Роковой афтерпати: Часть I

Тяжелые шторы, занавешенные с таким усердием, что комната превратилась в непроницаемый кокон, не пропускали ни лучика июльского солнца. Цири проваливалась в зыбкую, вязкую дрему. В ушах всё еще пульсировало эхо «Сибири-Бит» — мощные, низкие басы, которые, казалось, пропитали каждую клетку её тела за эти два дня. Она гордилась собой: держалась стойко, избегала лишнего алкоголя, берегла силы для предстоящего афтерпати, но сейчас, в полузабытьи, организм брал своё. Тихий гул напольного вентилятора стал её единственным проводником в реальности. Он монотонно разрезал спертый, нагретый воздух, создавая иллюзию спасительной прохлады, и этот звук убаюкивал, затягивая её в сновидения, где всё было странно и прекрасно одновременно. Ей снился центр города, только какой-то другой, почти сказочный. Она стояла у лотка, от которого исходил леденящий, сладкий аромат — запах, который в её прежней жизни показался бы магическим эликсиром. В руках у неё была не сталь ведьмачьего меча, а маленькая ложечка. Она зачерпнула розовый шарик — сливочный, тающий, нежный, как лепестки цветов в Цинтре. Потом был зеленый — с неожиданной фисташковой горчинкой, и ярко-красный, взрывающийся на языке вкусом ягод. Цири ела их, один за другим, с той жадностью, которую не знала даже после самых тяжелых испытаний. Как можно было изобрести такую вкусноту? А эти хрустящие вафельные стаканчики, превращающиеся в крошки под пальцами? Во сне она была абсолютно свободна. Она видела себя идущей по площади, держащей в руках гору этого ледяного чуда, и никто не смотрел на неё с подозрением, никто не ждал от неё спасения мира или убийства чудовищ. Она просто наслаждалась моментом, как обычная девчонка из Октябрьского района. Шарик за шариком, без конца, без края, в мире, где единственной угрозой был разве что риск испачкаться в сладком сиропе. Цири перевернулась на другой бок, запутавшись в простыне, и её рука лениво дернулась, будто она все еще пыталась удержать невидимую порцию мороженого. Вентилятор продолжал мерно гнать воздух, а она, с тихим, довольным вздохом, погрузилась еще глубже в этот прохладный, сладкий сон, пока не пришло время просыпаться для новой реальности.                                                                               *** Сон сменил декорации с почти осязаемой четкостью. Сладкое послевкусие мороженого растворилось, уступив место резкому, ледяному запаху горной реки. Вместо тяжелого воздуха душной квартиры в нос ударил кристально чистый, пронзительный аромат хвои и мокрого камня. Цири летела. Это не было похоже на обычное плавание; это был полет над взбесившейся стихией. Она сидела в плотном, упругом борту надувного рафта, сжимая в руках весло. Под ней неистово ревела Катунь — её бирюзовые воды, которые Цири видела лишь на ярких картинках в мониторе, здесь оживали, превращаясь в живую, грозную силу. Вода била в лицо — холодная, обжигающая, настоящая. Цири чувствовала, как рафт подпрыгивает на гребнях волн, как его швыряет из стороны в сторону, словно щепку. Азарт, который она привыкла испытывать только перед лицом смертельного врага, сейчас трансформировался в чистый, безудержный восторг. Это было лучше любого галопа на Кэльпи через поля Темерии. Она видела, как впереди вырастает очередной порог: бурлящий «котёл» из пены, где вода перемешивалась с воздухом, становясь почти белой. Цири знала теорию — она читала статьи, она помнила советы, но сейчас, во сне, всё отходило на второй план. Она была частью этого стремительного потока. Рафт нырнул в пучину, и на мгновение мир вокруг исчез за завесой брызг. — Греби! — крикнул кто-то из её вымышленных спутников, и Цири, повинуясь инстинкту, с силой вогнала весло в бушующую воду. Её тело, привыкшее к нагрузкам, работало как слаженный механизм. Она чувствовала мощь реки, сопротивление весла, адреналин, который гнал кровь по венам с бешеной скоростью. Это был не бой — это была борьба с самой природой, где единственным оружием было умение держать равновесие и слушать ритм воды. Она смеялась, когда рафт, едва не перевернувшись, вылетел на спокойный плес. Скалы по берегам, покрытые густым лесом, проносились мимо серыми смазанными пятнами. Цири чувствовала себя непобедимой. Здесь, на Катуни, не нужно было быть принцессой или ведьмачкой. Нужно было просто быть сильной, быстрой и доверять воде. Она закинула голову назад, ловя ртом ледяные капли, и в этом сне она была абсолютно, бесконечно счастлива — без груза прошлого, без страха перед будущим, просто девчонка, покоряющая реку, где-то там, в сердце далекого и манящего Алтая. Плавные, яростные изгибы реки и ледяные брызги Алтая внезапно растаяли, словно туман под утренним солнцем, уступая место вязкой, тягучей реальности. Сновидение сменило свой ритм: от бешеного напора стихии оно перетекло в жаркую, интимную полутьму. Воздух в комнате, казалось, стал гуще, пропитался ароматом, который Цири связывала только с Феликсом — смесью холодного металла, свежего кофе и какой-то едва уловимой нотки статического электричества, будто от работающих приборов в его лаборатории. Во сне она лежала на тех же простынях, в той же комнате, но всё вокруг обрело иную, обостренную четкость. Она чувствовала тяжесть его тела, тепло, исходящее от кожи, и то, как его дыхание сбивается где-то у её ключиц. В жизни между ними была лишь дружба, ироничные перепалки и бесконечные разговоры об устройстве мира, но здесь, в пространстве подсознания, все социальные барьеры рухнули. Феликс — вдумчивый, привыкший просчитывать всё до мелочей, здесь, в этом полусне, был иным. Его руки, которыми он обычно чертил сложнейшие схемы потоков жидкости, сейчас уверенно и жадно изучали контуры её тела, стирая грань между «можно» и «хочется». Цири чувствовала себя одновременно уязвимой и невероятно сильной. В этом сне она не была ведьмачкой или принцессой, бегущей от судьбы; она была просто женщиной, чье тело откликалось на каждое его движение с пугающей готовностью. Когда их близость переросла в нечто большее, в ощущение полного, до последнего нервного окончания единения, мир сузился до двух тел, сплетенных на смятых простынях. Это было не похоже на схватку, где нужно победить, или на выживание, где нужно увернуться. Это было исследование — такое же глубокое, как те научные тайны, которыми Феликс делился с ней за чашкой чая. Каждое прикосновение казалось открытием, каждое движение — ответом на вопрос, который она боялась задать в реальности. В этом сне всё было предрешено самой химией их тел. Феликс был рядом — реальный, осязаемый, с тем самым спокойным упорством, которое она так ценила в нём в обычной жизни. Цири закрыла глаза, отдаваясь этому потоку, более мощному и непредсказуемому, чем любая горная река, позволяя себе забыть, что в реальности это — лишь мечта, притаившаяся в глубине её сознания. Она чувствовала, как грань между сном и явью истончается, как эхо этого сновидения оседает в каждой клеточке, оставляя после себя сладкую, щемящую тоску, с которой она, возможно, однажды проснется — уже не во сне. Цири спустила ноги с кровати, чувствуя, как реальность — с её духотой, звуком работающего вентилятора и отголосками ночного феста — вытесняет остатки сна. Воспоминание о Феликсе кольнуло где-то в районе солнечного сплетения, но она тут же решительно отмахнулась от него, как от назойливой мухи. У него была девушка, история была мутной, а Цири… Цири была выше того, чтобы играть роль «разлучницы» или ждать у разбитого корыта. Ей была присуща определенная кодексная честность: если дружишь — будь тактична, если уважаешь человека — не лезь в его личные драмы, пока тебя об этом не попросят. Она потянулась, чувствуя приятную ломоту в мышцах после двух суток на ногах, и подошла к столу. Компьютер коротко пискнул, выходя из режима ожидания, и через секунду экран уже осветил комнату холодным светом. Портал «СибФМ» встретил её привычной версткой. Цири кликнула на свою авторскую колонку и невольно хмыкнула: счетчик просмотров бодро полз вверх, а цифры лайков и комментариев выглядели солидно. Статья про дабстеп на Михайловской набережной попала в нерв — люди обсуждали, спорили, делились ссылками в «ВКонтакте». — Да уж, — пробормотала она, пролистывая бесконечные перепосты. — Кто бы мог подумать. Её забавлял сам факт того, что она теперь — «эксперт» по вещам, название которых ещё недавно звучало для неё как заклинание на древнем эльфийском. Весь этот дабстеп — с его ломаными ритмами, басами, от которых дрожала грудная клетка, и этой странной, почти ритуальной энергетикой танцующей толпы — вызывал у неё добрую усмешку. Она вспомнила, как сама стояла в гуще событий на набережной, записывая впечатления в заметки, и как этот агрессивный, кибернетический звук внезапно показался ей удивительно близким. В нём было что-то от её собственных прыжков между мирами — резкие переходы, внезапные смены темпа, энергия, готовая взорваться в любой момент. Цири откинулась на спинку стула, читая чей-то гневный комментарий о том, что «автор не понимает глубины саб-баса», и тихо рассмеялась. Она понимала «глубину» совсем иначе, но это не мешало ей писать тексты, которые заставляли тысячи людей кликать по ссылке. — Глубины им не хватает, — прошептала она своему отражению в темном экране, когда монитор на секунду бликнул. — Приходите на набережную, ребят, там глубина такая, что захлебнуться можно. Она быстро пробежалась по списку уведомлений. Жизнь в Новосибирске, которую она ещё недавно считала временным убежищем, становилась всё более структурированной, насыщенной и — что самое удивительное — приносящей удовольствие. Она была ведьмачкой, которая теперь ловит «хайп» на электронной музыке, и эта метаморфоза устраивала её куда больше, чем бесконечный бег от Дикой Охоты. Она закрыла вкладку с комментариями, чувствуя странную, почти детскую гордость. Сегодняшний день обещал быть продуктивным, а там, глядишь, и афтерпати, и новые темы для колонки, в которых она будет разбираться так же успешно, как когда-то в повадках утопцев.                                                                               *** Цири сбросила ночную футболку, натянула привычные короткие шорты и обтягивающую майку, чувствуя, как утренняя прохлада кухни приятно бодрит кожу. Солнце, пробивающееся сквозь щель в шторах, высвечивало в воздухе пляшущие пылинки — в этом мирном, почти стерильном уюте не было места для мечей и магических порталов. Здесь царили свои законы, и сейчас самым важным из них был голод. «Так, яичница — пройденный этап», — решила она, открывая холодильник. — «Сегодня будет уровень посложнее». Её взгляд упал на пакет картофеля. Воспоминание о прошлой попытке сделать драники — когда на сковороде вместо золотистых оладий образовалось нечто серо-бурое, липкое и подозрительно напоминающее замазку для щелей — заставило её поморщиться. — Ну, сегодня-то ты мне поддашься, — пробормотала она, решительно выкладывая грибы и банку фасоли на стол. Картофель пошел под нож, а затем на крупную терку. «Вжик, вжик» — ритмично запело лезвие, быстро превращая клубни в горку мокрой соломки. Цири уже потянулась к муке, но вдруг замерла, вспомнив какой-то кулинарный совет из сети: «Надо было отжать лишнюю жидкость... и крахмал бы не помешал». Она посмотрела на миску, где картошка уже начинала пускать мутноватый сок. — Да к черту, — махнула рукой Цири. — В прошлый раз получилось хуже, так что любое изменение — это уже прогресс. Она щедро сыпанула муки, вбила яйцо, которое на этот раз не забыла, как в прошлый раз, и принялась энергично перемешивать массу. Добавила черный перец — побольше, чтобы «кусался», немного соли и ярко-красную паприку, которая сразу сделала смесь аппетитно-пятнистой. Пока картофельное «тесто» доходило до нужной кондиции, она поставила на соседнюю конфорку вторую сковороду. Грибы зашипели, наполняя кухню тем самым лесным ароматом, который у Цири всегда вызывал приступ ностальгии по ночевкам у костра в лесах Темерии. Только там она жарила на прутике перепелку или кусок дичи, а здесь — покупные шампиньоны, которые, впрочем, пахли совсем не хуже. К ним она добавила консервированную фасоль. Томатный соус, аппетитно забулькав, густо обволок грибы, превращая их в подобие густого рагу. Цири взяла столовую ложку, осторожно зачерпнула картофельную массу и выложила её на раскаленную поверхность первой сковороды. Раздалось громкое, многообещающее шипение. На этот раз края начинали схватываться быстрее. Она стояла над плитой, сцепив руки за спиной, и следила за процессом с таким же напряжением, с каким когда-то наблюдала за тем, как зелье в котле меняет цвет. — Ну же, не подведи, — прошептала она, переворачивая первый драник. Тот оказался слегка поджаристым, но — о чудо! — он держал форму, а не расползался по сковороде. Золотистая корочка, аромат жареного картофеля и специй, и рядом — пряные грибы в томате. Она была принцессой, ведьмачкой, странницей между мирами, но в этот конкретный момент, с лопаткой в руках и запахом пригоревшего (совсем чуть-чуть!) масла, она чувствовала себя самым обычным, довольным жизнью человеком. И этот завтрак был куда важнее многих политических интриг.                                                                               *** Цири высыпала содержимое пакетика «3 в 1» в кружку, залила кипятком и лениво размешала ложкой. По кухне поплыл приторно-сладкий аромат, который она уже почти полюбила, хотя где-то в глубине души всё еще теплилась мысль о покупке нормальной кофеварки или хотя бы фильтра. «В следующий раз, — пообещала она себе, — обязательно разберусь с этими зернами и помолом. А пока — и так сойдет». Она ловко переложила порцию драников со сковороды на тарелку. Рядом, в глубокую керамическую миску, отправилась ароматная смесь из грибов и фасоли, утопающая в густом томатном соусе. Идея была проста: макать горячий хрустящий картофель прямо в этот пряный, слегка кисловатый бульон. С подносом, на котором соседствовали кружка с кофе и плошки с едой, она отправилась в гостиную. Усевшись на диван, Цири включила телевизор, позволив фоновому шуму заполнить комнату. Она подцепила первый драник — золотистый, с аппетитной корочкой — и не раздумывая окунула его в соус, захватив фасолину. — Ну, пробуем, — прошептала она. Она откусила кусок. Вкус был… вполне себе настоящим. Это действительно был драник, а не та невнятная субстанция, что получилась в прошлый раз. Радость от победы над рецептом на секунду окрылила её, но тут же сменилась легким разочарованием. Край был идеальным, хрустящим, пропитанным маслом и паприкой, но чем ближе к центру, тем отчетливее чувствовалась предательская сырость картофельной массы. Цири поморщилась, тщательно прожевывая кусочек. — Эх, Цирилла, — укоризненно покачала она головой, глядя на лежащие на тарелке остальные «блинчики». — Руки-то из плеч, а терпения как у котенка. Она поняла свою ошибку: нужно было делать их тоньше, а огонь держать тише, чтобы сердцевина успела дойти до готовности, пока края не превратились в угольки. Переворачивать надо было чаще, не давая картофелю просто «плавать» в масле. Она отхлебнула сладковатый кофе, глядя на экран телевизора, где мелькали какие-то утренние новости. Прогресс был очевиден: это уже можно было есть, не рискуя здоровьем, и это даже было вкусно. До идеала — того самого, «бабушкиного» драника, о котором она читала в кулинарных блогах, — было ещё далеко, но ведьмачка в ней привыкла учиться на ошибках. — Ладно, — усмехнулась она, макая следующий кусок в соус. — В следующий раз будет лучше. Главное, что не пришлось выбрасывать. Она прибавила звук телевизора, стараясь не думать о том, что для её «реального» возраста она до странного много времени уделяет размышлениям о крахмале и обжарке. Но в этой простой, приземленной рутине было куда больше жизни, чем во всех схватках за мультивселенную вместе взятых.                                                                               *** Телевизор, установленный в углу гостиной, транслировал картинку, от которой Цири невольно поморщилась. На экране происходило нечто сюрреалистичное: высокопоставленный чиновник — с гладкой, лоснящейся кожей, прилизанной прической и неестественно суетливой манерой держаться — был пугающе похож на эльфского шпиона Элихаля, чьи ужимки когда-то так бесили её в высшем свете. Только вместо эльфских одежд на нем был строгий, дорогой костюм. Цири прищурилась, вглядываясь в бегущую строку внизу экрана: «Прямая линия». Этот «Элихаль» в телевизоре вещал с такой самоуверенностью, словно был наместником самого Бога на земле. Он рассуждал о будущем страны с легким пренебрежением к логике. — Пенсионный возраст? Не смешите, он никогда не будет повышен, это исключено, — вещал он, едва заметно усмехаясь краешком губ. — Бензин? Забудьте, проблем с топливом никогда не будет, это вопрос государственной чести! Цири чувствовала, как внутри закипает привычное ведьмачье раздражение. Это была ложь, приторная и густая, как пережаренный сироп. Вдруг картинка сменилась. На экране появилось лицо простого мужика — обветренное, загорелое, с глубокими складками у рта. Он выглядел так, будто прошел через северные болота Каэдвена пешком. — У меня вот какой вопрос, — голос селянина дрожал от сдерживаемого гнева. — Я автолюбитель, плачу транспортный налог, четыре тысячи отдаю, а дорог нет! Совсем! У нас от федеральной трассы до поселка — одно направление, после дождя — сплошное месиво. Мы как отрезаны от мира… Мужчина продолжал перечислять беды, но Цири видела, как «Элихаль» на экране начинает вибрировать от сдерживаемого смеха. Его глаза сузились, превратившись в узкие щелочки, а плечи затряслись. Это был не смех человека, который сочувствует, — это был ликующий, циничный и глумливый хохот сытого хищника над добычей, которая посмела жаловаться. Наконец, чиновник подался вперед, явно наслаждаясь моментом всеобщего внимания. — А зачем вам, уважаемый, машины, если у вас дорог нет?! — выпалил он, и его голос сорвался на визгливые, издевательские ноты. — ГЫ-ГЫ-ГЫ!!! Студия взорвалась смехом — вымученным, подобострастным, отвратительным. Цири медленно, почти механически, поднесла ладонь ко рту, подавляя тошноту. — Ну и ну, — прошептала она в пустоту гостиной, и в её голосе не осталось ни капли утреннего веселья. — Какая знакомая порода… Она выключила телевизор. Экран погас, но мерзкий, сухой смех «Элихаля» еще какое-то время, казалось, висел в воздухе, смешиваясь с запахом остывших драников.                                                                               *** Цири с силой захлопнула дверцу холодильника, отгоняя неприятный осадок от телепередачи. Пора было переключаться на дела. Она прошла к комоду, где лежала её сумочка — вещь, которую она теперь берегла едва ли не так же тщательно, как свой меч в былые времена. Пальцы привычно нырнули в боковой карман. Кончики пальцев коснулись плотной, чуть шероховатой бумаги. Приглашение на афтерпати Ксении Ланской. Она вытянула его на свет: изящный дизайн, тиснение, статус — всё как полагается для тех, кто хочет чувствовать себя частью этой новой, блестящей реальности. Ланская... Владелица лейбла, женщина, чье имя в определенных кругах звучало как пароль. Цири уже успела собрать о ней достаточно информации: Ксения была из тех, кто умел создавать «лицо» бизнеса — стильное, современное, привлекательное для медиа. Она мастерски управляла студией звукозаписи, подбирала артистов, устраивала громкие презентации и умела подать любой продукт так, что публика замирала в восторге. Но за этой глянцевой оберткой, за всеми этими интервью и светскими выходами, скрывалась железная хватка и расчетливость, скрытая за маской успешной бизнес-леди. Однако Цири уже успела понять не только это: Ланская в этой игре была скорее «витриной». За всеми этими фестивальными сетками, гонорарами и контрактами отчетливо проступала тень Вольского. Этот промоутер-тяжеловес, «папа» доброй части сибирских артистов, не нуждался в публичности Ланской. Он действовал через неё, через её лейбл, используя его как ширму для своих куда более масштабных и грязных схем. Цири убрала приглашение обратно, чувствуя холодное удовлетворение. Изучение этой подковёрной политики давалось ей пугающе легко — гораздо проще, чем возня с теркой для драников или попытки укротить капризное тесто для блинов. Вспомнив Нильфгаард, Аэн Элле, и холодные, расчетливые ходы спецслужб королей Севера, — она невольно фыркнула. — Любители, — прошептала она, и в этом звуке было больше презрения, чем в любом заклинании. Эти люди даже не подозревали, в какие игры они играют, называя свои интриги «бизнесом». Она отошла к шкафу, где висела её новая «экипировка» для жизни в этом мире. Выбор пал на красивое летнее платье чуть выше колен — сдержанное, элегантное, идеально подходящее для «приличного общества», где стоит поскромнее, но и без изысков. Она уже потихоньку собрала целый гардероб под разные сценарии. Сейчас как раз будет встреча в ГПТНБ…                                                                               *** Цири спускалась по широкой улице Октябрьского района, чувствуя под ногами уже совсем привычный асфальт. Здание ГПНТБ вырастало перед ней своей монументальной громадой, приковывая взгляд к строгим линиям архитектуры. Вокруг царило оживление. Перед библиотекой шумели фонтаны, их прохладные брызги едва долетали до ступеней, освежая знойный воздух. У подножия монументов кучковались компании: скейтеры с грохотом штурмовали гранитные грани парапетов, а «попрыгуны» на самокатах бесстрашно взмывали в воздух, превращая пространство перед книжным храмом в стихийную площадку для трюков. Цири прошла мимо них, на мгновение задержав взгляд на охранниках вневедомственной охраны. Те бродили вдоль периметра, поправляя снаряжение, и лениво, почти для галочки, гоняли шумную молодежь. Скейтеры лишь на секунду замирали, с насмешливой ухмылкой наблюдая за вялыми попытками стражей порядка навести «порядок», и тут же возвращались к своим прыжкам, как только охранники проходили дальше. Это зрелище вызвало у Цири едва заметную ухмылку. Всё здесь казалось таким… мирным, почти игрушечным. Она одёрнула сумочку, и поправила платье. Ирония ситуации была в том, что все эти люди — охрана, подростки, спешащие в читальные залы студенты — даже не подозревали, что в паре метров от них проходит человек, чья биография могла бы затмить любой роман из фондов этой библиотеки. — Вы и не представляете, кто я такая, — подумала Цири, и тут же слегка усмехнулась.  Вообще-то она та, кем выбрала быть сама. Она могла выбрать себе другой мир, где стала бы… весьма высокопоставленной барышней, учитывая её навыки. Но её притянул чем-то именно этот, где всё так просто и одновременно сложно, и где она самая простая девчонка, каковой почти все её и воспринимают. И почему-то именно из этого мира она и не хочет уходить. Цири с силой потянула на себя тяжелую дверь, и в лицо ей ударил поток прохладного, чуть застоявшегося воздуха, напоенного запахом старой бумаги и полированного дерева. Шум скейтеров и приглушенный гул машин на улице мгновенно остались где-то в другом мире, словно их отрезало невидимой стеной. Она вошла в вестибюль, и тяжелые двери за её спиной отсекли мир, словно мембрана. Сразу стало тише, но это была не пустота, а густая, плотная тишина, пропитанная десятилетиями накопленных знаний. Воздух здесь был другим: прохладным, чуть суховатым, с отчетливым привкусом старой бумаги, книжной пыли и того специфического, почти стерильного запаха, который бывает только в местах, где время намеренно замедляют, чтобы оно не разрушало страницы. Пространство давило своим масштабом. Высокие, уходящие в полумрак потолки, массивные бетонные опоры, облицованные камнем, и широкие лестничные пролеты создавали атмосферу храма — монументального, холодного и равнодушного к суете снаружи. Свет падал сверху, рассеянный и неяркий, он медленно скользил по отполированному до блеска мраморному полу, в котором, как в темной воде, отражались фигуры редких посетителей. Всё здесь казалось застывшим. Едва слышный шепот голосов, доносившийся откуда-то издалека, лишь подчеркивал общую тишину. Цири ступала по этому полу, и её шаги — четкие, ритмичные — звучали здесь почти вызывающе громко, отскакивая от колонн и возвращаясь эхом. Она чувствовала себя хищником, зашедшим в чужую, выхолощенную среду, где законы улицы, политики и интриг уступали место законам каталогов и шифров. Игнорируя информационный стенд, чьи яркие цвета объявлений казались здесь неуместным пятном, она направилась в левое крыло. Коридор был бесконечно длинным, вытянутым, с чередой строгих дверных проемов, за которыми угадывались ряды стеллажей, уходящие в темноту коридоров-лабиринтов. Здесь пахло тишиной. Цири шла вперед, чувствуя, как монументальность здания пытается «обтесать» её, заставить идти медленнее, тише, подчиниться этому академическому ритму. Она прошла мимо массивных, темных дверей, за которыми просматривались смутные силуэты людей, склонившихся над столами под тусклым светом настольных ламп. Всё это было настолько далеко от её жизни, от всех этих «лейблов» и «промоутеров», что на мгновение она почувствовала себя призраком, бредущим по залам забытого королевства. Наконец, впереди показались лифты — холодные, металлические створки, закрытые наглухо, как и положено в этом месте, где каждый уровень был отдельным миром. Женщина возникла почти из воздуха, словно страж, дремавший в тени массивной колонны у лифтов. Её голос — резкий, сухой, пропитанный библиотечной дисциплиной — разрезал тишину коридора быстрее, чем Цири успела сделать следующий шаг. — Девушка, регистрация?! — бросила она, не сводя с Цири оценивающего, цепкого взгляда. Цири остановилась, чуть наклонив голову набок. Она привыкла к тому, что в её жизни всё решалось силой или умением убеждать, а не предъявлением каких-то бумажек на входе в коридор. — Какая ещё регистрация? — переспросила она, искренне недоумевая. Женщина в ответ лишь снисходительно усмехнулась, как будто столкнулась с очередным наивным посетителем, решившим, что монументальное величие ГПНТБ — это проходной двор. — Мда, — протянула она, перекладывая стопку папок. — Вернитесь, пожалуйста, в вестибюль. Сюда вход только по регистрации. Читальные залы, доступные для вас, начинаются прямо и направо. Цири на мгновение замерла, потирая подбородок. — То есть, я должна зарегистрироваться как читатель, чтобы пройти сюда? — уточнила она, прикидывая варианты. — Но профессор Старостин сказал мне, что надо пройти сюда и свернуть к лифтам налево, а потом… Женщина, услышав фамилию, смягчилась и махнула рукой: — А... Ну это другое дело, я вас сейчас проведу... Цири замолчала. Взгляд её скользнул по бесконечным стеллажам, уходящим вглубь левого крыла, а затем снова вернулся к холлу. Библиотека была колоссальной. Огромная, структурированная, хранящая в себе больше информации, чем любые архивы, к которым она привыкла. Если она хочет чувствовать себя в этом городе не гостьей, а своей, ей здесь нужно легализоваться. Глупо каждый раз упираться в охранников, когда можно иметь законный доступ к этим лабиринтам знаний. — Слушайте, а регистрация — это долго? — спросила она, даже не сделав попытки сдвинуться с места, чтобы женщина провела её «в обход». — Если очереди нет, минут пять, — ответила та, явно удивленная неожиданным вопросом. — Ну и, разумеется, если паспорт у вас с собой... Цири не стала тратить время на дальнейшие препирательства. Решение было принято. Она решительно развернулась на каблуках, и её шаги, теперь уверенные и ритмичные, вновь зазвучали по мраморному полу, ведя её обратно через весь вестибюль к стойке регистрации. Она подошла к высокому столу, за которым сидела молодая сотрудница, погруженная в монитор. Вокруг было удивительно пусто — никакой очереди. Цири достала паспорт, чувствуя на себе любопытный взгляд женщины у лифтов, которая всё еще наблюдала за ней, явно пытаясь понять, что у этой девушки на уме. В воздухе пахло порядком и бумагой, и Цири как-то словно кожей почувствовала, что этот «библиотечный» этап её жизни — не просто формальность, а верный ход.                                                                               *** Лифт, с тихим, почти неразличимым гудением, доставил Цири на второй этаж. Двери разъехались, и она шагнула в пространство, которое дышало совсем иным ритмом. Здесь не было той гнетущей пустоты, что внизу. Просторные коридоры были наполнены жизнью: из полуоткрытых дверей доносилось тихое шуршание страниц, мерный стук клавиш ноутбуков и приглушенный шепот студентов. Цири не тратила времени на раздумья. Она сразу выбрала нужный коридор, интуитивно следуя схеме, которую нарисовала в голове еще на подходе к зданию. Проходя мимо открытых читальных залов, она бросала быстрые взгляды на людей: вот девушка, с головой ушедшая в чтение тяжелого фолианта, делающая пометки в блокноте; вот парень, обложенный тетрадями и гаджетами, чье лицо светилось сосредоточенным напряжением. Всё это казалось таким далеким от её привычных будней, но в то же время — таким необходимым для того, чтобы закрепиться здесь окончательно. Она остановилась перед нужной дверью, глубоко вдохнула и вошла. Внутри помещение оказалось довольно светлым. За массивным столом, заваленным странными справочниками и стопками каких-то рукописей, сидел мужчина. На вид ему было лет 37–38, не больше. Цири на секунду замерла, с трудом подавив удивленный прищур. Где-то в глубине её памяти, еще с времен Оксенфурта, жил четкий образ профессора: обязательно сухонький старичок, в потертом твидовом пиджаке, с неизменным пенсне на носу, которое он вечно поправлял, и, возможно, с белым халатом, в котором, как ей казалось, «настоящие ученые» должны ходить даже в туалет. Старостин же полностью разрушал все эти стереотипы. Перед ней сидел крепкий, подкачанный мужчина в модной синей рубашке. Верхние пуговицы были расстегнуты, открывая полоску загорелой кожи, рукава небрежно закатаны до локтей, демонстрируя предплечья, которые явно знали толк в спортзале, а не только в перелистывании манускриптов. Никаких очков, никаких признаков профессорской академичности, к которой она готовилась. Скорее, он походил на успешного предпринимателя или инструктора, который решил сменить обстановку и уйти в науку о древних языках. Цири почувствовала, как уголки её губ дрогнули в усмешке. «Ну надо же, — подумала она, — сколько же поверхностной шелухи набралась я в голове». Она привыкла видеть силу в мечах и политических интригах, а здесь, в стенах библиотеки, человек воплощал другой вид силы — интеллектуальный, но при этом выглядел как тот, кто может за себя постоять и за пределами кабинета. — Профессор Старостин? — голос её прозвучал ровно и уверенно, без тени той робости, которую обычно испытывали перед ним студенты. Старостин поднял глаза от бумаг, и в его взгляде, внимательном и цепком, Цири сразу узнала ту же «породу» людей, что и у тех, кто умел просчитывать ходы наперед. Он не был похож на затворника-библиотекаря, и это открытие только подогрело интерес Цири к предстоящему разговору. — Да, я, — спокойно подтвердил он, отрываясь от бумаг. Взгляд его был цепким, изучающим, лишенным той академической рассеянности, которую Цири ожидала увидеть. — Ирина Эдуардовна? Цири едва не рассмеялась. «Ирина Эдуардовна» — имя, ставшее её прикрытием, всё еще звучало для неё чужеродно, странно, почти как насмешка над её адаптацией к современному русскому ФИО «Цирилла Эмгыровна». Она подавила усмешку, превратив её в легкий, формальный кивок, и решила не тратить время на светские расшаркивания. В мире, где она выросла, долгие предисловия стоили слишком дорого. Она сделала шаг вперед и произнесла четко, выверенно, с той самой гортанной глубиной, которой не встретишь в современных лекционных залах: — Wītodlīce, ic hit eom! And ic cōm tō ēow sylfum. Эффект был мгновенным. Папка с документами, которую Старостин держал в руках, с глухим стуком упала на пол, разметав листы по ковролину. Профессор замер, его лицо вытянулось, а взгляд, еще секунду назад аналитический и спокойный, теперь был полон чистого, неподдельного ошеломления. Он медленно наклонился, поднял папку, но не отвел глаз от Цири, словно пытаясь понять — не галлюцинация ли перед ним. — Hwær... hwær leornode gē swā tō sprecanne?! — вырвалось у него, но тут же, споткнувшись о собственное волнение и академическую привычку к безупречности, он поправился: — То есть... h-hwær leornedon gē swā tō sprǣcenne? Цири позволила себе едва заметную улыбку. Она видела, как он пытается «подстроиться», как его лингвистический мозг лихорадочно перестраивается на архаичный лад. — Не «leornode» и уж точно не «sprǣcenne», — отчетливо произнесла она, чуть наклонив голову. Каждое её слово падало в тишину кабинета веско, как монета в ладонь. — Слушайте внимательно: «Hwǣr leornodon gē swā tō sprecanne?» Она выдержала паузу, наслаждаясь тем, как меняется выражение лица Старостина — от шока к восхищению, смешанному с профессиональной жадностью. Прищурившись, она добавила с той самой ироничной мягкостью, которая всегда помогала ей обезоруживать учителей: — Ic lange leornode. Līcaþ ēow se wæstm, lārēow? Старостин медленно опустился в кресло, совсем забыв про рассыпавшиеся бумаги. Он выглядел как человек, который всю жизнь искал следы исчезнувшей цивилизации и вдруг увидел, как эта цивилизация сама вошла в его кабинет, улыбается и поправляет его произношение. — Потрясающе... — прошептал он, и в этом слове не было дежурного восторга, только искреннее изумление человека, столкнувшегося с чем-то за гранью допустимого. — Что за... Он замолчал, глядя на неё так, словно она была не просто посетительницей, а ожившим манускриптом, который он не смел даже надеяться расшифровать. Цири осталась стоять, скрестив руки на груди, абсолютно спокойная. Игра началась, и правила теперь диктовала она.                                                                               *** Цири смотрела на Старостина, который всё еще сидел с приоткрытым ртом, и в душе у неё разливалось странное, почти пьянящее чувство превосходства. Это было даже забавно: целый профессор, титулованный декан, человек, посвятивший себя и свою личность филологии, спотыкается на каждом втором звуке, допуская ошибки в элементарных глагольных формах. Для неё же этот язык был не набором сухих правил из пыльных учебников — он был живым, текучим, частью её самой с тех самых пор, как она начала говорить. Впрочем, она отдавала себе отчет: он ошибается от шока. Редко кому доводится встретить живого носителя того, что все вокруг считают лишь музейным экспонатом. Но всё же, контраст был разительным. Ей, пришедшей из другого мира, «современные» языки — с их упрощенной грамматикой, короткими фразами и странными заимствованиями — давались с пугающей легкостью. Она впитывала их, как губка, почти не замечая усилий. А вот «современным людям», как бы они ни старались, архаичные наречия давались с таким скрипом, будто они пытались разгадать шифр, написанный на другом языке мироздания. Цири едва заметно усмехнулась про себя, чувствуя себя настоящим лингвистическим демиургом. Она владела ключом к той двери, которую Старостин пытался выбить плечом уже много лет. «Что же, — подумала она, прикидывая перспективы, — кажется, я только что нашла себе отличную вторую работу.» Однако профессор, кажется, впал в настоящий ступор. Он продолжал смотреть на неё с таким выражением, будто она только что спустилась с небес на золотой колеснице. Цири это начинало утомлять. Она, конечно, многое повидала в своих странствиях между мирами, но превращаться в экспонат для пристального изучения ей не хотелось. «Лишь бы только он рот уже закрыл», — пронеслось в голове. Конечно, она не инопланетянин в привычном понимании этого слова... хотя, если вдуматься, учитывая её историю, порталы и все эти межпространственные прыжки, понятие «инопланетянин» становилось донельзя относительным. Она слегка кашлянула, возвращая Старостина в реальность, и её взгляд стал более деловым, возвращая профессора с небес на землю — в его уютный, заставленный книгами кабинет. Старостин медленно выдохнул, потирая лицо ладонями, словно пытаясь стереть остатки наваждения. Он снова стал похож на декана — собранного, анализирующего, быстро переключающегося с режима «изумление» на режим «деловая беседа». — Итак, вы даже не учились на кафедре филологии, Ирина Эдуардовна... — наконец произнес он, внимательно вглядываясь в её лицо, пытаясь найти хоть какой-то подвох. — Слишком вы уникальный человек для того, чтобы просто писать колонки в местной прессе. Цири пожала плечами, приняв максимально естественный, «земной» вид. — Я всегда хотела стать журналисткой, Николай Сергеевич, — ответила она с обезоруживающей прямотой. — Я на неё училась, я ей и стала. А это... не знаю, как вам сказать. Знаете, когда чем-то увлекаешься до крайности, просто в край, вживаешься в роль, создаешь для себя эти самые миры... играешь в ролевые игры... я немного заигралась. А теперь есть возможность применить это на деле. Профессор усмехнулся, уже полностью придя в себя. Он выпрямился в кресле, его подкачанные плечи расправились, и он снова стал тем уверенным в себе мужчиной, которого Цири увидела при входе. — Ещё какая возможность, — ответил он, уже с явным профессиональным азартом. — Я думал, Феликс изрядно преувеличил, когда описывал наши перспективы. Но нет, ваш уровень владения языком Беовульфа превышает все разумные пределы, которые я привык ожидать от лингвистов нашего сибирского мегаполиса. Цири, чувствуя, что взяла верный тон, расслабленно откинулась на спинку стула, всем своим видом показывая, что эта тема для неё — сущий пустяк. — Скажем так, образовательный курс «Old English Newsletter» от Техасского Университета для меня не оказался проблемой, — вальяжно промолвила она. — А вообще, чтобы по-настоящему привыкнуть к звучанию, лучше всего долго слушать, как читает древнеанглийские тексты профессор Майкл Дроут... Произнося эти имена, Цири про себя едва сдержала ироничную улыбку. Она понимала, что для Старостина Дроут — это академическая икона, вершина, к которой стремятся лучшие умы. Для неё же это был просто «хороший источник». Она знала, что ни один профессор в этом мире, даже самый титулованный, не сравнится с тем, кто впитывал эти диалекты с колыбели, кто слышал их в тавернах, при дворах и на полях сражений, кто жил ими в Цинтре, Редании и Темерии. Дроут был теоретиком, а она — носителем самой сути, которую нельзя выучить по учебникам. Старостин замер, услышав упоминание Дроута. Его глаза блеснули — это было признание «своего». — Дроут... — благоговейно повторил он, и Цири увидела, как он окончательно перестал воспринимать её как «девушку с улицы». Он подался вперед, в его взгляде читалась не просто заинтересованность, а готовность к работе, которая могла изменить многое. Цири поняла: крючок заглочен полностью. Теперь вопрос был лишь в том, насколько глубоко она «втянуться», не раскрывая того, что за её «блестящим образованием» скрывается не техасский курс, а нечто гораздо более древнее и опасное.