с телефонами и бесконечными разговорами «ни о чем». Взгляд Цири скользнул по ним и остановился на парне, который еще пару дней назад едва не выронил телефон, провожая её взглядом. Он сидел, съежившись, рядом со своей подругой. Девушка, заметив, как её кавалер снова невольно дернулся в сторону проходившей мимо Цири, впилась в наследницу Нильфгаарда цепким, прохладно-неприязненным взглядом. Она явно оценила и розовую майку, и обтягивающие шорты, которые лишь подчеркивали точеную, почти невозможную в своей атлетичности фигуру Цири. Цири едва заметно хмыкнула, чувствуя, как внутри разливается пьянящее чувство собственного превосходства. — Терпи, милая, — пронеслось в голове с насмешливой легкостью. — Терпи-терпи. В этом была вся она сейчас. Цири наконец-то переставала «спасать миры», выживать в бесконечной погоне, уничтожать угрозы мирового масштаба. С каждой неделей в этом шумном, хаотичном, но удивительно приземленном мире у неё появлялись манеры, мысли и поведение, соответствующие её истинному возрасту — возрасту девушки, которая просто хочет жить, носить красивую одежду и иногда провоцировать окружающих. Это была не роль и не маскировка — это была она сама, постепенно сбрасывающая свои тяжелые доспехи древнего и опасного существа, чтобы просто почувствовать себя живой. Она шла мимо них, чуть качнув бедрами, и это было лучше любой победы над монстром. Ведь победить завистливый взгляд девчонки или смущение парня оказалось куда приятнее, чем в очередной раз искать, где этот долбаный портал. Улица Кирова в этот июльский полдень жила своей шумной, ритмичной жизнью. Цири шла по тротуару, вдыхая густой, разогретый воздух, в котором сплелись запахи асфальта, выхлопных газов и цветущих где-то в глубине дворов тополей. Этот индустриальный хаос, бесконечный поток мчащихся машин и серые коробки девятиэтажек, которые когда-то казались ей безликими, теперь обретали иную ценность. В них была странная, почти осязаемая стабильность — мир, который не рушится от взмаха меча и не меняет хозяев после каждой крупной битвы. Октябрьский район. Принцесса Нильфгаарда, наследница Старшей Крови, прогуливается мимо автобусных остановок и киосков с прессой, думая, какой йогурт взять ей на ужин. «Офигеть», — усмехнулась про себя Цири, отгоняя наваждение. Это было сюрреалистично, но, как ни странно, уютно. Она подошла к «Холидей Классик». Автоматические двери с тихим шипением разъехались, впуская её в прохладное, залитое люминесцентным светом пространство. Несмотря на то, что она заходила сюда уже не раз, ощущение легкого головокружения всё еще было с ней. Цири взяла с полки пачку творога, сметану, пару йогуртов, и тут вдруг замерла, оглядевшись. Она поймала на себе несколько косых взглядов — люди вокруг, в отличие от неё, плавно катили перед собой блестящие металлические тележки на колесиках. Она посмотрела на свои руки, нагруженные продуктами, и тихо рассмеялась над собственной «дикостью». — Точно, тележки, — пробормотала она, возвращая продукты на полку, чтобы взять ту самую корзинку на колесах. Это было так непохоже на рынки её мира, где ты сжимал в руках свою сумку, выторговывал каждую монетку и был готов в любой момент сорваться с места. Здесь всё было… автоматизировано. Холодно, спокойно, предсказуемо. Возле огромного морозильника с полуфабрикатами рука Цири сама потянулась к привычной пачке пельменей. Но она резко отдёрнула её, словно от раскаленного железа. «Хватит. Ты — Цирилла, а не голодающий изгнанник. Неужели ты не сможешь сделать что-то сложнее, чем просто вскипятить воду?» Её взгляд упал на мясной отдел. За стеклом витрины красовались аккуратные куски свиной лопатки и нежно-розовое филе куриной грудки. В голове мелькнуло: свинина, запеченная с травами... или, может, курица в каком-то соусе? — Да, девушка, что вам?! — голос продавца за витриной, пропитанный нетерпением и усталостью от бесконечного потока покупателей, вырвал её из раздумий. Цири поняла, что образовалась очередь, и теперь все взгляды прикованы к ней. Она указала пальцем на куриную грудку, которая показалась ей наиболее свежей. — Три килограмма — скидка, — отрезал продавец, даже не глядя на неё, готовый тут же переключиться на следующего. Цири не стала спорить, не стала торговаться или пытаться убедить его, что ей нужно меньше. В этом мире не было места для привычных ей словесных дуэлей на рынке. Здесь существовали ценники, правила и безликая торговля. Она просто кивнула, принимая условия игры, и проследила, как он ловко бросает мясо на весы. Так просто. Никакого риска, никаких засад, никакой политики — только мясо, весы и чек. «Надо же, — подумала она, забирая пакет и кидая его в корзину. — А ведь это почти свобода».                                                                               *** Пять этажей вверх по бетонным пролетам панельки с тяжелыми пакетами, в которых лежали те самые стратегические три килограмма курицы, свиная лопатка, лапша, творог и йогурты, для Цири не стали даже подобием физической нагрузки. Пока обычные жильцы дома останавливались на третьем, чтобы перевести дух и вытереть пот со лба, Ласточка взлетела на свой этаж на одном дыхании, двигаясь с той безупречной, автоматической легкостью, которую годами вколачивали в её тело изнурительные тренировки на каэр-морхенском «Мучителе». Сердце билось ровно, дыхание не сбилось ни на йоту — она была из тех, для кого подобные марш-броски оставались естественной механикой тела. Единственное, что напоминало о реальности, — тонкие пластиковые ручки пакетов, которые до боли впивались в ладони. Поднявшись на последнюю площадку, Цири мгновенно зафиксировала изменения в пространстве. Рефлексы воина, которые она так усердно пыталась усыпить в последнее время, сработали прежде, чем она успела об этом подумать. Пёс был на месте. Он лежал точно так же, в той же меланхоличной позе, прижавшись ближе к её двери, словно бетонный пол Октябрьского района держал его здесь какой-то невидимой силой. Но Цири сразу приметила главное: пластиковая плошка сдвинулась на пару сантиметров в сторону, а уровень воды в ней заметно упал. «Попил-таки, гордец», — с легким удовлетворением отметила она про себя. Но в этот раз благородный сеттер был не один. Возле него, прямо на корточках, сидели двое. Соседские дети с её же лестничной клетки. Слово «дети», конечно, в её мыслях звучало слишком громко и условно. Самой Цири по её внутренним «биологическим часам» было от силы лет семнадцать, ну, может, без пяти минут восемнадцать. Местные документы, которые являлись в этом мире её удостоверением личности, и вовсе утверждали, что этой уверенной в себе девушке уже двадцать один год. Но зазор в возрасте между ней и этими подростками, которым на вид было около пятнадцати, измерялся вовсе не годами. Пропасть была в опыте. Внутри этой юной особы в розовой майке и микро-шортиках до сих пор дремало древнее, невероятно опасное существо, прошедшее через горнило миров, резню и предательства — опыт, который не снился ни одному взрослому в этом тихом мире. И всё же сейчас, когда магия Старшей Крови утихла, уступив место земной рутине, Цири действительно постепенно превращалась в обычную девчонку своего возраста, со всеми сопутствующими мыслями, слабостями и желанием просто жить. Без каких-либо сверхъестественных нюансов. Благодаря своей профессиональной — и ведьмачьей, и, теперь уже, журналистской — наблюдательности, Цири отлично знала, кто её окружает, хоть они ни разу и не заговаривали. Эти двое были братом и сестрой. Присмотревшись к ним внимательнее, Цири поймала себя на мысли, что они выглядят как-то… непривычно для этого двора. В них не было той развязной, угловатой подростковой наглости, которую она часто наблюдала во дворе у лавочек. Никаких растянутых треников или вызывающего макияжа. Они были пугающе интеллигентными и воспитанными — из той редкой породы «книжных» детей, которые словно случайно выпали из другой, более утонченной эпохи. Девочка в легком, почти воздушном летнем платьице сидела, аккуратно подобрав ноги, и протягивала тонкую ладошку к каштановой голове пса. Парень, сидевший рядом, походил на неё до такой степени, что Цири сразу отбросила мысли о банальном родстве. Те же черты лица, та же линия подбородка, та же мягкая, но собранная линия плеч. Это были либо погодки с разницей в какой-то неуловимый год, либо, что вероятнее, близнецы-двойняшки. Они составляли с этим аристократичным псом настолько гармоничную, законченную картину, что Цири невольно замедлила шаг, шурша пакетами и привлекая к себе внимание. Пёс поднял свою благородную голову, а «дети» обернулись, синхронно глядя на неё с вежливым, почти взрослым любопытством. Цири чуть качнула пакетами, которые издавали глухой звук соприкосновения упаковок с куриной грудкой и творогом. Её лицо, еще мгновение назад хранившее отстраненную холодность, теперь приняло выражение вежливой заинтересованности, положенной «соседке по лестничной клетке». — Это... ваш, девушка? — наконец нарушила тишину девчонка. В её голосе слышалась не столько надежда, сколько констатация факта, что взрослая соседка — единственный источник информации. Цири чуть изогнула бровь, глядя на них сверху вниз. — Вы и так знаете, что он не мой, — ответила она спокойно, без тени агрессии, но с той прямотой, которая всегда была её визитной карточкой. — И спросили просто так. Парень, стоявший рядом с девушкой, ничуть не смутился. Он согласно кивнул, подтверждая её правоту: — Верно. Но всё-таки... интересно же. — Ничего страшного, — примирительно отозвалась Цири. — Я увидела его утром, когда выходила. Самой интересно, чей он. Раньше я его здесь не видела. — Потеряшка, — вздохнула девочка, и её рука вновь зарылась в шелковистую каштановую шерсть. В этом жесте было столько нерастраченного тепла, что Цири невольно смягчилась. Она сделала паузу, позволив себе короткий, почти деловой вопрос: — Порода-то какая? А то я в них совсем не разбираюсь. В этом не было абсолютно ничего подозрительного. Подозрительно — это спросить «а что такое депутат», или около того. Разбираться в собаках никто не обязан, Цири инстинктивно понимала такие вещи. Парень оживился, словно только этого и ждал. — Сеттер. Ирландский сеттер, — с готовностью отозвался он. — Очень редкий. В наших краях таких почти не встретишь. — Да, — подхватила девочка, и в её глазах, устремленных на собаку, вспыхнуло чистое, детское восхищение, смешанное с тихой завистью. — В жизни не видела сеттера вблизи. Цири наблюдала за ними, отмечая, как внимательно девчонка изучает её саму — розовую майку, микро-шортики, уверенную осанку. Девочка оценивала её, делала про себя явно какие-то выводы… Цири это лишь позабавило. Она вспомнила, что, будучи гораздо моложе них, уже вовсю махала тренировочным мечом, отличая гуля от альгуля, а эти двое сейчас решали важнейшую проблему — как бы погладить редкого пса. А в их-то возрасте она сразила 1х1 самого Лео Бонарта... Она не искала одобрения в глазах этой «мелюзги», но всё же оценила их манеры: в них не было той наглости, что процветала в городских дворах. — Меня зовут Ирина, — представилась Цири. — Анна, — девочка чуть выпрямилась, переключив внимание с пса на соседку. Её взгляд был по-взрослому цепким. — Павел, — коротко кивнул мальчик, вежливо наклонив голову, будто отдавая дань уважения старшей. — Очень приятно, — голос Цири звучал ровно и доброжелательно, без налета той опасности, что иногда проскальзывала в её интонациях. — Я так понимаю, вы из восемнадцатой? Она обвела взглядом площадку, чувствуя, как этот маленький, домашний мирок вокруг неё смыкается всё плотнее. — Пока ещё... из восемнадцатой, — проговорил Павел, глядя на свои ботинки. Слова парня прозвучали с неожиданной для его возраста тяжестью, от которой Цири невольно поморщилась. Она привыкла к тому, что в этом мире люди бросаются словами легко, но в голосе парня сквозила настоящая усталость. Цири приподняла бровь, переводя взгляд с него на сестру. — В смысле? — спросила она, чувствуя, как любопытство — то самое, которое не давало ей покоя во время всех её странствий — снова берет верх. — Мы переезжаем, — сухо пояснила Анна. В её голосе отчетливо звенел металл, какой-то непривычный для такой юной особы. — Вроде как... — добавил Павел, помедлив. — Наверное. — Действительно, — вставила Анна с едкой усмешкой, от которой Цири стало не по себе. — Это сложно. Цири почувствовала, что момент для вежливого «было приятно познакомиться» пропущен. Стоять здесь, в душном подъезде, слушая загадочные обрывки чужих семейных драм, стало невыносимо. Ей вдруг остро захотелось оказаться по ту сторону своей двери, в прохладе квартиры, подальше от бетонных стен и этого непонятного, давящего чувства, которое излучали дети. — Ох, — выдохнула Цири, поправляя пакеты, которые вдруг стали казаться тяжелее. — Простите, но я ничего не поняла. Если желаете прояснить ситуацию, заходите ко мне. А то стоять на лестничной клетке долго как-то неуютно. Пёс никуда не денется, он выглядит так, будто собирается просидеть тут до конца времен. Она не стала ждать ответа, зная, что в этом, как и в любом ином мире любопытство — сильнейший крючок. Цири повернулась, вставила ключ в замок, и тот привычно щелкнул. Дверь подалась, открывая вид на коридор её квартиры. Она застыла на пороге, выжидательно глядя на подростков через плечо. Анна и Павел замялись. В воздухе повисла пауза — та самая, в которой обычно всплывают все предостережения родителей о незнакомцах. В 2010 году правила игры были четкими, и «идти в гости к соседке» было сомнительной затеей. Однако, взглянув на Цири — в её простой розовой майке, с беззаботным выражением лица и этими пакетами с куриной грудкой, — они увидели не угрозу, а, скорее, причал в бушующем море своих проблем. Они переглянулись. Секунда — и решение было принято. — Спасибо, — тихо сказала Анна. Они поднялись с колен, аккуратно погладили пса на прощание и, чуть неуверенно, ступили на порог квартиры. Цири пропустила их внутрь, закрыла дверь на щеколду и почувствовала, как привычный мир её маленькой «крепости» наполняется чужим присутствием. Это было странно. Но, кажется, она только что впустила в свою жизнь нечто гораздо более сложное, чем просто соседские дети. Она не знала, почему пригласила их. Может быть, потому что ей самой здесь иногда бывало немножко одиноко? А может, просто хотела убедиться, что в этом мире, где люди ссорятся из-за переездов, всё ещё есть место для нормального, человеческого разговора.                                                                               *** Разговор на мягком диване в гостиной Цири завязался удивительно быстро. Близнецы сидели рядышком, бережно сжимая в ладонях кружки с горячим зеленым чаем, который хозяйка наспех заварила прямо в чашках. Пар из них поднимался к потолку, смешиваясь с душным воздухом, проникавшим через приоткрытую створку окна. Цирилла устроилась в кресле напротив, поджав под себя одну ногу. Её ведьмачьи глаза, привыкшие ловить малейшие изменения в мимике собеседников, сейчас сканировали подростков с профессиональной точностью репортера. — Наша семья получила в наследство частный дом, — заговорила Анна, сделав первый, осторожный глоток. Голос её звучал глухо, а пальцы крепче обхватили фаянсовый бок кружки. — Что-то вроде коттеджа. Старый... но добротный. Двухэтажный. Из тех, что строились ещё на совесть, из хорошего бревна и кирпича. — Где-то в Закаменском микрорайоне возле Сибирского Молла? — со знанием дела спросила Цири, слегка подавшись вперед. Она произнесла это название так легко и естественно, словно всю жизнь прожила в Новосибирске и знала каждый закоулок Октябрьского (а в прошлом — Закаменского) района. На самом же деле она просто уже успела изучить топографию главного сибирского мегаполиса. Но Павел покачал головой, поправляя очки на переносице: — Нет, здесь недалеко, всего ничего ехать по улице Никитина, между Московской и Ленинградской. В глубине частного сектора, за кирпичными высотками. — И правда недалеко, — улыбнулась Цири, мысленно прикидывая расстояние. Всего несколько остановок на трамвае или пара минут на байке. — Что же, поздравляю. Своя земля в черте города — это по здешним меркам большая удача. — Спасибо, — немного кисло, со скрытой горечью ответила Анна, обменявшись с братом быстрым, тяжелым взглядом. — Понимаете, там с советских времён как бы коммунальное жилище, и потом с приватизацией были сложности... Цири на секунду замерла, едва заметно прищурившись, чтобы скрыть мимолетное замешательство. Все эти словесные конструкции — «советские времена», «коммунальное жилище», «приватизация» — для неё, принцессы Цинтры, звучали почти как заклинания на неизвестном диалекте Старшей Речи. Она лишь в самых общих, туманных чертах более-менее знала про то, что на этой земле когда-то существовал огромный, грозный «Советский Союз» с какой-то совершенно фантастической и сомнительной политической системой. Идея о том, что государство может забирать у людей землю, а потом «разрешать» им оформлять её в какую-то «собственность», в её голове укладывалась со скрипом. В её родном мире всё было проще: земля принадлежала либо королю, либо феодалу, либо тому, кто мог защитить её с мечом в руках. Впрочем, ведьмачья интуиция и природная хватка помогли ей мгновенно уловить суть по контексту. Речь шла об общем замке, который никак не могли поделить несколько абсолютно чужих друг другу кланов. Знакомая история. Обычная феодальная грызня, только завернутая в обертку из современных юридических терминов. Анна тем временем продолжила, подвигая кружку ближе к коленям. В её аккуратных, интеллигентных интонациях всё отчетливее проступала взрослая, жесткая практичность: — Нашему покойному родственнику принадлежала ровно треть этого дома и участка. Кроме него, там ещё три семьи являются полноправными собственниками. Ну, точнее, являлись до недавнего времени. Родители хотели выкупить все доли, чтобы восстановить дом, сделать там нормальный ремонт и съехать наконец из этой тесной панельки. И две семьи уже охотно согласились на обмен — папа предложил им очень... скажем так, неплохие варианты, и это уже, можно сказать, вопрос решённый. А вот третья... третья ни в какую. Встали на дыбы. — Семья из какой-то старой... — начал было Павел, но Анна тут же метнула в брата такой уничтожающий, ледяной взгляд, что мальчик мгновенно осекся. Под этим взором он поспешно поправился, неловко кашлянув: — Из какой-то пожилой женщины и её взрослого сына. Им принадлежит там всего две комнаты на первом этаже и крошечный клочок огорода — но их оттуда не выкуришь никакими плюшками. Вцепились как репей в собачий хвост. Анна хмуро кивнула, подтверждая слова брата, и на её юном лице проступила глубокая, недетская складка между бровей. — Вот именно. Самое обидное, что сын-то, кажется, сам по себе и не против. Папа с ним разговаривал — нормальный, вроде, мужчина, работает где-то на СТО, понимает, что в благоустроенной квартире жить лучше, чем в разваливающемся доме с печным отоплением. Но эта его мать, пожилая женщина... Она устроила настоящую войну. Стоит насмерть, кричит, что это её родовое гнездо, и она оттуда выйдет только вперед ногами. Цири слушала этот рассказ, и внутри неё поднималось странное, двоякое чувство. С одной стороны, это была типичная городская драма 2010 года, о каких пачками писали в криминальных хрониках. С другой стороны, то, с какой тяжестью и скрытым страхом дети говорили об этой «войне» за две комнаты на улице Никитина, подсказывало ведьмачке: за фасадом обычного упрямства старой женщины кроется нечто гораздо более темное и запутанное. И даже этот меланхоличный ирландский сеттер, внезапно материализовавшийся у их дверей, словно невольно стал частью этой головоломки.                                                                               *** — Мы не можем долго тянуть резину с этим, — голос Павла звучал глухо, как будто он уже заранее смирился с поражением. — Дядя Андрей уже предложил им новостройку на Добролюбова, а она… опять «что-то не то». Найдет любую отговорку, лишь бы не выезжать. — Отказаться от новостройки с застеклённым балконом ради двух комнат со стрёмным отоплением… — Анна поджала губы, и в её глазах мелькнуло что-то пугающе острое. — Это уже не просто упрямство. Это клиника. Там что-то нечисто, Ирина. Цири сделала глоток чая, внимательно наблюдая за ними. Они сидели перед ней, такие аккуратные, такие правильные, и всё же в них чувствовалась та самая «порода», которая обычно отличает людей, привыкших смотреть на мир не через призму мультфильмов. — Давайте на ты, — принцесса Цинтры махнула рукой, отбрасывая формальности. Всё же эти «детки» всего на каких-то пару лет её младше, и сидят тут все трое, как на официальном приёме. — Я так думаю, эта женщина либо смертельно привязана к месту, либо… вы правы, и там действительно что-то есть. Но эти две комнаты не стоят того, чтобы вы отказывались от своих планов на лето. — Родители так же думают, — уныло заметила Анна. — Так что переезд всё равно состоится. — И начнётся игра в «кто кого выживет», к бабке не ходи, — добавил Павел, потирая переносицу. — Вот уж не было печали. Цири прекрасно понимала дилемму подростков, даже будучи всё ещё гостьей из другого мира. У детей был свой подростковый мир отдельный от взрослых, свои проблемы, свои планы. И на тебе — придётся и им в это всё вливаться, забывая о каких-то явно своих делах и увлечениях. Она улыбнулась — мягко, почти по-матерински, хотя сама была лишь на пару лет их старше. — Хм. Знаете, я вижу, что хоть у вас и явно нарушены планы на остаток лета, вас всё же снедает любопытство и лёгкий азарт. Анна медленно подняла голову. В её взгляде, направленном прямо в глаза Цири, не было ни капли робости. — Хорошая ты журналистка, Ирина. Всё правильно. Цири мгновенно подобралась. Воздух в комнате словно стал плотнее, а её взгляд — острее, чем лезвие верного меча. — Я не общалась с вашими родителями, кроме мимолетного «здрасте» пару раз, — её голос стал холодным, почти металлическим. — Откуда вам известна моя профессия? Павел торжествующе переглянулся с сестрой. Казалось, они ждали этого момента, как кульминации игры. — Ага! — выдохнул он, и в его глазах блеснул мальчишеский триумф. — Умение слушать и «направлять» разговор, — начала Анна, методично разбирая Цири на части, как сложный механизм. — Кто так делает? Психологи, мусо… ой, сотрудники органов… журналисты. Ты не мент, это очевидно. Психолог — возможно, но слишком много противоречий в том, как ты нас «сканируешь». — Журналисты смотрят на собеседника цепко, подмечая жесты, мимику и интонации, — подхватил Павел, словно они с сестрой репетировали этот разбор годами. — Ты именно такая ещё с лестничной клетки. Ты задаешь вопросы, чтобы получить информацию, а не чтобы просто поддержать болтовню. Анна кивнула на сервант, где на видном месте притаился серебристый диктофон. — Ты забыла спрятать свой Olympus. У кого ещё в этой панельке есть такая техника? Цири слегка вздохнула. Да, она действительно купила этот прибор для своей деятельности. Но ещё не привыкла его «маскировать». — Легкий, ироничный цинизм в общении, — закончил Павел, глядя на Цири с нескрываемым уважением. — И смелость… в одежде и во всём этом, — подытожила Анна, окинув Цири быстрым, оценивающим взглядом, в котором, впрочем, не было ни капли неприязни, а только признание. Цири молчала несколько секунд, пораженная их прямотой. Боги, ну и ну. Она ждала чего угодно — глупостей, детских вопросов, расспросов, — но никак не дедуктивного анализа своей личности. Она прислушалась к себе: ни малейшего раздражения. Напротив, их «интеллектуальный наскок» вызвал у неё искреннее восхищение. Она не пожалела, что впустила их в свою «крепость». — Ладно-ладно, сдаюсь, — фыркнула она, чувствуя, как на губах расцветает настоящая, не натянутая улыбка. — Вы меня раскусили… Надо же было такому произойти. Ох, спасибо тебе, Феликс. И Тане спасибо за липовый «диплом». Но главное — спасибо самой себе. Цири поняла, что выбрала себе самую подходящую профессию в этом мире. Рядом с этими слишком умными и слишком взрослыми людьми она в этом твёрдо убедилась. — НГС? — тут же перехватил инициативу Павел, его глаза азартно блеснули. Цири лишь покачала головой, чувствуя себя так, словно она на допросе, который сама же и спровоцировала. — СибФМ, — с легкой улыбкой ответила она. — Здорово, — одобрительно кивнул Павел, скрестив руки на груди. — Солидно! Цири едва заметно усмехнулась, промолчав о том, что большая часть её материалов — это репортажи из ночных клубов, светская хроника и разбор локальной индустрии развлечений. Для этих двоих, с их почти академической серьезностью, эта сторона жизни могла показаться излишне легкомысленной, а то и вовсе непригодной для «потребления» в пятнадцать лет. В гостиной повисла пауза, нарушаемая лишь тихим тиканьем настенных часов. Анна опустила взгляд в чашку, и в её позе, обычно собранной и строгой, промелькнула почти детская тоска. — Собаку... нам взять явно не разрешат, — вздохнула она, не поднимая глаз. — Эх... Цири посмотрела на нее — внимательно, по-ведьмачьи остро. Она видела, как плотно сжаты пальцы девочки на керамике. — Понятное дело, переезд на носу, — мягко заметила Цири. — А ты уже так серьёзно нацелилась на этого пса, Ань. Ты же ничего о нём не знаешь... Вдруг он… ну не знаю, сбежал из опасного места? Или у него есть хозяева, которые его ищут и опасны… или… Она осеклась, увидев выражение их лиц. В глазах близнецов светилась такая непоколебимая, почти фанатичная преданность этому странному «ирландцу», что все доводы разума разбивались о стену их желания. Им было плевать на логику, на отсутствие прививок, на риск — они просто выбрали его. Цири вздохнула, чувствуя, как в ней просыпается то самое чувство, которое когда-то заставляло её ввязываться в авантюры, даже если они сулили одни неприятности. — Да, я понимаю, — она подалась вперед, ухмыльнувшись своей обычной, дерзкой улыбкой. — Вы хотите, чтобы я поговорила с вашими родителями. Взрослого человека, тем более умеющего... разговаривать, они, скорее всего, послушают внимательнее, чем «детей». — Журналистка восьмидесятого уровня! — не удержался Павел, и его серьезная маска наконец треснула, сменившись широкой улыбкой. — Но-но, цыц! — прикрикнула на него Цири, хотя в её глазах плясали искры искреннего веселья. Она смотрела на них — притихших, ожидавших её вердикта, — и ловила себя на мысли, что её новосибирский круг общения становится куда интереснее, чем она могла предположить. Да, теперь она сидит в своей гостиной, пьет чай с «детьми», которые по уровню интеллекта определённо дадут фору многим «взросленьким». Дети преподносили сюрпризы, от которых у взрослых порой опускались руки, но Цири видела в этом вызов. А вызовы она любила. В конце концов, если для того, чтобы спасти чью-то маленькую, собачью жизнь, нужно провести пару «переговоров» с соседями — значит, это стоит того. И знакомство это тоже того стоило. Цири прекрасно понимала: сегодняшняя история не конец, а начало многих следующих.